В общем, снимают хату, заключают даже договор об аренде. Дают в газету объявление о продаже, находят купца и берут у него залог, потом мотают. Но нужно, чтобы квартира знакомая была, чтобы у них документы на неё были на руках. А дальше вообще делать нечего — всё уже отработано, отлажено. Вот сейчас ищут как раз в Москве квартиру для такой операции. Кстати, не знаю ли я чего-нибудь подходящего? А чего тут знать? Вот она квартира, берите, продавайте, я полностью — за.

Лёха говорит — нет, с тобой нельзя. Ты и так нас выручил, мы тебя впутывать в это не будем. Ни за что. Давай лучше пиво дальше пить. А про то, что мы рассказали — забудь.

А я что, хуже других, что ли? Ничуть не хуже. Я тоже, может, хочу их ящиком «Старопрамена» угостить. Квартира моя — что хочу с ней, то и делаю. Захочу — вообще подарю её кому-нибудь.

— Но только, смотри, Серёга, мы тебя нисколько не заставляем. Ты сам предложил.

— Конечно, сам. Никто меня не сможет заставить. Просто я сам решил.

— Тогда лады. Но ты ещё подумай до завтра, а то утром проснёшься, испугаешься и передумаешь.

И я, действительно, немного испугался утром, и хотел передумать, но тут вспомнил, что уже обещал Алёнке три лимона. Ну а тогда, раз так, значит так. Будем продавать. Немного страшно, конечно, но ведь моя задача совсем простая — официально сдать им хату, потерять документы на неё, а потом прийти, удивиться, что там живут другие люди, и вызвать милицию. Ни к чему не придерёшься — я вообще пострадавший получаюсь. А сделка незаконная, так что квартира моя остаётся в любом случае.

Мне и делать ничего особо опасного не придётся, просто помочь им немного. Короче, и сомневаться не надо, тем более, что я сегодня уже позвонил Дэну и подтвердил своё решение. Лучше надо думать, куда деньги можно потратить. Тут уже всё полностью от меня зависит, чтобы правильно распорядиться. И Алёнка не сможет сказать, что, если мужчина недоволен тем, как одевается жена, то он должен сменить ей гардероб. Сменим и не раз. В Китай можно будет съездить, посмотреть, что за страна такая.

Суна совсем развезло. Мне кажется, что он поёт свою Шань шан на мотив «Во поле берёза…».

Надо, наверное, идти. Обуваюсь в прихожей и замечаю, что половина кухни заставлена пустой посудой — шампанские и водочные бутылки. Мощно мужик закувыркался. Но мне сегодня сидеть с ним некогда, нужно бежать, и я прощаюсь. С трудом отрываю Суна от разговора со стариком — он ему втолковывает о дружбе Старшего брата и Младшего брата, двух великих братьев, которые в душе не разлей вода. Сосед слушает чужую речь и согласно кивает.

Заказали мне кучу икон в Троице-Лыково. Звоню Георгий Семёнычу и начинаю зачитывать ему список. Спаситель — сорок штук, Казанская — сорок, венчальные, Пантелеймон (хорошо берут жёны алкоголиков), Николай, Утоли моя печали, Сергий Радонежский — все по двадцать, остальные по десять штук и три тысячи маленьких складней.

— Это, Серёга, мне некогда. За складнями заезжай ко мне, бери. Иконы потом отвезём. Всё, я дома.

Голос странный. Шепелявит немного, неужели опять сорвался Георгий Семёныч? Да, так и есть. Я заезжаю к нему и отправляюсь сначала за пивом — две здоровые авоськи по десять в каждой, ручки режут пальцы. Некоторое время сидим, болтаем. Потом отправляюсь назад, надо ещё в Котельники заехать на всякий случай, может у них «Живый в помощи» закончились.

Никак не могу выехать из двора — руль выворачивается куда-то на сторону. Ставлю руль прямо и качусь с горочки. Сначала падает велосипед, а потом я на него, постиранными джинсами прямо по цепи проехался, все в чёрном масле теперь.

Я вот сейчас сяду и поеду, всё равно поеду. Мне нужно заехать в Котельники, значит, заеду. Приятное такое упрямство поднимается, азарт — доеду или не доеду? Ну, значит всё-таки нажрался. Ну и что, нажратому даже лучше — не замечаешь, как время летит. Оно, время, немного тормозится в те минуты, когда снова поднимаешь упавший велосипед, видишь близко лица прохожих, мусор на асфальте, свои руки, упавшую кепку, а потом опять всё сливается в мелькающие пятна, в смазанную, движущуюся картинку.

Мне-то что — крути педали, рули рулём. Меня-то это всё, про что твердил Георгий Семёныч, считай, и не затронет. У меня сбережений всё равно никаких нет. Как раз купил плитку в новую квартиру, остальные рубли проели. Поэтому мне если и напиться, так за компанию разве что. Ну ахнут деньги в очередной раз, ну и что, у меня от этого инфаркта не будет. А свои три миллиона я всё равно ещё не получил.

Доехал я всё-таки до церкви, заявился к старосте — там тётенька такая, Татьяна Валерьевна, у них староста была — улыбаюсь. Выполнил я всё же свою задачу — доехал, привёз складнички.

— Иди, Серёжа, домой, проспись. Выбрал тоже момент. Мне бы самой сейчас пьяной напиться, а придётся до утра сидеть теперь. Уйди, говорю, с глаз долой.

— Знаете, сейчас самое время, Татьян Валерн, складнички вам у меня купить побольше, начать продавать и постепенно ликвидировать, так сказать, это… все последствия этого будущего печального происшествия в масштабе…

— Ты уйдёшь отсюда, идиот пьяный? Я по-доброму сказала, сейчас вызову охранника. Ты чё, ничего не понимаешь, что ли, что делается? Всё, давай, иди с Богом.

— Хорошо, я иду. Иду домой, буду спать. Всего доброго. Ухожу. И желаю вам…

— Иди-и.

Дэн купил какую-то дорогущую краску для волос и выкрасился в белый цвет, под блондина. Это нужно было сделать перед тем, как сфотографироваться на новый паспорт. Они с Лёхой уже связались с мужиком, который делает паспорта, обо всём договорились. Я немного побаивался всё же, мучился от того, как я буду врать в милиции, отвечать на их каверзные вопросы. У меня зародилась надежда, что слухи о грядущем обвале рубля помешают исполнению нашего плана. Но рубль не обвалился, слухи забылись. Всё шло гладко и по плану. Оформлялись паспорта. Они нашли себе какое-то другое жильё, чтобы не привлекать лишний раз внимания моих соседей.

Я побаивался, но и ждал этих денег. Георгий Семёныч засел у себя дома и наплевал на все дела. Опять совершился очередной поворот в его судьбе, на этот раз вызванный холодным осенним ветром. Георгий Семёныч сорвался, и это теперь надолго. С деньгами наступила напряжёнка, но тут очень удачно подвернулась возможность получить комиссионные с продажи газовых пистолетов. Как раз вовремя.

Дэн так поднялся с прошлого года — куртка, «Winston», все дела, а газовика нет, даже самого паршивого. Дэну с Лёхой, вроде, как положено иметь при себе что-то стреляющее хоть для престижа. Они меня спросили, а Витька — мой бывший одноклассник — как раз продать две штуки хотел — свой и отцовский.

Я их и свёл. Алёнки с тёщей не было дома, мы у нас и собрались. Ребята повертели пистолеты в руках, пощёлкали курками.

— А они зарегистрированы?

— Отцовский нет, а мой был зарегистрирован. Ничего, скажу, что на даче потеряли, они особенно к таким вещам не должны придираться.

— Нам-то как раз не зарегистрированные нужны. Сколько?

— Ну, как договаривались, по семьдесят долларов каждый.

И ладно, отдали деньги, взяли стволы, по пачке патронов, разошлись. Витька домой, а мы к метро — с Дэна пиво причиталось помимо комиссионных. Да и какие уж там комиссионные — десять баксов, как от Ивана с Пань Пэном. Но с другой стороны — хоть что-то, если с церквями всё так плохо.

Хорошо, что я свою десятку дома оставил, а то, наверное, пропала бы. Купили «Рэд Була» банки по четыре, он так по мозгам дал, что пошли пробовать пистолеты сразу, как они стреляют. Стемнело уже. Я их отвёл в глухой тупичок во дворах, пусть убедятся, что пистолеты исправные. Они и высадили по обойме в воздух. Глядеть весело — из стволов пламя видно, по асфальту гильзы подскакивают. Они палят, а я улыбаюсь, мне хорошо так стало от этого красного быка и от стрельбы, весело.

Потом вижу — передо мной автоматчик стоит и говорит что-то. Я только уж после понял, что когда тупичок-то выбирал, не сообразил, что окна ментуры на него выходят, даже в голову не пришло. Так что мы у них, считай, под самым носом грохот подняли.

Положили лицом на машину, обыскали, потом отвезли. Сяопина с Лёхой в обезьянник на ночь посадили, а меня сразу к оперу, потому что я сказал, что это я продал. Спросили, где я их беру, пистолеты, для продажи. Я им начал гнать про попутчика в поезде, фамилию даже выдумал.

Опер, видно, понял две вещи — во-первых, что я вру, а во-вторых, что я всё-таки не гожусь на роль торговца оружием. Сначала, вроде, даже по рёбрам пару раз въехал кулаком, чтобы я всё рассказал, а потом махнул рукой.

— Поедем сейчас к тебе домой. Если хоть один ствол найдём ещё, то всё.

Дверь открыла тёща. Грустно смотрела на меня, на ментов, один из которых был с автоматом.

— Раньше сам домой приходил, теперь под дулом пистолета приводят. Иди, Алён, полюбуйся на красавца.

Опер посмотрел на эту картину и махнул рукой.

— Проспишься, а завтра чтобы к одиннадцати был в отделении. Понял?

Назавтра я столкнулся у входа в отделение с Витькой. Его вызвали по телефону, обнаружив в картотеке, что один пистолет зарегистрирован на него. Витька был абсолютно спокоен, в сумке у него уже лежала бутылка «Абсолюта». Вошли в кабинет к грустному, усталому оперу.

— Ну что орлы будем делать с вами? Зачем продавали газовое оружие?

— Да мы студенты, понимаете. Стипендии на сигареты не хватает.

— А мы что рыжие, что ли? Деньги, что ли, лопатой гребём? У нас тоже зарплата — не разгуляешься. — Создавалось впечатление, что они читают свои роли по бумажке. Бутылка появилась на столе с неожиданностью нового персонажа в старой, известной пьесе.

— На, забирай свои пужалы и больше ими не торгуй. — И патроны тоже отдал.

На улице Витька купил мне баночку пива.

— Здорово у нас получилось. Я их вчера продал, а они опять у меня. Надо опять покупателя искать. Хочешь, тебе один отдам? На, держи.

Мы пожали руки и разошлись. Я продал свой через три дня за шестьдесят долларов и полтинник торжественно вручил жене. Чтобы не сердилась, когда меня пленного приводят, — это же для семейной пользы.

Дэн встретил меня в институте и начал наезжать. Вам, говорит, наверное, отдали назад стволы. Я говорю, что нет, мол, даже ещё по рёбрам немного настучали. А с Витьки штраф взяли. Но Дэн мне всё-таки не поверил.

— В общем ты нам сто сорок баксов просрал со своим тупичком укромным. Так что из твоей доли вычтем.

В последние дни, после того, как я побывал в милиции, мне что-то совсем расхотелось квартиру продавать. Миллионы — это, конечно, хорошо, но врать в ментуре, как я понял, у меня не то чтобы не получается, а просто они мне почему-то не верят. А если вскроется, то это — в тюрьму пойдём. Даже, может, и не пойдём, а вот квартира точно пропадёт.

Они-то скроются, их по другим паспортам будут искать, а я останусь всю эту кашу расхлёбывать. И ещё сто сорок баксов вычтут. Я решил воспользоваться моментом, чтобы увильнуть от этой затеи, сказал, что если доверия между партнёрами нет, то и дело затевать не стоит.

— Как это затевать? Оно уже всё давно затеялось. Паспорта, знаешь, сколько стоят нам? Нет, дружище, отказываться уже поздно. Всё уже. Просто так не получиться всё свернуть.

— Документы вам на следующий раз понадобятся.

— Не, я тебе говорю, ты даже и не думай об этом. Тут уже люди подключились серьёзные.

Чего гонит? Видно же, что глаза грустные, что не мне отчитываться, а ему придётся перед своими серьёзными людьми. Пошёл он куда подальше.

ОФИС

Раньше все эти работы, на которые я устраивался, как-то сами собой всплывали, а сейчас пришлось покупать газеты с объявлениями. Сходил в гербалайфную контору, ещё в одно место — примерно то же самое. Потом, к октябрю попал на собеседование в фирму, где требовались дистрибьюторы.

В железной двери глазок, за ней охрана — человека три-четыре постоянно в предбаннике — а дальше офис. Офис — место, где с утра и ближе к вечеру толчётся куча энергичных (по крайней мере с виду) молодых мужиков в костюмах, галстуках и начищенных ботинках. В офисе есть ещё и кабинет главного менеджера, перед ним проходная комнатка с секретаршей, ещё там есть несколько складов, зальчик для общих собраний. Всё это, пропахшее мужским потом, крашеными стенами, картоном и мокрой одеждой, по своему внешнему виду напоминает какую-нибудь лыжную базу или помещение спортивной секции. Правда, на лыжных базах не сидят красивые секретарши и охранники со сломанными носами, не шелестят каждый день такие толстые пачки денег, и никто никогда не увидит на лыжной базе столько выбритых и причёсанных молодых людей в галстуках.

Секретарша цветёт за своим столом, потому что каждый проверяет на ней свою дистрибьюторскую неотразимость. Каждый считает своим долгом два раза в день — утром и вечером, — опираясь костяшками пальцев о секретарский стол, чуть наклониться к ней так, чтобы она не слишком морщилась от густого запаха «афтешейва», и, вонзив в её глаза свой взгляд, поиграть голосом: «Ты сегодня просто неотразима, Олечка». Оля гортанно смеётся.

Меня уже, вроде, приняли на работу, по крайней мере, объявили об этом после собеседования, но в чём она будет заключаться, так и не объяснили. Сказали сбрить бороду и приходить на следующий день в костюме. Это и ежу, в общем-то, было понятно, что без него не обойтись, — другой формы одежды я ни на ком не увидел. Пришлось звонить Витьке, одалживать его свадебный, немного коротковатый пиджак и чуть лоснящиеся на заднице штаны.

— Как ты на свадьбе успел его так износить?

— Так это ещё отцовский.

В костюме Витькиного папы я мотался на следующий день с моим инструктором по Москве и наблюдал, как он продаёт всем подряд наборы ручек. И продал он их бешеное количество — два картонных ящика по сто наборов в каждом. Мне бы так раньше иконки втюхивать.

На этой работе это называлось не втюхивать, а впаривать. Втюхивать — наверное, это слишком просторечно для дистрибьютора.

А через три дня стажировок меня выпустили в город одного, и я принёс домой тридцать тысяч. В университете взял академический отпуск. Только вот с матерью надо как-то объясниться.

Минута опоздания — галочка. Три галочки — уволен. Нельзя быть грустным, медленным, мятым, непричёсанным, пьяным, сутулым. Нужно быть активным, алертным, весёлым, общительным, и хорошо выглядеть.

Войдя в офис нужно громко и весело приветствовать окружающих, подмигнуть Олечке или Наташе, смахнуть пыль с ботинок, пару раз от души стукнуть по боксёрской груше в зальчике и с нетерпением ждать собрания.

После собрания получить товар, уже с трудом сдерживая нетерпение в очереди за ним, расписаться и бежать в город, где тебя ждут сотни людей, обречённых купить то, что ты им предложишь.

Вечером, вернувшись в офис, нужно сдать деньги, попрощаться с секретаршей, товарищами, ещё раз пройтись щёткой по ботинкам (уже больше по привычке) и свободен до завтра.

Работа, конечно, не самая душевная, но есть настоящая перспектива быстро подняться. Так что есть из-за чего корячиться, не жалко, что ноги вечером гудят. Иногда так гудят, что стоять невозможно, зато стал виден горизонт, стало как-то яснее жить.

Товар я получал, впаривал, вроде, нормально, деньги сдавал не хуже других, но комплименты и весёлые приветствия у меня не выходили. Трудновато вызвать одобрительный гортанный смешок у избалованной вниманием девушки, если пиджак Витькиного папы узок в плечах и манжеты рубахи вылезают на полную длину из рукавов, слишком уж акцентируя на себе внимание.

Деньги я попросил взаймы у Георгий Семёныча.

— Что, костюм со штиблетами нужен? Вон, бери, сдавай тысячу маленьких складней и все деньги себе забирай. Сходи только за пивом сначала.

— Я потом постепенно отдам.

— Ла-адно, кончай. Свои люди. Беги быстрей.

В эти дни я толкал товар, выбирая маршрут так, чтобы он пролегал мимо знакомых церквей, в одну по дешёвке сдал эти живые помощи, и в воскресенье мы с Алёнкой пошли в магазин. А в понедельник я заявился в офис в чёрном костюме с красивым жёлтым галстуком. На утреннем собрании, когда все встали кругом и в середину вышел главный менеджер, меня выпихнули к нему.

— Кто говорит, что время чудес прошло? Кто докажет мне, что оно действительно прошло, тот получает бонусные сто тысяч. Сто тысяч получит тот, кто докажет мне, что наша компания, что наша работа не может делать с людьми чудеса. То, что люди покупают каждый день кучу ненужного им китайского дерьма, — это не чудо, это наше умение. То, что вы приносите домой реальные бабки в то время, когда все исходят соплями, — это тоже не чудо. Но то, как изменился этот человек, которого ещё две недели назад я видел в бороде и маминой кофте, то, как он изменился, придя работать к нам, — это настоящее чудо. — Менеджер сделал паузу и отступил на пару шагов назад. — А значит что? Значит, мы все волшебники, да?

— А-а-а, — все орут изо всех сил.

— И мы будем сегодня волшебно работать, да?

— А-а-а.

— Тогда все в город, и покажите мне волшебную работу.

У меня, как, наверное, у всех людей, было два родителя, четыре прародителя, восемь прапрародителей и дальше в геометрической прогрессии. Я хочу сказать, что у меня было два деда — портрет одного висел в моём доме, а портрет другого не висел. И этот другой дедушка был совсем не революционным, а обычным.

Этот дед пахал землю, потом был раскулачен, отправился в Среднюю Азию и работал там на железной дороге до самой пенсии. Когда его призвали в армию, он выселял чеченчев из Чечни, воевал в Манчжурии и привёз домой в качестве трофея печатную машинку и пряник для моего отца. В сорок восьмом он пережил ашхабадское землетрясение, когда из ста тридцати тысяч человек, населявших этот город, погибло сто десять тысяч.

В начале восьмидесятых город тряхнуло ещё раз, но очень слабо. После первого толчка все высыпали из дома на улицу, потому что второй толчок обычно бывает сильнее. Это была середина дня, дети были в школе, взрослые на работе, и дед оставался дома один. Люди, собравшиеся во дворе, заметили, что нашего дедушки нет, и Дурды — молодой парень, который жил по соседству, поднялся к нему, чтобы узнать, не стало ли плохо старому человеку.

А старый человек был занят тем, что лакировал стул. Стул утратил свой вид от долгого употребления, и его нужно было заново отлакировать, чтобы он выглядел достойно. Когда Дурды, говоря, что опасно оставаться дома во время второго толчка, стал звать деда на улицу, тот отказался. «Ты видишь, я работаю, — ответил он, — закончу, тогда пойду куда угодно».

Это семейное предание рассказывала моя тётка. Она рассказывала его несколько раз, и история запомнилась мне. А теперь она иногда всплывала у меня в голове. Если бы мне сказали, что в ближайшее время мне упадёт на голову потолок или кирпич с крыши, или меня собьёт машина, или я умру от неизлечимой болезни, то я бы не стал продолжать делать то, чем я занимался. Я бы сразу перестал впаривать товар на улицах или иконки в храмах, учить китайский, ремонтировать новую квартиру, жить вместе со своей женой и тёщей. Если из моей жизни убрать завтра, которого ещё нет, и которое, ещё неизвестно, наступит ли вообще, то жизнь теряет абсолютно всякий смысл.

Если бы у меня отняли завтра, то что бы я сделал? Не знаю. Может быть, попытался разыскать Монгэ Цэцэк? Нет, вряд ли. Может быть, взял бы дочку и отправился куда-нибудь на поезде? Может быть, купил бы пива «Старопрамен»? Да что гадать, когда от будущего не отвяжешься, оно держит меня на коротком поводке. Плохое ли, хорошее — никакой разницы, на него надо работать, а оно всё время отодвигается.

Я уже почти что живу в светлом будущем, потому что в настоящем всё как-то не так. Настоящего у меня нет. Не дай Бог ещё какого-нибудь психоаналитика почитать, Фрейда-Юнга какого-нибудь, так окажется, что за тобой ещё и куча хвостов из прошлого волочится.

Дэн этот тоже не может отвязаться со своей афёрой. Приходил, караулил у двери вместе с каким-то мордоворотом. Пугали опять, но, правда, не тронули. Да и пугали-то слабо. Дэн вообще стоял тихий и скукоженный какой-то, больше вдаль глядел, наверное, не главный он там у них. Мордоворот один и выступал, угрожал ужасными расправами. Надо замок на двери сменить в новой квартире, а то ключи у них остались. Сам-то я отбрешусь, если они уж совсем наезжать станут, а вот за Алёнку страшно немного — возьмут ещё, наймут какого-нибудь идиота, чтобы обидел её.

Ладно, всего не передумаешь, да и вообще лучше не думать, а мечтать. Даже не мечтать это называется, а планировать дальнейшую жизнь. Буду просто нормально работать на новой своей работе, зарабатывать приличные деньги, потом стану там уже инструктором, потом открою свой офис и найму себе полсотни таких же дистрибьюторов. Потом опять, наверное, восстановлюсь в университете.

Будут бабки, тогда и съездить можно в какое-нибудь путешествие — хоть в Сибирь, хоть на Камчатку, куда меня звал тот парень, хоть в Китай.

Когда Алёнка первый раз не пришла ночевать домой, то самым безобразным мне показалось то, что тёща явилась свидетелем всего этого. Провести ночь в тёщиной квартире, когда жена осталась Бог знает где и с кем — это самое неприятное, что только можно придумать.

И я стал жить в новой, ещё не отремонтированной квартире. Потом туда постепенно перебралась и Алёнка с дочкой, перевезли кое-какую мебель. Вовремя мы стали жить отдельно, потому что стыдно, когда кто бы то ни было слушает семейные скандалы. Дэну я сказал, что теперь уже никак не получится с продажей, раз жена здесь живёт. Да и за Алёнку поменьше стал беспокоиться, что её обидят, потому что вообще стал ко всему относиться равнодушнее. Это просто была защитная реакция такая, я читал об этом. Когда говорят, что я, мол, тебе, дураку, изменила, то начинаешь всё воспринимать легче, чтобы не сойти с ума. Это всяким домохозяйкам на Западе делать нечего, так они за судьбу китов в Ледовитом океане переживают или тревожатся за судьбу детей в Нигерии.