Право безумной ночи

— Лежи спокойно, в палате есть душ, привезут одежду — попробуем помыться. — Медсестра вздыхает. — Надо же, такие сыновья у тебя взрослые.

— Ага.

— Красивые парни. Тяжко с ними пришлось, без отца-то?

— А что, заметно, что без отца?

— Да не то чтоб заметно, но понятно. Ведь был бы у тебя хоть какой-никакой завалящий муж, разве б позволил он тебе довести болячку до такого состояния?

— Да мужья тоже разные бывают.

— Ну, такая, как ты, разного бы не потерпела. Так, сейчас щипать будет, терпи!

Колени словно огнем загорелись, и я зашипела.

— Ну а что ты хотела? Зато всякая зараза мигом умерла. Лежи, сейчас перестанет так щипать. Давай карточку заполним, потом анализы возьму. Попало из-за тебя мне сегодня от Семеныча — но и поделом, конечно…

— Это такой, с голосом, как из бочки?

— Да. Повезло тебе — если сам Семеныч будет оперировать, встанешь на ноги, тут уж гарантия. К нему ведь на операции в очередь за год записываются, отбою нет от больных. И то сказать — такой врач один, может быть, только и есть, руки золотые, волшебник. Конечно, он не всех оперирует, физически бы не смог всех, но экстренные случаи он берет сразу, если очень сложные, а у тебя как раз такой случай и есть, так что лежи спокойно, теперь ты в надежных руках. Семеныч работает без брака, это все знают.

— Он главврач?

— Нет, когда ему этим заниматься — с такой нагрузкой-то, страждущих полное отделение, и плановых, и ургентных, некогда ему. Еще и других обучает, к нему в интернатуру попасть чтоб, люди взятки предлагают, чтоб ты знала, да только он себе сам учеников выбирает. Он заведующий хирургическим отделением, и для пациентов лучшего врача не надо, но к персоналу совершенно безжалостен, как видишь. Сейчас надо тебя на каталку переместить, но сама-то не сможешь, а одна я тебя не перетащу, подождем твоих. Давай пока с карточкой управимся, пока суд да дело. Фамилия, имя, отчество, год рождения?

— Паспорт в сумке, возьми да перепиши.

Я не хочу разговаривать. Я думаю о том, что скажет Марконов, узнав, что я здесь. И что он скажет, если узнает, как я здесь оказалась. Ведь если бы я умерла, мне было бы все равно, что скажут друзья и знакомые, но теперь-то всяко нет.

— Мам, мы тут вот…

Денька берет меня за руку, я тяну его к себе, и он подставляет мне макушку для поцелуя.

— Давайте переместим ее на каталку, ребята, — надо в палату перевезти.

Они втроем поднимают меня с кушетки и кладут на каталку.

— Вот и ладно, — медсестра кивает. — Так, забираем бумаги, анализы я у тебя в палате возьму. Давайте-ка, ребята, перевезем ее в палату, там я ее переодену, а вы шмотки домой заберете.

— Мам, ты голодная? — Матвей обеспокоенно смотрит на меня. — Мы ничего не привезли, а ты…

— Ничего, сынка, я же обедала. Вы там супчик поешьте, я днем сварила.

— Перед тем как уйти с моста прыгать? — Матвей хмурится. — Вот в этом вся ты. Главное, чтоб мы были в шапочках и ели суп.

Я не могу сейчас с ним препираться. Я вообще не хочу ни с кем разговаривать. Мысль о том, что у меня не получилось то, что я задумывала — и не от того, что я струсила, а из-за какого-то кретина, который решил, что он Бэтмен, — злит меня невероятно.

— Мэтт, мы же договорились… — Денис толкает брата в бок. — Хватит.

— Да, договорились, — Матвей вздыхает. — Но старые привычки умирают трудно. Не побоюсь данного глагола в этом контексте. Мам, ты как?

— Ничего. Идите оба домой и…

— И поешьте супа, ага. Если поедим, тебя это обрадует?

— Успокоит — уж всяко.

Меня ввозят в палату, мальчишки резво застилают кровать принесенным постельным бельем и сгружают меня с каталки.

— Уходите отсюда все! — Медсестре, видимо, надоела наша перепалка. — Завтра придете. Вези их домой, Валера. Каталку-то в приемный покой отвезите, чтобы мне не ходить сто раз. Забирай пацанов, нечего им тут.

— Да уж не брошу, — бородатый вздохнул. — Все, свидание закончено, надели шапочки — и в машину, дома вас ждет суп!

Матвей погладил меня по щеке, Денька чмокнул в нос, и они исчезли, бородатый тоже был таков, его шаги и громыхание неуклюжей каталки затихают в коридоре, а я просто не знаю, что и думать. Я давно уже не помню такого, чтоб мои дети, будучи вместе, выказывали ко мне хоть какую-то нежность или вообще добрые чувства.

— Хорошие парни, — медсестра вздохнула. — Давай-ка, Оля, попробуем раздеться — примешь душ, и в постель. Поставлю тебе капельницу и катетер, попробуем немного уменьшить отек.

— Я сама.

— Сама ты сейчас даже на толчок не сходишь. Меня Вика зовут, завтра придет смена — тут Людка будет. Так ты что же, с моста хотела прыгнуть?

— Я не готова это ни с кем обсуждать.

— Ишь ты… Ну, как знаешь, а только выговориться иногда надо, если в себе все держать, до инфаркта — один шаг, это я тебе как медик говорю. Чаще всего инфарктники — именно такие вот стойкие оловянные солдатики, как ты. Это хорошо еще, что Валера тебя успел ухватить да сюда привез, а то осиротели бы пацаны.

— Они уже большие, я им не нужна.

— Дура ты. Подожди, не дергайся, я сама стяну с тебя юбку, тебе сейчас не надо двигаться. Так вот я тебе говорю — дура ты, как есть, дура! Сколько им, по двадцать лет? Да за ними еще глаз да глаз нужен, и на ноги ставить их еще несколько лет. Пацаны — они такие, чуть мать отвернулась, так и вляпались в дерьмо. Им опора нужна, ну а что языкастые — это ничего, дело поправимое, со временем пройдет. Давай-ка, опирайся на меня — дойдешь ли?

— Дойду…

Боль, задавленная препаратами, объявила сиесту. Я смогла вымыться, даже волосы помыла — и почувствовала себя человеком, облачившись в любимую рубашку и мягкий халат. Поесть бы чего…

— Вот, видишь — сразу дело веселее! А не выхвати тебя Валера, болталась бы сейчас на дне реки, рыбам на радость, водяному на потеху.

Похоже, бородача здесь знают все, и накоротке. Но я специально не стану спрашивать о нем, принципиально. Мне до него нет дела.

— Есть тебе не надо, завтра утром операция. Давай, возьму у тебя кровь на анализ.

— Я вот думаю — может, операция — это как-то чересчур?

— Всяко лучше, чем с моста вниз головой. Что ты теряешь?

— Я ведь могу и выжить.

— Тьфу на тебя, дура! Уж прости за прямоту, но когда баба твоих лет решает прыгнуть с моста, это надо лечить медикаментозно. Что, несчастная любовь накрыла?

— Я не буду это обсуждать.

— Да уж понятно, куда мне… Давай, работай кулачком, надо кровь взять.

Она меня утомила своей возней. Ее слишком много — вообще вокруг меня вдруг стало как-то слишком много людей, и их злокачественный интерес к моей персоне меня угнетает.

— Выживешь, Семеныч сделает операцию, и будешь как новая, и мысли дурные уйдут. Ведь забыла уже, поди, как жить, когда ничего не болит?

Пожалуй что и забыла. Я пытаюсь вспомнить, когда спина начала болеть совсем уж невыносимо… нет, она и раньше давала о себе знать, близнецы еще маленькие были, и я тогда сильно испугалась — работаю-то я одна, на что жить? Походила на иглоукалывание, попила лекарств, и боль ушла — так, иногда простреливало поясницу, но уколы глушили боль, и лежать было некогда. А полгода назад боль вернулась — но не прострелом, а расплавленной лавой, которую гасили только очень сильные лекарства, и с каждым разом их требовалось все больше, и перерыв между ними становился все меньше. А потом появился Марконов…

Я не знаю, когда поняла, что люблю его. Может, сразу, как только увидела. Он приехал к нам на фирму, привез документы, и шеф вызвал меня, чтобы я все свела в единую систему и просчитала, а Марконов сидел у шефа в кабинете — такой немного скучающий, немолодой, с коротко стриженными русыми волосами, и его глубоко посаженные голубые глаза смотрели немного иронично — он скучал, потому что знал, какие выводы я сделаю. И я, мельком взглянув на него, забрала документы и ушла к себе, и цифры принялись за свое, а я загнала их в стойло, и построила в таблицы, и оказалось, что не зря Марконов был так спокоен, никакого подвоха эти цифры не таили. И… не знаю. Мне хотелось, чтобы он приехал еще, и я сама не понимала, и до сих пор не понимаю, что я в нем нашла — но какая-то искра между нами тогда все же проскочила, потому что он приехал, чтобы позвать меня пообедать. И я чувствовала себя по-дурацки в дорогом ресторане, где Марконова все знали, где сидели шикарно одетые дамы в бриллиантах, а Марконов в джинсах, и я в своем сером костюме… в общем, как-то так. Не знаю я, как мне это все вынести. И не хочу знать, а значит, надо уходить прямо сейчас.

— Ну, и куда ты собралась?

Это какая-то другая медсестра, очень старая, в странном белом халате почти до пят. Похоже, здешний персонал, напуганный громогласным Семенычем, решил доконать меня своей заботой.

— Вы не имеете права меня здесь удерживать. Так что мне пора по своим делам, спасибо за лекарства.

— Ну, конечно.

Она закрывает дверь и подходит ко мне вплотную. Ее глаза рассматривают меня, как какую-то диковинную зверушку, и мне становится неуютно под ее взглядом. Она берет меня за руку, считает пульс, ее лицо, покрытое морщинами, делает ее совсем древней, а глаза насмешливо рассматривают меня без всякого стеснения. Но рука ее теплая, и пахнет от нее какими-то травами.

— Ты блажь эту из головы выбрось, бабонька.

Она садится на стул около моей кровати. Похоже, будет читать мораль. Ладно же, потерплю, ночь длинная.

— Послушайте, моя жизнь — это совершенно не ваше дело.

— Может, и не мое. Как звать-то тебя?

— Ольга Владимировна.

— Ну, да, Ольга. Так я и думала. Неподходящее имя для такой, как ты.

Имя и правда неподходящее — всю жизнь я об него спотыкаюсь, так и не привыкла. Когда-то в молодости хотела сменить, но мать обиделась люто, а потом Клим был против, так и осталось со мной это имя, которое я ощущаю как чужеродный предмет и которое и произносить-то не хочу лишний раз, до такой степени оно мне не нравится.

— А звать тебя совсем не так должно. Ну, да что толковать, сейчас речь не об этом.

— Послушайте, мне совершенно не нужны ничьи нравоучения, я сама знаю, как мне поступать.

— А ты помолчи сейчас, Ольга Владимировна, — хотя бы из уважения к моему возрасту. Я ведь тебе не то что в матери — в бабки гожусь.

— Но вы…

— Санитарка я здешняя, Матрона Ивановна. То прибрать, там подтереть, тому судно подать или коечку перестелить — хоть поворачиваюсь я медленно, да ведь спешного и нет ничего. А тебя я вижу насквозь, как стеклянную. Понятное дело, двух таких парней одной поднять — дело нешуточное, и тут тебе честь и хвала — хорошие парни, хоть и ершистые, но это пройдет, засиделись они у тебя в детях, сама ты их и приучила так-то. Однако ж сейчас это дело у них пройдет уже скоро, и будет тебе подмога, еще какая! А насчет с моста прыгать или как по-другому своей жизнью управить до смерти, так это ты брось.

— Я…

— Сказано — помолчи! Да что за напасть, такая девка противная попалась, что ж за характер! Иной-то раз молчание — золото, наша бабская в этом сила — смолчать где надо. А ты ребятам своим за мать и за отца, вот и сломала себе хребет. А тут еще любовь некстати.

— Что?..

— Ну, ты уж всех дураками-то не считай, не глупей тебя я восьмой десяток на свете живу. Понятное дело, что воли ты себе не давала никогда, и сейчас маешься, да только знай одно: если твое, будет твое, хоть как прячься, а не твое — гоняйся, не гоняйся — не судьба, и будет отводить тебя от него, и ничего ты не поделаешь тут.

— Послушайте, я совершенно не понимаю, с чего вы…

Она коснулась сухой ладонью моего лба, и мне вдруг так захотелось спать, что просто сил никаких. Только как же спать, когда мальчишкам надо кушать приготовить, и постирать, и перегладить кучу белья, и посуду вымыть, и прибраться, а на столе документы — с работы притащила то, что не успела, и надо бы как-то умудриться прибрать у близнецов в комнате и не встретить яростный отпор и вопли негодования, и поспать бы хоть пару часов, потому что утром на работу, и…

— Ну-ка, просыпайся.

Это вчерашняя медсестра решила, что меня можно будить, но я не спала совсем… Или спала? Но и во сне я делала работу и устала сейчас так, словно на мне камни возили. И сейчас я понимаю, зачем Марконов иногда просит меня у него пожить — он хочет, чтобы я отдохнула. Вот я не понимала этого, а сейчас поняла вдруг. И боль вернулась — меня отсоединили от капельницы, и густая тяжелая боль не дает мне дышать, пошевелиться невозможно, а мне бы в ванную…

— Мам!

Близнецы смотрят на меня, ввалившись в палату, и глаза у них совершенно растерянные.

— Что вы кушали?

— Ну, мама! — Матвей досадливо фыркнул, а Денька закатил глаза. — Ели мы, овсянку варили, сосиски тоже. Мы тут вот привезли тебе фруктов и йогуртов, покушаешь, когда можно будет. Мы в институт, у нас сегодня зачет, но после — сразу к тебе. С работы отпросились. В общем, телефон не отключай и не вешай нос.

— Вы что, курток не надели? Там же холодно!

— Ну, мама!

— Нечего мне — «мама», я двадцать один год вам мама, и что, это повод — скакать без курток?

— Ты бы, если могла, и тулупы с валенками на нас напялила.

— А болеть кто потом будет?

— Идем, Дэн, это вечная песня.

— Ты держись, мам, а мы только в институт — и сразу к тебе!

— Все, хватит болтовни!

Семеныч вытеснил собой все пространство крохотной палаты. Он огромного роста, чисто выбрит, темные глаза на смугловатом лице резко контрастируют со светлыми волосами, уже тронутыми сединой. И огромные ручищи, которыми не операции бы делать, а подковы гнуть на потеху публике!

— Анализы я посмотрел — не фонтан, но лучшего и ждать не приходится. Когда годами убиваешь себя, то рано или поздно даже самый крепкий организм даст сбой. Все, ребята, идите куда шли, а мы тут вашу мамашу будем на ноги ставить.

Близнецы, подмигнув мне, исчезли, а мне кажется, что одеты они слишком легко — за окном пасмурно и противно.

— Ну, что, готова?

— Я не знаю. Может, это как-то без операции можно…

— Если было бы можно, я бы так тебе и сказал — но нельзя. Уже — нельзя, потому что те препараты, которые ты себе колола, чтобы унять боль, разрушают тебя, и больше колоть их нельзя. Давление у тебя скачет туда-сюда от этих препаратов, от них же и голова постоянно болит, а попутно печень садишь, сосуды просто сгорают — а главное, толку нет, поскольку препараты эти не лечат болезнь, а просто на время снимают боль, и тебе их все больше требуется, потому что грыжа такого размера, что… а еще и разрыв кольца… В общем, никак. Понимаешь ты это дело или нет? Вот отремонтирую тебя, и прыгай тогда хоть с моста, хоть откуда.

— Это что, вся больница судачит уже?