В родных местах

Илья Тихонович купил бутылку водки, банку консервов «Скумбрия» и пошел к автобусной остановке.

— А водку-то на кой взял? — спросила Илью Тихоновича сестра.

— Какие-то чудные вопросы задаешь. Не затем, конечно, чтоб глядеть на нее. А что, у тебя бражка есть?

Сестра недовольно махнула рукой: дескать, нашел о чем толковать.

— А скока я этой бражки попил у тебя, мм! Помню, ты ее в большой бутыли держала. Теперь, поди, и бутылей-то таких нигде не найдешь.

— Да когда это было-то? Последний раз я тебя брагой потчевала, насколько помню… дай бог памяти… лет этак семнадцать назад. Ну да!.. А бутыль жива. В ней у меня сок клюквенный. Хошь налью?

— Не надо, — вздохнул Илья Тихонович. — А мастерица была бражку делать. Она у тебя получалась светлая, навроде кваса.

— Водка не то. Это для молодых. Давай-ка, я тебя лучше винцом попотчую. «Клюквенное» называется.

— Далась тебе эта клюква.

— А на закуску есть огурцы и грузди.

— Уже засолила?

— А как же! Нонче год грибной.

Пока сестра накрывала стол, Илья Тихонович осматривал знакомые украшения старинного дома. Над столом — зеркало, тронутое по краям темными пятнами, в углу, возле божницы — горка с посудой, рядом — комод и на нем глиняная кошка, какие-то пустые пузырьки и флаконы. На стене множество фотографий. На трех из них — покойники в окружении плачущих родственников.

— Слушай, Марья, чо ты не уберешь этих покойников?

— А зачем?

— Так, тяжело, я думаю, каждый-то день глядеть на них.

— А я и не гляжу.

— Чудная ты, Марья.

— Это ты, Илья, с чудинкой. Не рассусоливай давай, закусывай да меньше по стенам-то зырь. А то как маленький ворочаешь башкой туды да сюды.

— Поглядеть, пока глаза глядят. Телевизор купила. Это хорошо. А вот пылесос можно бы и не покупать. Тока деньгами зря соришь.

— Да комары и мошкара всякая одолела, на окраине живу.

— Ну?..

— Я их пылесосом и ловлю. Здорово получается, слушай. А то хоть ревмя реви.

— Нет, ты все ж таки чудная баба.

— Уж не чудней тебя.

— Водоразборную колонку установили, — мотнул он головой на окно.

— О, благодать теперь! На фабрику-то пойдешь?

— А как же!

— Погляди, давай, как нонче робят.

— Хорошо. Что им! Машин теперь полно.

— Ну, машина, она и есть машина. Мебель только руками можно отделать как полагается…

— Ну, не скажи!..

Илья Тихонович стал пьянеть, и ему вдруг захотелось о чем-то рассказать сестре, пожаловаться на свое прошлое житье-бытье. И всегда с ним так вот: как только пропустит стаканчик, два, начинают мучить разные неприятные воспоминания, а их, неприятностей-то, за долгую жизнь ох-хо-хо сколько было, и тогда жаловаться хочется и плакать хочется. Но даже пьяный понимает: нельзя слабость свою показывать, неудобно, и старик говорит, говорит:

— В десятом году я у Никифора Федотыча Барсова в учениках ходил. Матершинник бы-ыл, не приведи бог! Да!.. Так вот, делали мы с ним самую разную мебель, какую заказчик вздумает заказать. Хуже всего было с купчишками. Каждый хотел, чтоб у его было лучше, чем у другого. Как сейчас помню, приехал к Барсову Ануфриев Степан Акимыч. Богатей-йший был купчина. Обувью и одеждой торговал. Барсов крутится, как белка в колесе. Не знает как и услужить. Даже подкашливает подхалимски. «Мне нужен шкаф для посуды, — говорит Ануфриев. — Но чтоб во всю стену и до потолка». А столовая у купца была грома-адная, и как ладить шкаф такой, не знаем, не ведаем. Но делаем вид, будто для нас это плевое дело. В общем, подрядились. Сделали, собрали кое-как во дворе под навесом и купца призываем. Приехал. Глядим, морщится: не то, дескать, виду настоящего нет. «Какой же вид тебе надо, ваше степенство?» — спрашивает Барсов. «А чтоб, дескать, пышности поболе». Будь ты неладен! Начали снова. Налепили к шкафчику тому каких-то шишечек, башенок и всяких других украшениев. Красок разных навели. Одна смехота. Нынче б такой шкаф только осмеяли. Опять купца призываем. Приехал на этот раз пьяный в дыминушку. Видим, нравится ему, но признаваться не хочет. Фасон гнет и блезирничает: «Чо-то опять вроде бы не то…» А потом говорит: «Ладно, везите уж». Барсов тогда порядком получил от него. Ну, а мне — шиш.

— И не противно тебе было купцов ублажать? — спросила Мария.

— Ну что ты такое буровишь? Что ж я должен был делать? Если хочешь, еще один случай расскажу. Какой-то барин заказал Барсову кресло. «Чтоб мягкое было, — говорит, — да поширьше и хорошо б с какой-нибудь чудинкой». «С какой же чудинкой-то, господь с вами?» — Барсов-то спрашивает. «А придумай». И укатил. Недели две мы, наверное, не приступали к креслу. Сроду ничего такого не делали. Барсов все обдумывал, чудинку эту самую искал. Прямо-таки из кожи лез, чтоб барину угодить. И работали мы что-то долгонько. Кресло, помню, получилось большое и мягкое. А по бокам Барсов, смех сказать, ящички какие-то приляпал. Это, дескать, для вин и закусок. И даже выдвижной столик к креслу этому присобачил. Посидеть можно, значит, и выпить. Чепуха на постном масле получилась, а не кресло. А заказчику, представь себе, понравилось. Это, говорит, как раз то, что мне надо. Это, говорит, просто великолепно, что с такой чудинкой придумали. Я помню, по нечаянности уголок от того кресла отколол. Какую-то крохотулечку. Так думал, Барсов укокошит меня, ей-богу! Вот уж, кому потеха, а мне не до смеха. Да, много было сделано мебели. Всякой. И срубы ставил тоже… И амбарушки, и хлева, и бани, и ворота. Пристрой разные. Крыши крыть тоже приходилось. Руками все. Вот и ноют теперь они. М-да!

— Не пей больше, — забеспокоилась Мария. — Уже налил шары-то. — Говорила она эти сердитые слова с улыбкой. — Хошь, я тебе водички студеной лину?

— Иди ты! Чтоб я воду вместо водки пил. Много чего делать пришлось за жисть-то длинную. Да!..

— Ну, я вижу, тебе осталось только прослезиться. Расскажи, как хоть у тебя внук растет?

— Внук бо-евой, — просиял Илья Тихонович. — Что-нибудь да набедокурит. Заядлый рыбак, я тебе скажу. Эт-та полкотелка чебачишек принес.

Похрустывая свежим огурчиком, Илья Тихонович стал рассказывать, как на прошлой неделе внук ударил молотком по ногтю, и ноготь, посинев, долго болел.

* * *

На фабрику Илья Тихонович пошел на следующее утро. Вахтерша, старая женщина, была знакома ему. Заулыбалась, увидев старика, но поприветствовала его довольно странно:

— Ты еще жив, Тихоныч.

«Каркает, ворона», — подумал Илья Тихонович, а вслух сказал бойковато:

— Жив, как видишь. А ты, Ефросинья, поди, все еще в девках ходишь?

— В девках, Тихоныч, — усмехнулась вахтерша. — Видно, женихи для меня еще не подросли.

— Погоди, подрастут. Только ты шибко-то губы не расквашивай, а то женихи этого не любят. Нынче они вон какие модные. Директору, что ли, позвонить, чтобы пропуск мне…

— Да уж зачем звонить. Проходи. Кто с тебя будет пропуск спрашивать. Как сын-то живет?

— Слава богу, ничего пока.

— Передавай приветы. Нынче разучились поклоны-то передавать.

— Вроде бы.

Фабрика была та же и не та: рядом с осевшим в землю кирпичным корпусом, совсем уже потемневшим от старости и мокроватым снизу (глазоньки бы не глядели!), стояли два белых двухэтажных здания. Стояли на том месте, где когда-то был тын и чернел бревенчатый домик плотника Кириллова, известного всей округе пьянчужки. Над фабрикой высилась длинная труба, на верху ее виднелась металлическая пластинка с какими-то цифрами. Весь громадный двор выровняли и покрыли асфальтом. По обеим сторонам двора торчали чахленькие, видимо, нынче высаженные деревца.

— Что же это, Ефросиньюшка, цеха новые?

— Новые, Тихоныч. Много сейчас народу работает.

— Труба-то какая!

— Да!..

— Вот это труба!

— Заладил: труба да труба. Ты когда на пенсию-то ушел? Хо! Столько лет. У нас и директор теперь новый. Ивана Иваныча уже года три как перевели куда-то. И главный инженер новый.

— Ты, кроме начальства, ничего не видишь.

— А что мне до твоих станков.

Илье Тихоновичу больше всего хотелось побывать в новых цехах, и он уже было повернул туда, но раздумал: лучше сперва зайти в цех, где когда-то работал, и встретить тех, кто знают тебя.

У входной двери старого цеха, как и в давние годы, однообразно гудела, разрезая доски, педальная пила. Резко и сладко пахло свежим деревом. За педальной пилой стояли незнакомые старику низкие машины и одна высокая, верх которой смахивал на крышу деревенского дома. Илья Тихонович не мог понять, что к чему, и ему было неприятно от этого. Он медленно шагал по цеху, вглядываясь в лица рабочих, и не находил знакомых.

— Илья Тихо-но-вич!

Возле него стоял молодой белобрысый мужик с улыбкой от уха до уха.

— У-у, сколько лет, сколько зим! В гости к нам?

— Как видишь, — добродушно ответил Илья Тихонович, изображая, будто знает мужика и рад встрече, а сам подумал: «Кто такой, почему не помню?»

— А у нас тут слух разнесли, будто вы умерли, будто у вас разрыв сердца произошел.

— Типун тебе на язык, — без злобы отозвался Илья Тихонович. — Трепачи здесь, видно, до сих пор не перевелись. Кто же это болтал такое?

— Да все.

— Ну тогда не найдешь виновника. Болеть болел, а умирать не собирался. Скажи-ка, Степан Банных, Котов Данилыч и Петро Царев здесь робят?

— Работают. Их в новый цех перевели.

— А Егорка Пименов?

— Какой Егорка?

— Да… рыжий такой. Со шрамом на губе.

— А, Георгий Иваныч! Он у нас мастером.

— Так!..

— Так, — сказал и парень, не зная, что говорить дальше.

«Почему я его не помню? — мучительно раздумывал Илья Тихонович. — Память, ну начисто отшибает».

— Я что-то никак не соображу, сколько же лет ты здесь робишь? — схитрил старик.

— Да столько же, сколько вы на пенсии. Я же за месяц до вашего ухода пришел. Мне ж тогда шестнадцать было.

«Поди тут, вспомни», — усмехнулся Илья Тихонович и спросил:

— А кто начальниками в новых цехах?

— В одном-то Сизов Павел Павлыч…

— Павел?! Ну, прощай, брат! Мне обязательно надо увидеться с Павлом.

В пору Ильи Тихоновича Сизов работал мастером. Он нисколько не постарел за эти годы, только почему-то растолстел.

— Тихоныч, батюшки! — воскликнул Сизов и хлопнул себя по жирным ляжкам. — Как живется-можется?

— А что у меня? Здоров мало-мало — и ладно.

— Да нет, ты прямо-таки молодцом выглядишь.

— Да уж чего там! Расскажу тебе анекдот. Один пенсионер, понимаешь, договорился с какой-то женщиной о свидании. А она на пятом этаже жила. Поднялся, значит, на своих двоих. Едва-едва. Стоит у ее двери и отдышаться не может. Сердчишко: ек-ек-ек, вот-вот разорвется. И думает: «Господи, зачем это я приплелся сюда? Что мне тут делать?» Никак вспомнить не может.

К ним подошли двое пожилых рабочих.

— Нет, ты прямо-таки прекрасно выглядишь, — не унимался Сизов. — Какой он — старик. По-моему, просто притворяется.

Как-то так получилось, что каждый говорил что-нибудь веселое, все смеялись. И больше всех смеялся Илья Тихонович. Было ему сейчас легко и весело.

— Покажи-ка лучше свое хозяйство.

— Пошли. Могу сообщить, что один наш цех дает мебели куда больше, чем вся фабрика в твое время. Вот так!

Возле стены стояли непокрашенные тумбочки. Молоденькая работница держала в руке прибор, похожий на паяльную лампу, и водила им в разные стороны; на дереве появлялись темные линии.

— Разбрызгивает краситель. Чтоб рисунок был. А вон там… мебель лаком покрывают.

У металлического сооружения, похожего на кабину без одной стенки, стоял человек; слышался гул, казалось, за кабиной переваливается что-то слишком тяжелое, большое. Подошли еще к какой-то незнакомой машине. Тут вот и произошла эта неприятная история, которая надолго оставила в душе старика тягостный осадок. Все началось с того, что он увидел знакомого по имени Димка. Хотя, впрочем, какой уж Димка, Дмитрий Батькович, — усы, легкие морщинки на лице. Даже брюхо отростил. Смотри-ка ты!.. И костюмчик — одно загляденье, будто не на завод пришел, а в театр.

— Все стоишь, прохлаждаешься, ядрена-палка!

Зря он это сказал. Надо бы поздороваться и пройти.