Бей первой, леди!

Рогожский снова смотрел сквозь стенку, но уже по-другому: напряженно, так, точно искал написанный где-то там ответ. Глаза сузил, свел брови к переносице, провел ладонью по губам и сказал:

— Ладно, лежи, а я пойду, дел полно. Отдыхай, лечись, ты мне скоро здоровый понадобишься. Молодец, все правильно сделал, мне там очевидцы рассказали. Все, пока.

Он так быстро вышел из палаты, что едва не сбил с ног медсестру, что пришла делать Максу укол. Лекарство, что привез Рогожский, подействовало моментально: голова перестала кружиться, тошнота враз прошла, и Макс заснул. Дрых так крепко, что даже гроза за окном не мешала, он точно заново рождался под шум ливня и всполохи молний, а проснувшись, чувствовал себя почти человеком: и слабость поганая прошла, и голова хоть и медленно, но все же соображала.

Макс смотрел в потолок и прокручивал в памяти разговор с Рогожским, и поведение того казалось не то чтобы странным — необъяснимым. Логично было бы примчаться в больницу или позвонить еще вчера и вытрясти из Макса все подробности, ведь он — единственный свидетель. Девушку Рогожский слушать бы не стал, не тот случай, однако нет — ждал почти сутки и только сегодня пожаловал. Может, Юльку расспросил? Да какое там, она и не видела почти ничего, пока Кристалл ее по манежу таскал. А в жалость и человеколюбие Рогожского Макс верил ровно столько же, сколько в существование русалок и домовых. Нестыковка получается, и разговор их недавний из той же обоймы: Рогожскому точно неприятно было говорить о прошлом, ведь похищение, как ни крути, прокол, и прокол серьезный…

В дверь снова постучали и на этот раз открыли, только услышав «войдите». Левицкая, собственной персоной, вошла в палату, по-хозяйски осмотрелась и села напротив Макса на диванчик.

— Как вы? — после приветствия спросила она, и во взгляде ее читалась искренняя забота и даже участие. Одета она сегодня была в тот самый светлый костюм, что произвел на Макса огромное впечатление, и сегодня эффект повторился. Голова, правда, малость заныла, но общего эмоционального настроя это не портило.

— Все в порядке, — довольно бодро сказал Макс, — заживает как на собаке.

Левицкая улыбнулась, положила на колени белую сумочку из тонкой кожи и сказала:

— Спасибо. Большое спасибо вам, вы спасли мою дочь. Не знаю, что это было…

— Возможно, еще одна попытка, — оборвал вдову Макс. — Уж больно складно все получилось. Петарда прилетела очень вовремя, когда лошадь набрала скорость и не смогла бы остановиться, даже если бы и захотела. Нашли того, кто это сделал?

Вдова чуть отстранилась, в глазах ее мелькнул холодок, Макс подобрался, прикидывая, не позволил ли он себе чего-то лишнего. Но вроде все звучало корректно и обоснованно, он просто высказывал свои предположения, как недавно Рогожскому, то есть делал свою работу. Лицо у Левицкой на мгновение изменилось: она то ли испугалась, то ли Макс ошарашил ее своей версией — изменилось, но тут же стало обычным: оживленно-деловым.

— Возможно, — как-то быстро отозвалась вдова, — а нашли или нет… Я не знаю, этим Леонид занимается. Но вроде пока никого, я бы знала.

Улыбка пропала с ее лица, вдову, казалось, тяготит этот визит, и она сидит здесь только из вежливости. Но ведь могла вообще не приходить, прислать кого-нибудь из подчиненных или просто ограничиться звонком. Так нет, сидит, крутит тонкое, с огромным камнем кольцо на среднем пальце, смотрит, как и Рогожский недавно, в стену, и пахнет от нее по-другому: цветами и чем-то острым, сладковатым.

— Возможно, я ошибаюсь, но за Юлей кто-то охотится, — осторожно сказал Макс. Рисковал, конечно, мог навлечь на себя хозяйский гнев, но желание во всем самому разобраться не давало отмалчиваться. В конце концов, после того, что он сам вчера видел, ему надо хотя бы знать, к чему готовиться. Звонки с угрозами, таран машины, похищение, петарда под ногами лошади — некто подбирается к Юльке, проявляя максимум фантазии, этого не отнять. И все же: почему ее тогда отпустили, так не бывает, не должно быть? Здесь запросто мог сработать принцип: если не мне, то никому. Юлька пока не может воспользоваться своими деньгами, так и черт с ней, не прятать же ее до означенного в завещании дня рождения. И швейцарское государство стало бы на несколько миллионов евро богаче. Кстати, может, все это — их рук дело? Да ну, бред какой-то…

— Так и есть, — тихо сказала вдова, — вы все верно поняли. Юля это тоже понимает и старается пореже выходить из дома. На территории усадьбы она в безопасности, а все, что за забором, внушает ей ужас.

«А почему тогда она сбежать пыталась?» — Вопрос был готов сорваться с языка, но Макс прикусил его. И понял, что вообще перестал что-либо соображать: и дома ей страшно, и на улице тоже. Рогожский и Левицкая носятся с ней, как с самым дорогим, а Юлька только что с кулаками на вдову не кидается, сама честно призналась, что боится мачехи. Цыганок не испугалась, бешеного Кристалла, а мать, пусть не родную, покусать готова. Голова уже не от боли пошла кругом, Макс смотрел в окно и хотел одного: снова лечь поспать, уже ни о чем не думая, но Левицкая не уходила. И тоже молчала, как до нее Рогожский, потом заговорила, но как-то неуверенно:

— Юле угрожает опасность, теперь вы тоже это видите и понимаете мое беспокойство. Она очень напугана, очень, и снова не выходит из дома. Поэтому я прошу вас…

— Те случаи, что были раньше, — их расследовали? — перебил вдову Макс. — Звонки, таран машины и похищение. Почему шантажисты отпустили вашу дочь? Как она вернулась домой?

Левицкая даже не моргнула, она смотрела на Макса в упор, а волнение выдавали только побелевшие от напряжения пальцы. Вдова вцепилась в ремень сумки и молчала несколько мгновений, потом справилась с собой.

— Я не готова пока ответить на ваши вопросы. И я спешу, у меня мало времени. Я вот что хочу сказать: Юля просила, чтобы вы не оставляли ее. Она верит вам как никому другому и очень переживает за ваше самочувствие, даже считает себя виноватой. И я тоже прошу вас остаться. Лечение я оплачу, не сомневайтесь, зарплата у вас будет хорошая…

— Я вам еще больше должен, — напомнил Макс, мигом помрачнев и прикинув расходы вдовы на врачей и лекарства. Прибавим сюда помятое крыло белого «БМВ», и Макс Еланский переходит в пожизненное пользование госпожи Левицкой. Хотя не так все плохо, выход есть: продать квартиру, машину, расплатиться с долгами и вернуться в Москву, бомжевать на трех вокзалах. Холодно и негигиенично, зато на свободе…

— Забудьте про машину, — отмахнулась Левицкая, — Юлька мне дороже помятого крыла, поверьте. Я не пожалею никаких денег на ее безопасность. Вы согласны?

Она еще спрашивает, как мило с ее стороны! Как будто у него есть выбор: отказаться или принять предложение. И говорит она с ним как с равным, а не как с прислугой — и тон другой, и интонации, в них звучит просьба, а никак не приказ. «Уйти нельзя остаться» — вот из чего приходится выбирать. Еще вчера он сбежал бы, нимало не задумавшись, просто использовал бы возможность, и все, но это вчера. До петарды под ногами Кристалла, до Юлькиного взгляда, когда она сидела рядом и не давала ему отключиться, держала за руку. Пусть несла всякую чушь при этом, но ничего уместнее в тот момент он и представить себе не мог. Юлька… Чувство такое, что ее все кинули, даже папаша от души поиздевался, оставив дочке такое наследство, что ей почти не принадлежит. Глупость, конечно, но раз просит, куда ж деваться. И слава богам, что между ним и девушкой пропасть размером с Марианскую впадину или Большой каньон, что чертовски облегчает задачу. Скоро Юльке исполнится двадцать пять, и она навсегда уедет в свою Швейцарию, позабыв и о вдове, и о Рогожском, и о своих страхах. И уж точно ни разу не вспомнит про Макса Еланского.

— Хорошо, — сказал Макс, — я приеду, как только меня выпишут. Передайте Юле, что я вернусь.

Вдова поднялась, одернула короткий пиджак с глубоким вырезом, слегка наклонившись при этом, но этого было достаточно, чтобы рассмотреть волнующие подробности под тонкой тканью.

— Все, Максим Сергеевич, мне надо идти. Выздоравливайте, и если что понадобится, звоните Леониду, я распоряжусь.

Макс даже слова сказать не успел, а вдова уже выплыла из палаты и стучала каблуками по коридору, в палате остался только запах ее духов. Макс открыл форточку, впуская свежий после грозы воздух, и подумал, что неплохо бы прогуляться, но отсюда его выпустят не раньше чем через неделю, из которой прошло всего два дня.

От разговора остался какой-то неприятный осадок. Максу казалось, что Рогожский, а затем и Левицкая используют его, причем втемную, и чувство это крепло с каждой минутой. От него становилось тяжело и муторно, но горечи добавляло не это: Макс был уверен, что Юлька не может чувствовать себя в безопасности даже дома. Почему — толком объяснить сам себе не мог, просто положился на то, что называется интуицией, когда мозг просто собирает и фиксирует все относящиеся к делу мелочи, не торопится выдать итог, и от этого на душе становится тревожно. Опасность близка, просто ее пока не видно, она удачно маскируется, прячется до поры. Ведь если рассудить — кто такая Юлька? Дочь богатого отца, что оставил ей миллионное наследство, правда, с условиями, но от всего застраховаться нельзя. На такой куш найдется прорва желающих, и обойти швейцарскую полицию имеются охотники, и кто сказал, что они далеко от усадьбы? Предателем может оказаться любой, даже дворник, к примеру. Дворник, повар, горничная. Не надо считать их безмозглыми существами, они имеют глаза, уши, они многое видят, слышат и понимают. Вот откуда надо копать, если он хочет во всем разобраться. Эти люди тоже были в доме, когда все происходило, и кое-что должны запомнить. С них и начнем, сразу после того, как завотделением выпустит его отсюда.

Тот оказался мужиком сговорчивым, да и лекарства помогали. На очередном обходе, осмотрев начавший желтеть кровоподтек на ребрах Макса, врач сам предложил покинуть больницу.

— Но на домашний режим, исключающий физическую активность и нагрузки. Спать, лежать, гулять тихим шагом, не пить, не курить, — наставлял его травматолог. Макс клялся, что выполнит все назначения, пообещал пить таблетки и колоться по часам и после обеда ушел из больницы. Хотел сначала позвонить Рогожскому и попросить машину, но передумал, решив, что обойдется сам. Вызвал такси, доехал до моста, расплатился и пошел по лесу тихим, как и было предписано, шагом, обдумывая еще раз план на завтра, а если повезет, то и на сегодня.

Пока дошел, пока добрался до дома — уже наступил вечер, сосны таинственно высились в ранних сумерках, шумели ветками и роняли на голову иглы. Было очень тихо, и этот шум убаюкивал, а смолистый теплый воздух, от которого Макс порядком отвык, проведя взаперти неделю, действовал не хуже снотворного. Макс сонливость героически преодолел, вышел из леса и остановился на дорожке, что вела к усадьбе, раздумывая, как лучше поступить. Надо найти Юльку, расспросить ее кое о чем, только аккуратно, чтобы не напугать лишний раз. Но это позже, сначала надо переговорить кое с кем, а поблизости, как назло, ни души, только осмелевшие белки скачут по соснам, прыгают по дорожке, насторожив острые ушки. Одна, самая нахальная, почти вплотную подобралась к Максу, села на задние лапы, распушила хвост и вытянула острую мордочку, принюхиваясь к человеку. Макс не двигался, тогда зверек подобрался еще ближе, и теперь были хорошо видны и черные бусинки глаз навыкате, и острые коготки на лапках. А уж хвост был вне всяких похвал, не хвост — опахало, рыжее, с черной кисточкой на хвосте. Белка недовольно помахивала им, она требовала угощения, а глупый человек вышел из дома с пустыми руками.

Белка принялась недовольно цокать, точно требовала чего-нибудь вкусненького, и немедленно, и вдруг насторожилась, замерла, прижав лапки к белой грудке, и пружиной рванула вверх по сосновому стволу, только хвост мелькнул. Но зря пугалась — это возвращалась одна из работниц Левицкой, бодрая пожилая черноглазая женщина в белом халате поверх пестрого платья. Макс с ней давно успел познакомиться, узнал, что работает та на кухне, что работа тяжелая, хозяйка привередливая, но платит так хорошо, что грех жаловаться и можно потерпеть.

Женщина издалека заметила Макса, ускорила шаг, поздоровалась и принялась пристально рассматривать его.

— Живой, слава богу, — с облегчением сказала она, — а нам тут сказали, что тебя бешеная лошадь чуть не убила. И чего ты к ней полез, у нее ж в башке солома…

Макс усмехнулся про себя: тезисы той, когда-то еще в прошлой жизни прочитанной, статьи получали очередное подтверждение.

— Не дождетесь, — уклончиво ответил он, женщина вздохнула понимающе и пошла дальше, но Макс точно невзначай преградил ей дорогу. — Я вот что хотел спросить, — начал он, нарочито смущаясь, — я тут человек новый, две недели поработал и в больницу угодил. Я вот что спросить хотел, про хозяев… — на ходу сочинял он легенду, одновременно кляня сам себя, что не выдумал ее раньше. Но женщина оказалась сообразительная и с полоборота поняла его.

— Ничего, ничего, в порядке все будет, — принялась она успокаивать Макса, — хозяйка требовательная, заместитель ее тоже орел тот еще. Работы много, на каждый день свое меню, свои порядки. Девчонки, что в доме работают, рассказывают: и розы два раза в неделю в комнатах менять надо, кабинеты проветривать, мух и комаров выгонять, если залетят. Одежду только дорогую покупает, Нинка как-то ценник нашла, так от платья за сто тысяч. А шуба у Левицкой вообще за миллион, я слышала. Из продуктов много чего покупать запрещено, я себе по первости списочек составила и с собой на работу брала: что она ест, а чего ни в коем случае нельзя. Мясо, рыбу красную, спаржу, супы сливочные… Масло только оливковое, рыба только белая и речная, никакого майонеза, чай только зеленый, кофе без сахара.

— Фигуру бережет? — попытался Макс перевести разговор ближе к теме. Женщина кивнула, запахнула халат и продолжала просвещать его относительно порядков, установившихся в поместье:

— Сладости нельзя, соусы всякие ни-ни, питьевая вода только в поллитровых бутылках, свою сим-карту сдать, забрать можно только на выходные. Но они редко, раза два в месяц, раньше, говорят, чаще было…

— Говорят? — ухватил Макс кончик ниточки и дернул за него. — Когда — раньше? В прошлом месяце, полгода назад…

— А бог его знает, — вздохнула «информатор», — я тут всего два месяца работаю, полгода дома сидела, пока из агентства не позвонили.

Она говорила что-то еще, жаловалась на неустроенную личную жизнь безработной беременной дочери и первого внука-шалопая, но Макс особо не прислушивался. Два месяца всего, маловато будет, она вряд ли видела или слышала что-то важное, Юлькины кошмары начались гораздо раньше. Надо искать другой источник, этот не годится, и Макс вежливо распрощался с женщиной, сказав, что ему надо найти Рогожского.

А сам двинул в другую сторону, по саду, зашел сначала в гараж, потом в подсобку, где отдыхали дворник и садовник, поговорил с уборщицей и по совместительству посудомойкой. Везде отвечал на вопросы о здоровье, интересовался порядками и обычаями, заведенными в усадьбе. И от каждого слышал одно и то же: «Я здесь недавно, всего два месяца».

Дальше продолжать опрос не имело смысла, впрочем, оставались еще женщины, что работали кем-то вроде горничных и официанток, но для этого, во-первых, потребовалось бы войти в дом, чего он делать пока не собирался, а во-вторых, Макс подозревал, что услышит от них то же самое. Первый блин получился комом: Левицкая два месяца назад полностью сменила персонал, и ничего по делу новые люди сказать ему не могли. Оставался еще один путь, тут Максу прикидываться не пришлось. Он запросто пересек холл, постучал для приличия и вошел в комнату под лестницей, где помещался пульт наблюдения.

Сейчас тут сидели двое, и обоих Макс уже неплохо знал, поэтому разговор завязался свободно. Максу только стоило поинтересоваться, где Рогожский, как ему тут же доложили, что тот повез куда-то Левицкую, а Юлька сидит дома, выходит изредка прогуляться, и вид у нее при этом сосредоточенный и отрешенный.

— Точно сквозь стены смотрит, — поделился молодой плотный парень с жирным затылком, — как не своя. Может, у нее с головой проблемы? Вот хозяйка дочку и не выпускает никуда, чтобы та на людей не бросалась.

— Может, — сделав вид, что задумался, сказал Макс и тут же добавил: — А она всегда такая была? Ну, дочка ее?

Охранник потянулся к кружке с остывшим чаем, отпил немного и скривился так, точно спирта отхлебнул.

— А черт ее знает, — прогудел он, — я тут всего два месяца. Может, и не всегда. Я не знаю.

Круг благополучно замкнулся: охрану и прислугу сменили в одно и то же время. Ловить здесь больше было нечего, Макс принялся смотреть на мониторы. Дом, двор, сад, подсобные помещения, гараж, улица, домик для персонала — вся усадьба как на ладони. И не только жилые помещения, но и забор, почти весь по периметру, ни одного «слепого» угла. Наблюдение на отлично поставлено, не подкопаешься, у Рогожского не забалуешь, тут и муха не пролетит, что радует и настораживает одновременно. С одной стороны, дом в полной безопасности, а с другой стороны — вокруг тюрьмы тоже крепкие стены и охрана с собаками. До псов Рогожский пока не додумался, но все равно очень похоже, только «егозы» по верху забора не хватает, и не простой «егозы», а под током. И смотреть на эти картинки малость жутковато: нет на них ни одной живой души, даже белки не мельтешат, даже ворон не видно. То ли не водятся они здесь, то ли брезгуют соснами за забором вдовы. Тут бы и собаки сгодились, какое-никакое, а разнообразие…

— Ладно, пойду я. — Макс попрощался с охранниками и уже собрался выходить, как одна из картинок ожила. По роскошной бело-кремовой лестнице кто-то шел вниз, вернее, собирался: он показался на верхней площадке, остановился, точно его окликнули, и чего-то ждал. Голосов слышно не было, картинка чуть подрагивала, человеку на площадке надоело стоять на месте, он пошел по ступенькам вниз, и Макс узнал Юльку.

Та медленно спускалась по лестнице, на ходу собирала волосы на затылке. Скрутила их в хвост, помотала головой, спрыгнула через две ступеньки и направилась к выходу. Мелькнула на дорожке перед домом и исчезла из поля зрения камеры — выходит, что «слепые» зоны здесь все-таки имеются. Понятное дело, что невозможно охватить обзором всю усадьбу, да это и не нужно: ключевые точки под присмотром, а Юлька, как и любой человек на территории, никуда не денется, появится рано или поздно под одним из «прицелов». Так и оказалось, девушка обнаружилась на дорожке и неторопливо шла по ней, как показалось Максу, в сторону пруда с рыбами. Он шагнул было к двери, и тут его осенила ценная мысль. Он уже взялся за ручку, но тянуть на себя не спешил, прикидывал, как бы замаскировать свой интерес и задать вопрос так, чтобы тот не прозвучал, что называется, в лоб.

— Я думал, что только я один тут новенький, — сказал Макс, — но меня через агентство устроили. Я в «Бастионе» работал, — произнес он наобум первое пришедшее в голову название ЧОПа, одного из многих в городе. Благо газеты местные читал в недавнем времени часто и название это успело примелькаться своей навязчивой и аляповатой рекламой. — Думал найти «коллегу», но ошибся, — охранники дружно покачали головами.

— Мы из «Стража» — ответил юноша с жирным затылком, — как и предыдущие вроде, но я не уточнял.

Тоже название на слуху, знакомая лавочка. Туда, кстати, постоянно люди требуются, о чем регулярно извещает местная газетка. Но судимых не берут ни в «Бастион», ни в «Страж» этот, в чем Макс успел давно убедиться.

Зато теперь все понятно, дальше говорить было не о чем. Макс кивнул на прощанье и вышел в холл. Постоял немного, стараясь не попадать в сектор обзора одной из двух камер, что сторожили вход и выход из дома, и двинул следом за Юлькой. А что — все в порядке, ничего необычного: телохранитель идет за своим объектом, как и положено телохранителю, ни одна собака не подкопается.

Уже стемнело, ночь была теплой и свежей, даже прохладной, но комаров это не пугало, они вились рядом, лезли в лицо, и Макс едва успевал отмахиваться от самых назойливых. Прошел по той дорожке, где недавно бродила Юлька, поозирался в темноту, но зря — вокруг было пусто. Девушка как сквозь землю провалилась, и Максу вдруг стало жутковато: а ну как снова ей что в голову взбрело? Ведь только что здесь была, куда ей деваться, спрашивается, и главное — зачем? Но чужая душа — потемки, а если учесть все, что она пережила… У здорового мужика проблемы с психикой начнутся, не то что у хрупкой девчонки. Подруг у нее нет, родственников тоже, одна она на этом свете, одна со своими деньгами, вокруг которых закручивается нечто мутное, насквозь нехорошее, и этому нехорошему надлежит быть вскоре. Когда у нее там день рождения?..

Свет фонарей перед глазами померк, исчезли тропинка и сосны, даже запах хвои, как показалось Максу, исчез, или это дыхалку перехватило? Он пригнулся, развернулся в полуприседе и перехватил Юльку за руки, сжал запястья, да так сильно, что та вскрикнула.

— Ты чего? — Ее голос дрожал от обиды, Макс опомнился и отпустил девушку. Та отскочила назад и принялась тереть запястья, и даже в темноте Макс видел, что кожа на них покраснела.

— Извини, — сказал он, — привычка, вернее, рефлекс. Больше никогда так не делай, это плохая шутка. Я вообще шуток не люблю.

Однако ловко она его обманула — подошла со спины и закрыла ладонями глаза. Обычный, невинный жест, казалось бы, но он и правда таких сюрпризов не любил и реагировал всегда одинаково. К захвату рук полагается бросок, но до этого, к счастью, не дошло. Откуда только она взялась, ходит, как белка, неслышно, где только научилась…

Юлька внимательно смотрела на него и, кажется, понимала, что с ним происходит. Подошла, встала напротив и тихо сказала:

— Это ты меня прости. Я так больше не буду. Я не знала.

— Ладно, проехали, — отозвался Макс и пошел по дорожке, придерживая девушку за локоть. Странно было гулять в темноте среди сосен: вроде и в лесу, а дом — вот он, рукой подать. И на свободе, и за забором… и этот диссонанс начинает действовать на нервы. Девушка молчала, послушно шла рядом, и Макс все никак не решался начать разговор — слишком много вопросов появилось за эти дни, и он все не мог решить, с какого начать.

— Как ты? — тихо спросила Юлька. — Как голова? Болит?

И снова тот же взгляд, полный неподдельной, искренней заботы, от которого становится тепло и спокойно. Вот смотрела бы так, не отрываясь, и далеко не уходила, а большего и желать не надо, ибо все уже есть, чего же боле… Комар впился в переносицу, Макс согнал его, наваждение исчезло, и он ответил:

— Нормально все, уже прошло. Ты лучше вот что, — он подвел девушку к лавке, усадил, а сам стал напротив так, чтобы свет от круглого фонарика падал на ее лицо, — мне вот что скажи…

И запутался в словах, малость потерялся даже: Юлька смотрела так, что становилось не по себе. Ему вдруг показалось, что оба они знают какую-то тайну, общую для них, и оба пока молчат: то ли проговориться боятся, то ли время еще не пришло говорить о ней.

— Что потом было? — кое-как собрался он с мыслями. — После того, как меня «Скорая» увезла?

— Рогожский приехал, — моментально ответила Юлька, — сразу, минуты через две или три.

Да ладно, через две минуты. Он что — на помеле летел? Хотя с него станется… Это ей, разумеется, померещилось, не мог сердечный друг вдовы домчаться от усадьбы до конюшни с такой скоростью. Ну, это не важно, есть вещи поважнее.

— А дальше что было? Дальше? — спросил Макс. — Приехал, и дальше что?

— Ничего. — Юлька зябко поежилась. Неудивительно, на ней только футболка, впрочем, не бесформенная, а красивая, белая, со стразами и в обтяжку, и тонкие джинсы. А на дворе холодает, и от пруда сыростью потянуло, и не только сыростью, там уже туман собирается, и его легкие лапы тянутся к дорожке.

— Что значит — ничего? — не отставал Макс. — Он опрашивал рабочих, место осмотрел? Петарду нашел, в конце концов?

И почему-то не удивился, видя, как Юлька мотает головой. Нет, нет и еще раз нет, Рогожский примчался через две минуты после «Скорой», затолкал девушку в машину и увез домой. По дороге выслушал ее рассказ, сказал, что разберется, сдал вдове на руки и куда-то уехал. Все, больше ничего в тот день не происходило, не считая поездки Левицкой в больницу.

— Ничего, — повторил Макс вслед за Юлькой. Ничего, что и требовалось доказать. Рогожский не рыл землю, не строил персонал, не искал злоумышленника или хотя бы его следы, он не сделал ровным счетом ничего, он просто увез Юльку домой, как простой водитель или охранник! То ли хотел ее побыстрее убрать из опасного места, то ли… То ли здесь что-то нечисто, и это что-то начинает попахивать неприятно и отчетливо.

— А ты сама что видела? — спросил Макс и сел рядом с девушкой. Та снова вздрогнула, как от холода, и он решил, что пора заканчивать эту прогулку. Конец лета, ночи становятся холодными, а еще туман, будь он неладен. И прудик-то размером с блюдце, а вот поди ж ты, мороку напустил, точно от большой реки.

— Мне показалось, что с той стороны манежа, за забором, был человек, — неуверенно сказала Юлька и, опередив следующий вопрос, добавила: — Из рабочих, невысокий такой, волосы черные. Он, кажется, Кристалла седлал, я этого человека в первый раз видела.

Макс тоже видел его впервые, но запомнил прекрасно. Для многих азиаты-гастарбайтеры были на одно лицо, но не для Макса. Того, с седлом, он узнал бы легко и непринужденно, и пока взял себе эти слова на заметку, решив подумать, как их можно использовать. Но Юльке ничего не сказал, оба молчали и отмахивались от комаров, где-то далеко лаяла собака и слышался шум поезда.

Туман окончательно завладел дорожкой, стлался им под ноги, Юлька поджала колени и уперлась пятками в скамейку. Дернула плечами и помотала головой, отгоняя назойливо гудящих комаров, Макс поднялся и подал Юльке руку. Та глянула на него и протянула свою, Макс сжал ее ладонь и поднял со скамейки.

— Испугалась? — спросил он тихо, глядя Юльке в глаза.

Та кивнула и прошептала:

— Очень. Особенно за тебя. Я думала, что ты умрешь, тебе было так плохо…

Отвернулась, сжалась, как от порыва ветра, того гляди заплачет, что совсем никуда не годится. Еще не хватало, чтобы из-за него такие красотки слезы проливали, хотя приятно, конечно, чего уж там…

— Не дождетесь, — наигранно-мрачно сказал Макс, — у меня, как у кошки, девять жизней.

Юлька улыбнулась, потом захихикала, а через мгновение рассмеялась в голос, пугая комаров. Те враз куда-то подевались, Макс повел Юльку к дому. Та освободила ладонь и взяла Макса под руку.

Они шли по дорожке к дому, Макс городил вовсе уж несусветную чушь, и при этом ему казалось, что они с девушкой стоят на краю обрыва, и оба делают вид, что не замечают этого, а земля уже сыплется из-под ног, и чтобы не слышать жуткого стука комьев, его надо чем-то заглушить. Юлька веселилась от души, Макс не отставал, они вышли на лужайку с клумбами перед крыльцом, и в темноте Макс заметил два силуэта. Они стояли в тени, стояли так, что любой, кто шел быстро, вряд ли бы заметил их, да и Макс сам случайно наткнулся на них взглядом. Пригляделся — точно, не обознался, Рогожский и Левицкая, хозяйка и заместитель, притаились между кустами и стеной, точно прячутся в своем доме. Максу даже показалось, что он видит, как в отблеске фонаря посверкивают бриллианты в ушах и на пальцах вдовы, а Рогожский весь подался вперед, намереваясь достойно встретить возможные проблемы.

Макс прикинулся, что ничего не видит, а Юльке и вовсе в этом не было нужды, она веселилась напропалую. Макс провел девушку мимо парочки в кустах, оглянулся на ходу — позади никого не было, силуэты исчезли в темноте. Похоже, ко второму выходу пошли: то ли от камер решили ускользнуть, то ли что другое в голову взбрело, ну да бог с ними. Макс проводил Юльку до крыльца, остановился так, чтобы на них смотрели камеры три, не меньше, подвел к распахнутой двери в холл.

— Все, иди спать. Завтра утром жду тебя здесь.

Но девушка уходить не спешила, глянула на Макса снизу вверх, и лицо у нее снова стало, как сказал тогда охранник, сосредоточенным и отрешенным, точно это не она так заразительно смеялась пару минут назад. Макс аккуратно освободил руку, легонько сжал Юльке пальцы и сказал вполголоса:

— Ничего не бойся. Поняла меня? Ничего они тебе не сделают, руки коротки. Ясно тебе?

Девушка кивнула и пошла к лестнице, часто оглядываясь назад. Макс дождался, пока та поднимется наверх и пропадет из виду, развернулся и потопал к себе — спать и думать, или наоборот, как получится.

Вырубился поначалу, но через час или полтора проснулся от духоты, поворочался и понял, что заснуть не получится. Полежал немного, глядя на тени, что перечеркивали потолок, потом открыл окно. Кондиционера в комнате не было, полезным приспособлением оснастили только «барский» дом, прислуге полагалось обходиться открытыми окнами. Тут же налетели комары, загудели, закружили, норовя впиться в кожу, Макс отмахивался от них и смотрел в окно. Через несколько минут стало окончательно ясно, что сон прогнала не только духота, хотя и она постаралась, но кроме нее спокойно спать не давали мысли, крутились в голове, не хуже голодных комаров, что вот прямо сейчас вьются поблизости. Макс задернул тонкие шторы, прихлопнул парочку кровопийц, натянул джинсы и вышел во двор, обошел толстую, пахнущую смолой сосну и привалился к ней спиной, поднял голову.

Небо было мутным, низким, звезды прятались за тучами, но дождя пока не было. Дело шло к грозе, ночной, яркой, шумной, когда от всполохов молний и грома поневоле становится жутковато — стихия все же, как ни крути. И невольно радуешься, глядя на это безобразие из окна, что укрыт от нее надежно, что крыша и стены выдержат удар. Так, наверное, радовался и пещерный человек, если успевал до начала грозы спрятаться в свое вонючее логово, и опасливо высовывал нос в дыру в стене, что парой веков позже стали именовать дверью.

Тучи стали и вовсе уже черными, высоко за ними раскатисто погромыхивало, точно гроза пробовала силы, как артист, что распевается перед спектаклем. Макс присел на корточки, нашел в траве сосновую шишку и принялся подкидывать ее на ладони. Все равно не уснуть, слишком много всего произошло и многое требует объяснения. А самое поганое, что все это идеально стыкуется с Юлькиным рассказом о мачехе, об отношениях с ней, о желании Левицкой прикарманить деньги падчерицы. В последнем Макс ничего странного не усмотрел — нормальный порыв, нормальная зависть, если хотите. Ну кто из вас не позавидует девчонке, что скоро станет миллионершей, причем не рублевой? Понятное дело, что Левицкой и завидно и тоскливо одновременно: у Юльки вся жизнь впереди, обеспеченная жизнь, заметим, а денежки пройдут мимо вдовы. Но эти самые денежки под такой защитой, как под заклятьем, и вдова, как бы зубами ни скрипела, обязана Юльку охранять и защищать даже от комара, не говоря уж про наемных убийц. Что и делает, исправно и старательно, и это можно объяснить: замучается она представителям банка доказывать, что смерть падчерицы наступила от естественных причин. Нет, в жизни все бывает, и молодые люди умирают, но в совпадение швейцарцы вряд ли поверят, у них своя цель.

Громыхнуло уже основательно и сурово, Макс поднял голову, но ничего, кроме черных на черном сосновых лап, не увидел. Те шевелились и таинственно шуршали иголками, с дерева упала упругая шишка, стукнула по плиткам дорожки и откатилась к бордюру. Макс рассеянно следил за ней, не переставая думать о своем.

Вдова старается, это понятно, Рогожский тоже рвения исполнен, но это на словах, а на деле… Одно странное нежелание немедленно разобраться в случае с петардой чего стоит. Понятно, что он хотел поскорее доставить Юльку домой, но мог бы поручить это любому охраннику, уж те как-нибудь девчонку бы довезли. А тут следы еще горячие, свидетели, пусть косвенные, имеются, та же Юлька, например, она же сама сказала, что видела за оградой манежа гастарбайтера. Может, Рогожский потом на место вернулся и следствие учинил, но у девушки ничего не спрашивал, что странно. А нежелание Левицкой говорить на эту тему, ее подчеркнутое безразличие: «Леня занимается…» И тут же пафосная речь о том, как дорога ей приемная дочь. И странное похищение, и смена охраны и прислуги аккурат после нападения на машину и телефонных звонков с угрозами… Люди-то тут при чем, не они же звонили и на машину с битами кидались? Не кидались, не звонили, но видели и слышали много лишнего, за что их и выкинули вон. «Елена Анатольевна за продуктами ездила», — пришли на память слова Рогожского. Обалдеть, какая жертва — выехать раз или два в неделю в супермаркет. Зато по телефону угрожать перестали…

По верхушкам сосен пробежал быстрый ветер, деревья мотнуло в одну сторону, их макушки колыхались, как трава в поле. Мелькнула зарница, вторая, и в небе точно кран повернули — хлынуло мощно и сокрушительно, Макс мигом вымок до нитки и едва успел удрать в дом. Ливень хлестал по окнам, барабанил по крыше и подоконникам. Макс снова лег и слушал шум дождя и гром, что изредка заглушал ливень. Вспышки молний становились все ярче, гроза набирала обороты, и тут вдруг накатила сонливость. То ли усталость сказалась, то ли восстановиться после больницы еще не успел — непонятно. Или найденный ответ к загадке, над которой битый час ломал голову, даже не ответ — путь к ответу, кривой, как положено, и неблизкий, но единственный.

После завтрака Макс первым делом отыскал Рогожского. Господин заместитель вдовы выглядел блестяще, был гладко выбрит, настроение имел отменное, несмотря на серость и туман за окном. После грозы погода нахмурилась, и то и дело с неба сыпался мелкий дождик, однако Рогожский встретил Макса в отличном расположении духа.

— Мне к врачу надо, — с порога заявил Макс.