Право безумной ночи

— Огромный отек в районе поясницы, грыжа межпозвоночного диска, воспаление настолько сильное, что оперировать ее опасно. Как она передвигалась, я представить себе не могу. Плюс давление — неизвестно, что за препараты она себе колола, чтобы унять это — на ягодицах видел следы, в районе поясницы тоже, и что она принимала, одному богу ведомо.

— Так спроси.

— Она сейчас ничего не скажет. Представь себе, что тебе в поясницу воткнуты острые ножи — штуки четыре, и кто-то их одновременно поворачивает — это очень приблизительное ощущение по сравнению с тем, что сейчас испытывает эта бедолага. Где ты ее взял? Колени сбиты.

— С моста снял. Еле сумел удержать, отбивалась, как бешеная, потом сознание потеряла.

— Чтоб при таком отеке отбиваться, надо очень хотеть умереть. Кто она?

— Да я-то откуда знаю? Я только вернулся из отпуска, только в город въехал — и на мосту выхватил фарами эту штучку. Еле успел, минута решала. Лень, спроси у нее сам. А лучше посмотри ее сумку, там могут быть документы.

— Ну, ты как всегда. Дай…

Они роются в моей сумочке, что-то упало и покатилось — похоже, косметика рассыпалась, и мне совершенно не нравится, что они роются в моих вещах. Одно дело, если бы я умерла, но совсем другое — когда я еще жива.

— Так, Одинцова Ольга Владимировна, через четыре месяца ей будет сорок лет. Финансовый аналитик, фирма «Оскар». Это случайно не…

— Ну, да. Фирма моего дражайшего папаши. Брат там заправляет вовсю, и эта цыпа — его финансовый аналитик?

— Валерка, ты влип.

— Вы, два болвана, немедленно прекратите рыться в моей сумке.

Боль отступила. Каким-то волшебным образом она ушла, совершенно, и я этому рада — но я все так же далеко от цели, как и час назад. Никогда не думала, что смерть — такое трудное дело. Хотя, с другой стороны, если жизнь — трудная штука, то избавление от нее тоже не сахар, это логично.

— Смотри, ожила.

— После этого коктейля они все оживают. Но ненадолго.

А мне и не надо надолго — ровно на столько, чтобы я смогла снова добраться туда, где я в итоге и собираюсь оказаться.

— Даже не думай.

У него какая-то абсолютно разбойничья борода, а я терпеть не могу, когда у мужика на лице растительность — ну, кроме легкой щетины, как у Марконова по утрам. И голос густой, как… как сливовое варенье. И пахнет он…

— Мне пора. — Я пытаюсь встать. — Я должна идти.

— Ну, да, пора. Лежи и не двигайся.

Это врач — в зеленой пижаме, низенький — или просто рядом с бородатым бандитом выглядит низким, светловолосый, с хвостиком на затылке и серьгой в ухе. Медицина, похоже, сейчас тоже продвинутая — по крайней мере, по части моды.

— Останешься здесь, сейчас переведем тебя в палату, а утром придет Круглов, посмотрит тебя более предметно, вот тогда решим, что с тобой делать.

— Вы не имеете права задерживать меня здесь.

— Однозначно. Да только деваться тебе некуда. Как только я вытащу у тебя из руки вот эту волшебную иголку, через полчаса, а то и раньше, тебя скрутит по-прежнему.

И правда, из руки тянется трубка, соединенная с капельницей. Это я как-то выпустила из виду. Впрочем, полчаса мне хватит.

— Если будешь дергаться, попытка суицида будет занесена в карточку, и утром тебя посетит наш психиатр.

— Твою мать…

— Вот и я об этом. Кому сообщить, что ты здесь?

— Никому.

Они переглядываются и выходят. Сумка моя здесь, и если я сейчас выдерну иголку, то вполне могу успеть… но я не знаю, где я, и денег у меня с собой ни копейки. А, неважно. Выйду и сориентируюсь, но здесь я не останусь ни за что. Они не имеют никакого права меня здесь удерживать, болваны. Поймаю такси, там должны оставаться какие-то деньги.

— Далеко собралась?

Он не собирается отвалить, похоже. Есть такой типаж — школьные активисты, они во все суют свой нос, мешая людям жить и умирать так, как им самим удобно. Эти товарищи считают, что есть два мнения — их и неправильное, и стремятся исправлять мирское зло с упорством маньяков. Меня подобные граждане всегда раздражали, и этот тоже раздражал бы, только на это нет сил.

— Я позвонил твоим сыновьям, они уже едут.

— Сукин ты сын, гореть тебе в аду за это.

— Это почему же?

— Это потому, что им нужно будет сегодняшний вечер пережить еще раз — когда я выйду отсюда и снова буду там, где ты меня взял. Они же дети еще, я ведь постаралась все сделать с минимальными для них неудобствами, и не надо было им звонить, они и знать не должны были, что…

— Ты спятила?

— Иди к черту!

— Не была бы ты сейчас так больна, я бы тебе такую затрещину выдал — голова бы отлетела.

— Действуй.

Он яростно смотрит на меня, но мне все равно — я просто хочу собраться с силами, встать и уйти отсюда, и злость мне поможет преодолеть боль.

— Круглов едет сюда, синяк будет смотреться непрезентабельно.

— Да не стесняйся, чего там.

— Дура!

— От такого слышу!

Марконов совсем не такой. Он бы, наверное, тоже ругал меня — но ему, по большому счету, скорее всего, наплевать на меня — живу я или умру, найдет себе другую говорящую игрушку. А этот прицепился, как банный лист. Стоп. А где он взял телефоны детей?

— Ты рылся в моем сотовом?!

— Смешно ты их обозначила: Ребенок-1 и Ребенок-2. По старшинству, что ли?

Матвей старше Дениса на пятнадцать минут. Мы с Климом очень долго думали, как назвать мальчиков, учитывая, что мы ждали девочек, а потому они две недели были у нас просто пронумерованы. Потом Ребенка-1 назвал Клим, второго — я. Денисом зовут одного моего хорошего друга, и мне хотелось, чтобы Ребенок-2 был таким же классным, как его тезка.

— Ну, и чего тебе не хватало в жизни, финансовый аналитик?

— Не твое дело.

Я лихорадочно соображаю, что мне сейчас делать, пока здесь не появились дети, потому что я больше не выдержу войны с ними.

— Конечно, она о нас позаботилась. Даже супа сварила.

— Ага, как всегда. Смотри, Мэтт — вполне жива.

Они всегда производят на неподготовленные умы очень сильное впечатление, мои мальчики. Красивые, очень стильные, очень продвинутые — и абсолютно безжалостные.

— Мать, ты вообще в своем уме? — Матвей иронично щурится. — Что это была за демонстрация невиданной истерики?

— Она решила все сама, за нас тоже — как всегда.

— Да. Похоронную контору даже оплатила. Ты видел это, Дэн?

— А то! И я…

— А ну заткнитесь, сопляки!

А потом произошло нечто, чего я не успела предотвратить. Огромный бородатый мужик как-то очень быстро — я не заметила даже, как успел, — отвесил тяжелые подзатыльники моим детям. Какой-то мудак посмел прикоснуться к моим детям, и Денька даже упал!

Я только и смогла, что рвануться и оттолкнуть его, игла выскочила, перевернулась капельница, я прикрыла своего ребенка, а он сидит на полу и недоумевающе смотрит на ударившего его агрессора. Да я сама никогда не била своих детей, и вдруг — такое!

— Не смей бить моих детей, троглодит! Роди своих, вырасти и лупи, а к моим не смей прикасаться, я тебе сердце вырву, сукин ты сын! Сыночка, ты как?

— Да ничего… Мам, ты ложись, что ты вскочила? Смотри, снова кровь!

Кроме крови, вернулась и боль. Много боли, тупой, тяжелой, не дающей дышать.

— Что здесь происходит?!

Еще один огромный мужик с басовитым голосом, в зеленой пижаме, но без серьги в ухе.

— Почему валяется капельница? Почему больная на полу? Почему здесь посторонние? Кто разрешил волновать больную, почему она до сих пор в этой одежде, почему не обработаны ссадины на коленях?

Он громыхает где-то вверху, а я сжимаю руку Дениски, прижимаюсь к его волосам, целую лоб, и он знакомо пахнет, и его глаза растерянные и испуганные. И заплаканные, хоть он и старался их осушить какое-то время назад.

Меня поднимают, снова подсоединяют к капельнице, что-то колют.

— Переверните ее.

Боль уже не такая сильная, но все равно.

— Утром готовьте на операцию.

— Валентин Семеныч, а отек?

— Мы его не уберем уже, слишком далеко все зашло. Взять анализы, переодеть, и в бокс, и не волновать! Это сыновья? Вы привезли ей одежду? Тогда чего приехали? Марш обратно домой, привезти халат, тапки, рубашку и предметы гигиены. Постельное белье тоже можете захватить. Быстро езжайте, нечего зря здесь стоять.

— Я отвезу. Привет, Семеныч.

— Привет, Валера. Отвези, конечно. Давно вернулся?

— Час назад. И вот — такое.

— Ну, тогда увидимся позже. Надо было сразу меня вызывать.

— Ленька сказал — ты только с дежурства, а случай не экстренный.

— И кому это хоть когда-то мешало? Не экстренный, как же… Самый что ни на есть экстренный. Да я поспал, Лариса утащила телефон — женщины коварны. Ладно, утро вечера мудренее, пойду в приемный покой, там еще одного счастливчика привезли — после ДТП, и тут уж оперировать надо сейчас…

Он уходит, медсестра стягивает с меня остатки колготок и начинает какие-то манипуляции с моими коленями, а я хочу домой и в душ.

— Я не хочу никакой операции. Я хочу домой.

— Лежите спокойно, больная. — Медсестра осуждающе смотрит на меня. — Вот выздоровеете — и дома будете капризничать.

— На операцию нужно мое согласие, я его не даю.

— Глупости какие.

Она не понимает. Я финансово не потяну никакую операцию, я ничего такого не хочу, и вообще мне это ни к чему, учитывая, что я все равно собиралась умереть в ближайшее время.

— Так, мать, — Матвей садится рядом. — Давай сейчас договоримся: спорить ты не будешь, сделаешь так, как велят, — хотя бы раз в жизни. Об остальном поговорим потом, в частности, о твоем чудовищном поступке. Сейчас не время и не место. Ты сама допрыгалась — не лечилась, колола себе всякую фигню, запустила. Мы, конечно, с себя вины не снимаем, это уже решено, и так, как было, больше не будет. А теперь лежи, отдыхай, а мы скоро приедем. Вы ведь подбросите нас, как обещали?

— Не только подброшу, но и назад привезу — чтоб быстрее. — Бородатый исподлобья смотрит на нас, мы, видимо, представляем собой очень живописную группу. — Как же вы ночью-то сами.

— Так, может, вы пакет с вещами сами привезете, а дети дома останутся? Им завтра рано в институт… А что вы кушали? Вы вообще кушали сегодня нормальную еду или снова сухомятка? Там суп был…

— Ты неисправима. — Матвей фыркнул. — Едем.

— Лежи спокойно, мам, — Денька погладил мою руку. — Ни о чем не беспокойся, все будет хорошо. Мы скоро.

— Вы в своем уме! Немедленно заберите меня домой!

— Видал, Дэн? Нет, ей и правда надо замуж.

— Да где же такого камикадзе взять…

— Похоже, негде, — бородатый вздыхает и кивает близнецам: — Едем, время дорого.

Кушетка, на которой я лежу, неудобная, а мне, как на грех, отчего-то очень хочется спать, и медсестра мешает мне думать, и мне надо в душ, иначе меня просто разорвет.

— Видала бестолочей — бросили меня здесь, а мне надо домой, в ванную…