Геринг, брат Геринга. Незамеченная история праведника

Этим местом стал лагерь для интернированных гражданских лиц № 4 в Херсбруке, где, как сказали Альберту, его собирались продержать лишь до окончания трибунала в Нюрнберге. Не прошло и года, как 17 июня 1946 года его опять перебросили в другой, аналогичный лагерь в Дармштадте. Проведя в заключении более года без предъявления обвинения, Альберт стал думать о свободе как состоянии, которого он уже никогда не достигнет, и все из-за причины ареста, которая фигурировала в каждом новом отчете: “Брат рейхсфельдмаршала Геринга”

Несмотря на это, 5 июля 1946 года Альберт подал прошение об освобождении. С учетом того что его поведение во время заключения оценивалось как хорошее и что, по его заявлению, он “не был членом партии и не занимался политической деятельностью”, Альберт получил новый шанс на рассмотрение своего дела, и на этот раз судьба была намного более благосклонна.[239] Она подарила ему нового следователя, майора Виктора Паркера. “Однажды вечером он [Паркер] пришел и сказал: “Угадай, кого я сегодня допрашивал. Альберта Геринга!” – вспоминает жена майора, Гертруда Паркер. – Я понятия не имела, кто такой Альберт Геринг, поэтому он объяснил мне, что это брат Германа Геринга. Во время допроса тот упомянул фамилию Легар. Оказалось, что Альберт Геринг помог Легару и его жене Софи Пашкис”.[240] Это заставило Паркера остолбенеть. Пашкис – фамилия, которую он получил при рождении!

У Паркера, англизировавшего свою фамилию в Америке, было больше общего с Софи Пашкис, чем просто фамилия. На самом деле он был ее племянником. Софи, жена австрийского маэстро Франца Легара, была обязана жизнью Альберту и его вмешательству после того, как она, будучи еврейкой, попала в поле зрения гестапо. Он поехал в Берлин и получил для нее удостоверение о “почетном арийстве” из рук самого Геббельса. Ее имя было аккуратно вписано в “список тридцати четырех” под номером пятнадцать.

В списке лишь тридцать четыре имени. Вероятность того, что близкий родственник одного из этих людей окажется следователем американской армии в Германии, не говоря уже о том, что ему достанется именно дело Альберта, именно в дармштадском лагере, именно в этот день, не поддается вычислению. Это была математическая аномалия на грани вмешательства провидения.

Оказавшись лицом к лицу с человеком, спасшим его тетю от верной смерти, Паркер в протоколе допроса написал следующее:

Субъект был арестован как брат Германа Геринга. Субъект никогда не являлся членом партии или ассоциированных организаций и был известен как антифашист во всей Германии и главным образом в Австрии, поскольку проживал там в течение последних 15 лет. Субъект получил австрийское гражданство в знак протеста против Третьего рейха в 1933 году и остался в Австрии в надежде получить возможность жить свободно в демократической стране. После оккупации Австрии субъект использовал свое влияние на брата и помог многочисленным лицам, перечисленным им в приложенном списке. Большая часть этих людей легкодоступна в качестве свидетелей. Приведенная история представляется соответствующей действительности, так как данному следователю достоверно известно, что субъект помог Францу Легару, приходящемуся следователю дядей. Рекомендуется освобождение субъекта.[241]

Внезапно когда-то далекая мечта о свободе перестала казаться Альберту совсем несбыточной. Все знаки указывали на скорое освобождение. Однако у людей в Вашингтоне и Висбадене имелись другие соображения. С 25 ноября 1945 года велась переписка, которая была связана с запросом послевоенного правительства Чехословакии об экстрадиции Альберта – теперь пришла очередь чехов расспрашивать Альберта о его так называемых военных преступлениях. После обмена телеграммами между канцелярией госсекретаря в Вашингтоне и канцелярией заместителя начальника военно-юридической службы в Европе в Висбадене 15 марта 1946 года наконец было принято решение, что “Геринг Альберт, главный директор “Шкоды”, находящийся в лагере для гражданских интернированных лиц № 4 в Хербсруке (Германия), будет передан генералу Б. Боеру, уполномоченному представителю Чехословакии”.[242] Надежды Альберта на освобождение вскоре были разбиты. В который раз его заставили собирать вещи.

В августе 1946 года Альберт был переведен во временный изолятор в Пльзени, где новые хозяева дали ему впервые отведать их “гостеприимства”. “Мне за всю мою жизнь не пришлось получить столько пощечин, как в Пльзени!” – рассказывал Альберт своему другу Йозефу Харвату.[243] После этого его отвезли в еще более суровое место – пражскую тюрьму Панкрац, ту самую, где недавно местное гестапо проводило пытки и казни, убив более тысячи человек. Правда, к моменту, когда Альберта бросили в камеру, тюрьма уже была переполнена организаторами и исполнителями этих самых зверств – людьми, против которых Альберт так упорно боролся. Всего лишь за два месяца до перевода Альберта под этой крышей находился обергруппенфюрер СС Карл Герман Франк – главная добыча послевоенного чехословацкого правительства и давнишний враг Альберта. Хотя этого было бы достаточно и самого по себе, Альберту вдобавок пришлось выживать в условиях, сравнимых с бывшими концлагерями, в присутствии чешских охранников, кипевших от сдерживаемой пять лет ненависти к любому немцу.

Альберт вынес очередной период утомительных допросов и, как он уже делал чуть более года назад в Аугсбурге, сам написал показания в свою защиту, упомянув каждого чеха, за которого вступился, описав, каким образом он помог Чехии в целом. 6 ноября наступил день суда под председательством судьи доктора Фрыца. Дело слушалось в 14-м Чрезвычайном народном суде в Праге, одном из двадцати четырех чрезвычайных народных судов, учрежденных послевоенным правительством президента Эдварда Бенеша, бывшего лидера и героя чешского Сопротивления. К счастью, новости о положении Альберта распространились среди всего сообщества работников “Шкоды”, и множество его коллег выступили в поддержку Геринга. Теперь настал их черед отплатить ему за помощь, которую он оказывал им с самого своего вступления в должность директора “Шкоды”.

Его старые друзья и члены высшего эшелона руководства компаний “Шкоды”, пользовавшиеся его помощью, – бывший председатель Вилем Хромадко, бывший заместитель коммерческого директора Йозеф Модрый, заместитель управляющего директора Вацлав Скрживанек, директор “Омнипола” Франтишек Жрно – все они выступили в показаниями в защиту Альберта. Даже заводской совет национализированных заводов “Шкоды”, члены которого в принципе не верили, что на свете существуют хорошие немцы, свидетельствовали: “Нет сомнения, этот человек не мог нанести вреда чехам. Нет никаких оснований заводить уголовное дело, и следует передать его Австрии”.[244]

Благие дела и личность Альберта Геринги получили такую известность, что новости о его положении достигли Западной Европы. Бывшая звезда немого кино и приближенная Альберта Александра Оцуп, работавшая на “Шкоду”, выступила с заявлением, описывавшим, какие усилия приложил Альберт для освобождения бесчисленных сотрудников компании, арестованных гестапо в отместку за убийство Гейдриха: “Альберт Геринг сделал так, чтобы семьям арестованных выплатили полную зарплату, несмотря на запрет. Предоставив средства и взяв на себя общение с официальными лицами, он помог нескольким евреям бежать или эмигрировать из Чехословакии. Благодаря его помощи были спасены многие жизни”.[245]

Эрнст Нойбах, друг Альберта с его венских киношных дней, написал на французском письмо самому президенту Бенешу, рассказав, какую роль Альберт сыграл в спасении не только чехов, но и других европейцев. Он закончил свое послание следующим образом: “Я не стану больше занимать ваше время похожими примерами, поскольку их будет слишком много. Я знаю, Monsieur le Président de la République, что это особое дело, крайне щекотливое и болезненное, однако полагаю, что в тот момент, когда мы с сожалением сознаем, что тысячи убийц и нацистов свободно и безнаказанно разгуливают по Германии и Австрии, было бы великой несправедливостью приговорить человека, годами боровшегося с нацистами и спасавшего жизни гонимых, лишь на том основании, что он несет на себе бремя фамилии преступника, от которого сам пытался отмежеваться в течение многих лет”. Бывший обер-штурмбаннфюрер и покровитель Альберта в СС Альфред Баубин направил в суд письмо в его защиту, подтвердив участие того в освобождении директоров “Омнипола” и добавив, что “он имел дружеское отношение к чехам и всегда был готов вступиться за них”.[246]

И без того почти ясное дело Альберта получило последнюю поддержку из неожиданного источника – от американцев. После освобождения Праги американцы с помощью одного бывшего офицера СС разыскали сеть подземных туннелей неподалеку от деревни Штеховице в Центральной Богемии. Проникнув туда через завалы металла и бетона – результаты последней отчаянной попытки эсэсовцев скрыть свои преступления, – они обнаружили государственные архивы Третьего рейха. По сообщениям, в туннелях были спрятаны награбленные сокровища режима, но, что еще важнее, там стояли многочисленные стеллажи с конфиденциальными документами, настоящая библиотека нацистских преступлений. Среди этих документов нашлось и гестаповское досье Альберта, где были задокументированы все его “преступления” против Третьего рейха и все случаи, когда Альберт заступался за граждан Чехословакии. После того как эти документы оказались в суде и ввиду огромного массива доказательств невиновности Альберта Геринга у судьи Фрыца не оставалась другого выхода, кроме как вынести соответствующий вердикт и распорядиться об освобождении.

* * *

16 октября 1946 года Герман Геринг лично позаботился о своем освобождении с помощью смертельной дозы цианида. Альберт, постаревший и больной после двух лет, проведенных в тюрьме, был выпущен на свободу через пять месяцев, 14 марта 1947 года. Он вышел в мир, который уже начал забывать о его существовании. Он больше не смотрел на этот мир через оконную решетку, но он продолжал чувствовать, что находится в клетке, – он оказался один в Праге, которой больше не узнавал. Он знал, что ему нужно вернуться к жене и дочке в Австрию, но как? У него не было ни гроша, никаких выездных документов. Все, что было при нем, – одежда заключенного. Он также знал, что находится в русской зоне оккупации, и понимал, что, попадись он русским, на такую роскошь, как суд, не стоит даже рассчитывать. Он не знал, куда податься, пока не вспомнил о своем старом друге Йозефе Харвате.

Сначала он попробовал найти его по старому адресу на улице Реслова, но нашел лишь развалины. Он не остановился на этом и каким-то образом, как бывало и раньше, нашел новый адрес Харвата. “Я открыл дверь, и на пороге стоял Альберт в каком-то нелепом наряде, – вспоминает Харват в своих мемуарах. – На нем была зеленая рубашка с бантом, какие носили некоторые баварские полки в Первую мировую. На локтях были льняные заплатки, на спине большая буква P. На нем были прохудившиеся брюки и обувь, которая чуть ли не разваливалась на глазах. Я провел его в ванную, выбросил вещи в мусор и дал кое-какую свою одежду. У нас похожие фигуры, и потому ему все подошло, кроме шляпы, которая была немного великовата. Он побрился и встретил меня в библиотеке. Он едва мог держать в руке сигарету и не хотел поднимать на меня глаза, когда я вручил ему целую пачку американских сигарет. Перекусив, он начал рассказывать о своих приключениях”.[247]

Хотя его состояние говорило само за себя, Альберт рассказал Харвату о пережитых им жестокости, невежестве, голоде, отчаянии и отчуждении, закончив некоей смесью облегчения и почти неверия. “Когда меня повезли в бронированном авто в Министерство внутренних дел, знаешь, показалось странным, что они предложили мне сигарету. А потом они говорят: “Герр инженер, у нас на вас ничего нет, вы свободны!”[248]

На следующий день Харват дал Альберту немного денег и послал его во внешний мир купить себе шляпу. Это элементарное задание превратилось для Альберта в целое испытание. Он понял, что теперь не очень приятно быть немцем в Праге. “Стоило мне пару раз заговорить по-немецки, как я сразу получал по губам”, – рассказал Альберт Харвату. “А кто сказал, что ты должен говорить по-немецки? Заговори по-французски, они ответят на немецком, и тогда выбирай себе шляпу на ломаном немецком”.[249]

Следующей задачей было найти способ вернуться в Австрию, минуя советские заставы. Они посетили австрийское консульство в Праге, в котором, оказалось, разделяли беспокойство Альберта по поводу русских. Ему сказали, что его репатриируют в Австрию, но это займет некоторое время. Харват, однако, нашел иной способ. У его младшей дочери, неравнодушной к лошадям, был австрийский друг-лошадник, разъезжавший по работе между Чехословакией и Австрией. Теперь, когда появилось средство передвижения, нужно было придумать какую-то правдивую историю. Они подделали Альберту документы, “поставив в них побольше крупных печатей и переведя на несколько языков”. После этого Харваты снабдили Альберта “одеждой, несколькими платьями для его дочери и, главное, дали ему пачку рафинада, который не только был в дефиците, но и мог использоваться как валюта”.[250] С поддельными документами и рафинадом в руках Альберт покинул Прагу летом 1947 года и пересек австрийскую границу вместе с торговым представителем в его “русскозащитном” автомобиле.

Перед отъездом он отправил телеграмму своей жене Миле: “Моя единственная и любимая Мила! Я наконец свободен. Я уверен, эта новость тебя очень порадует… А мне нужно запастись терпением, потому что может пройти еще много времени, прежде чем я снова буду с тобой, наконец, наконец, моя дорогая”.[251]

Глава 11

Schwarz, Rot und Gelb

“Berlin, Berlin, wir fahren nach Berlin!” – раздаются в теплой ночи чьи-то охрипшие голоса. Фрайбург утопает в черном, красном и золотом. Эти цвета свисают с фонарей, ими обернуты голые торсы, они сияют в глазах. По Бертольдштрассе движется поток людей в дурацких шляпах и футболках с именем Михаэля Баллака. Череда машин ползет по Вердерринг, водители сигналят на мотив “Оле-оле-оле-оле”. Особо разгоряченные фанаты раскачивают автобусы, безуспешно пытаясь их перевернуть. Германия только что прошла в полуфинал Кубка мира по футболу – 2006. Немецкие фанаты скандируют: “Берлин, Берлин, мы едем в Берлин” – еще со времен первой победы на групповом этапе. До финала в Берлине остался один матч со стойкими итальянцами, но сейчас эта возрож денная нация уже представляет себя в Берлине поднимающей победный кубок.

Поначалу зрелище немного смущает. Немцы, поющие толпой, вызывают ассоциации со съездами НСДАП в Нюрнберге и тому подобным. Но это новая Германия. Объединенная Германия, которой потребовалось чуть более шестидесяти пяти лет для примирения коллективной совести и излечения глубоких ран. В этот день немцы могут хором кричать на весь мир, что они гордятся, что они немцы.

Но слышу я выражение этого настроения уже не в первый раз. Я слышу его в разговорах с моими немецкими друзьями. Они – внуки Третьего рейха. Им, в отличие от родителей, больше не запрещается говорить о той эпохе. Но это не значит, что им обязательно хочется обсуждать эту тему. Для них эту тему уже заобсуждали так, что превратили в клише. Многим противно, оттого что часто это первый вопрос, который им задают иностранцы: “Чем занимался твой дед во время войны?” Я могу понять их раздражение. Они не несут ответственности за действия своих дедов, могут разве что рассказывать другим об их ошибках и мгновенно искоренять любой намек на реваншизм. Они сами по себе, и их мир состоит не только из Гитлера, Аушвица, “лебенсраума”, танков и свастик. Поэтому теперь, когда Германия так близка к мировому кубку и обретению новой национальной идентичности, я присоединяюсь к своим друзьям и пою: “Берлин, Берлин, мы едем в Берлин”.

* * *

На следующий день я встаю невыспавшимся и немного помятым. Мне не обойтись без кебаба. Улицы выглядят так, как всегда, – блестят чистотой, словно ничего не произошло. На мостовой ни единой пивной бутылки, ни даже поваленного автобуса. Маленькие немецкие эльфы, работающие на Ordnung (порядок), хорошо потрудились ранним утром. О вчерашней ночи напоминает только радостное сияние города, пусть и в более трезвом варианте. Я иду по Гетештрассе и вижу мать, которая едет на велосипеде и корчит рожи детям в коляске с атрибутикой немецкой сборной. Под дубами прогуливается пара студентов: юноша в дредах и с голым торсом и девушка в свободно сидящем фиолетовом платье. Они едят мороженое и смеются. У Германии, опьяненной мыслью о победе и новооткрытой национальной гордостью, сейчас медовый месяц.

Я пересекаю трамвайные пути и оставляю велосипед у витрины кебабной лавки. Сегодня работает Эмре. Найдя здесь кебаб по два евро, я подружился с Эмре и его заведением. Он приехал в Германию в двенадцать лет, когда настало время работать в семейном бизнесе – дядиной лавке. Сейчас ему шестнадцать, и большую часть дня по будням и в выходные он проводит здесь же, заворачивая мясо в питу и флиртуя с посетительницами. Мы обычно рассказываем друг другу что-нибудь о наших странах. Он часто вспоминает, как ему жилось в Стамбуле, о красавицах с кошачьими глазами, о синеве Мраморного моря и, конечно же, об успехах турецкой сборной по футболу. Я в свою очередь играю на австралийских стереотипах: блондинках с бронзовым загаром, нашей Кайли и, конечно же, кенгуру – он каждый раз с упоением слушает об этой прыгучей аномалии. Мы в чем-то хорошо понимаем друг друга. Мы оба иностранцы, говорящие на примитивном немецком с акцентом – правда, его немецкий несколько более изощренный, чем мой. Каким-то образом благодаря нашей взаимной языковой неуклюжести мы можем говорить свободней, не так скованно.

У Эмре, как и у меня, синяки под глазами, и я спрашиваю его, что он вчера делал. “Матч смотрел!” – отвечает он, глядя на меня как на инопланетянина. “Да, определенно хорошая была ночь. Возможно, даже слишком хорошая”, – говорю я, ощущая, как вкус вчерашней ночи подкатывает к горлу. Оказывается, Эмре гулял до рассвета на этой огромной уличной вечеринке, в которую превратился Фрайбург. Турция не попала на чемпионат, и еще с самой жеребьевки я пытаюсь понять, за кого он будет болеть. Каждый раз он мнется и уходит от ответа. Но сегодня, когда я снова начинаю допытываться, он говорит: “За Германию, конечно!”

* * *

Поезд опаздывает. На целых пять минут. “Scheissse”, – выдыхает бизнесмен справа от меня. У него лицо человека, узревшего конец света. В моем мире опоздавший на пять минут поезд – это большой плюс: за это дадут бесплатный кофе, апельсиновый сок или что-то из еды. Служащая Deutsche Bahn провозит свою тележку с утешительными бонусами с потупленным взором, не решаясь смотреть недовольным пассажирам в глаза. Многие демонстративно ее игнорируют, как бы протестуя против такого безобразия. Но вот наконец блестящий поезд ICE подъезжает, и напряжение на платформе рассеивается.

Я на пути в Берлин. Но я еду не на финал Кубка мира с участием Германии, а для того, чтобы повидаться со старым другом. Всенародные гуляния прекратились несколько месяцев назад, когда Германия проиграла Италии в полуфинальном матче в Дортмунде. Горькая ирония: безудержная атака, летучий строй, эмоциональный подъем немцев не смогли сломить каменную защиту и хитро рассчитанную атаку итальянцев. Это был день трагедии. Поскольку матч пришелся как раз на мою вечернюю смену в пабе, я мог наблюдать за этими лицами, поначалу полными надежды. После того как Azzuri забили два гола в дополнительное время, вокруг воцарилось похоронное настроение. Черный, красный и золотой смешались, стекая по щекам. Взрослые мужчины плакали, причем не от горя, а от шока. Они плакали в тишине. Их оптимизм, восторг момента были столь велики, что никто не задумывался о чем-либо, кроме будущего триумфа в Берлине.

Последующие две недели вся Германия носила траур. Но теперь, всего лишь три месяца спустя, все те чувства – радость и горе – уже потерялись в будничной суете и апатии. Кубок мира оказался забыт, как летний курортный роман.

* * *

Поезд прибывает на берлинский Hauptbahnhof (центральный вокзал), и я вижу настоящий собор из стекла. Воплощение модернизма и той лучащейся счастливой атмосферы, которую пытаются воспроизвести все на свете безразмерные торговые центры, этот вокзал – сотканная из света симфония во славу путешествий и путешественников. Снаружи меня ожидает то же самое. Ничем не приукрашенный, старомодный Берлин, который я видел пять лет назад, теперь покрыт блестящей облицовкой. Marie-Elisabeth-Lüders-Haus, Kanzleramtsgebäude и Paul-Löbe-Haus, построенные за последние несколько лет, исповедуют единую броскую эстетику стекла, причудливых форм и взмывающих ввысь белых стен. Архитекторам, вероятно, никто не ставил задачи построить этот ансамбль “на века”. Нет, Германия хотела показать миру что-то дерзкое и динамичное. Новый пейзаж смотрится свежо и живо, но слишком отдает сиюминутной модой.

Это напоминает мне о моем родном Сиднее, где городскому пейзажу постоянно устраивают подтяжку лица. Каждый новый облик этой красавицы оказывается воплощением всего современного и поражающего воображение. Однако совсем немного лет спустя она выглядит пережитком прошлого, требующим очередной косметической операции. Ничто не вечно. Боюсь, как бы новый архитектурный триумф Берлина не постигла та же судьба. Эта попытка обновления выглядит такой же эфемерной, как энтузиазм, надежды и национальная гордость Германии в преддверии Кубка мира. Что же получается, качели германского национального самоощущения достигли максимально высокой точки и теперь полетят вниз, как это было в 1970-е и 1990-е?

“Счастливые игры”, летняя Олимпиада 1972 года в Мюнхене, должны были дать народу (Западной Германии) сбросить оковы прошлого. Меры безопасности были самыми рудиментарными, две тысячи стражей правопорядка в неброской сизой униформе ходили без оружия. Талисман игр, разноцветную таксу Вальди, полюбил весь мир. В Германии воцарилась гармония, и немцы надеялись, что на этой волне они наконец получат мировое признание. Увы, группа палестинских террористов “Черный сентябрь” посчитала иначе, и игры закончились тем, что на немецкой земле вновь была пролита еврейская кровь. Возможно, немцы рано радовались. Возможно, Олимпиада была только фасадом, скрывающим глубоко укоренившиеся проблемы.

Когда вся планета не отрываясь следила за происходящим в Мюнхене, давно назревавший конфликт в немецкой студенческой среде достиг кульминации. На устах бунтарей были слова “анархия” и “революция”. Они требовали серьезного разговора о неприятной правде о прошлом страны, которую их родители отказывались признавать.

Именно это поколение – послевоенное поколение Германии – понять сложнее всего. Выросшие уже в мирное время, они воспитывались во время больших трудностей и лишений. Что еще хуже, у них не было чувства коллективной идентичности, им вручили историческое наследие, которого можно было только стыдиться. Студенческие революции были шансом выказать эту горечь и выковать новую Германию. Однако в отличие от Вудстока и парижских волнений 1968 года протесты студентов в Германии не вошли в историю в таком же романтическом ореоле. Главным образом из-за того, как было донесено их послание. Негодующие по поводу равнодушия общества к их словам, многие из протестующих, а именно члены фракции Красной армии, начали разговаривать с помощью автоматов Калашникова и динамита. Жестокость и варварство их действий были таковы, что их послание было теперь не только не понято, но и с негодованием отвергнуто, причем их же собратьями-студентами. В конце концов это поколение не преодолело пропасть отчуждения, а Германия осталась все такой же разобщенной.

Примерно двадцать спустя страну охватило новое движение к обретению национальной идентичности, трансформации самоощущения Германии в мире. 9 ноября 1989 года жители Западной и Восточной Германии своими руками разрушили Берлинскую стену. По миру разлетелись фотографии, на которых граждане ФРГ и ГДР, взявшись за руки, танцевали канкан на ее руинах. Западногерманские марки хлынули в упадочный бывший советский сателлит. Были залатаны дороги, построены новые школы. Полки супермаркетов стали ломиться от товаров на любой выбор. Великие футболисты Маттиас Заммер из ГДР и Юрген Клинсман из ФРГ играли теперь под одним флагом. Германия выглядела готовой к новому единству и, что особенно важно, к совместному решению старых проблем.

Однако есть большая разница между объединением страны и единением нации. Когда капиталистические реалии вместе с грузовиками с кока-колой хлынули в восточную часть, многие стали сомневаться в преимуществах такой жизни. Необходимость адаптироваться к ней для жителей Восточной Германии была – и остается – большим стрессом. Пожизненный наем, безопасные улицы, гарантированное образование от яслей до университета, плановая экономика, стабильность и корнишоны Spreewald безвозвратно канули в прошлое. Вместо них было облако неопределенности и циничная политика.

Позже все это привело к такому явлению, как Ostalgie – ностальгии по ГДР. Появились ретробары с портретами Ленина, символикой молота и циркуля и интерьерами прямо из 1960-х. Старые скаутские организации несуществующего государства, такие как Союз свободной немецкой молодежи (FDJ), снова собираются и распевают Bau Auf, Bau Auf и другие гимны эпохи ГДР. В магазинах можно найти товары “из старых добрых времен”: шоколадные хлопья Zetti, кетчуп Werder, Vita Cola. Нашелся даже один производитель, который выпустил Eau de Trabant – жестяную консервную банку с запаянными в ней выхлопными газами “трабанта”, бывшей гордости гэдээровского автопрома. Конечно, это выборочная ностальгия. Люди не вспоминают о темных сторонах жизни в ГДР – полицейском государстве и его безжалостной гвардии “Штази”, запрете на путешествия, борьбе против церкви, цензуре, пятнадцатилетней очереди на тот же “трабант”…

В немецкой речи также появилась лексика раскола. Западногерманцы стали Wessis (западниками) или Besser-Wessis – игра слов, основанная на немецком слове, обозначающем всезнаек или умников, Besserwisser – буквально “лучшезнайка”. Восточные немцы превратились в Ossis (восточников) или, в более оскорбительном варианте, Scheiß Ossis (дерьмовосточников). Те на западе, кто предпочитает последний вариант, обычно рассматривают шестнадцать миллионов этих новых сограждан, едва сведущих в законах современной экономики, как “экономический пассив”, минус на их бывшем безупречном финансовом счету. И подобные настроения тем сильнее, чем больше ослабевает экономика Германии. Страну подтачивает высокий уровень безработицы, и на востоке это ощущается в первую очередь. Подскочили цены на энергоносители и жилье. Что еще проблематичнее, система социального обеспечения уже едва справляется с потребностями стареющего населения.

* * *

Джек наконец добирается до хостела. Это мой университетский друг из Сиднея, который на некоторое время перебрался в Европу, чтобы отдохнуть от бешеного напряжения работы в инвестиционном банке. Уже десять вечера, но ему обязательно хочется прямо сегодня окунуться в мир берлинской богемы, и он уверяет, что Kunsthaus Tacheles идеально подойдет для начала.

Tacheles, расположенный в старом еврейском квартале, появился на свет как результат столкновения сурового цензурного режима ГДР и желания театрального сообщества иметь место для “подлинного” и свободного художественного самовыражения. Название Tacheles происходит от слова на идише, означающего “разговор начистоту”. В Веймарские времена в этом здании был торговый центр, при Третьем рейхе – головная контора СС и тюрьма для французских военнопленных, при ГДР – штаб-квартира всемогущего Freier Deutscher Gewerkschaftsbund (Объединения свободных немецких профсоюзов). После падения Берлинской стены это здание, оккупированное колонией сквотеров, постепенно превратилось в официально признанный центр искусств с галереями и открытыми студиями, четырьмя барами и двумя кинотеатрами – под крышей и под открытым небом. И до и после падения стены этот сквот был авангардом берлинской контркультуры: там проводили массовые вечеринки, там всегда царил мятежный дух и свобода творчества, свойственная нонконформистскому образу жизни.

И теперь мы с Джеком окунулись в самую гущу этой контркультуры, поднимаясь по исписанной граффити лестнице в бар на последнем этаже. Здание сотрясается от громкой музыки, в воздухе пахнет марихуаной, все поверхности покрыты политическими лозунгами и плакатами против Буша. Впечатление как от студенческого общежития на кислоте. Вседозволенность. В облаке дыма нам все-таки удается пробиться к стойке бара, взять два пива и найти свободное место. Нужно передохнуть, просто чтобы сориентироваться в пространстве. После первого глотка, обменявшись взглядами с выражением “ну и место”, мы видим, что из темноты к нам приближается фигура. Это какой-то местный Большой Лебовски: мужчина под сорок с седыми дредами, собранными сверху в хвост, и ушами с “тоннелями” – представитель старшего поколения на вечеринке. Он спрашивает у нас на английском с заметным немецким акцентом, не хотим ли мы что-нибудь приобрести, и хлопает себя по карману. “Нет, спасибо. Того, что в воздухе, вполне достаточно”, – запинаясь, отвечаем мы как настоящие первокурсники. Как будто немного извиняясь за свое предложение, наш собеседник считает необходимым проинформировать нас, что он на самом деле не дилер – не все время по крайней мере, – а бедствующий художник. Он приходит сюда, чтобы сбыть молодым туристам что-нибудь из своего галлюциногенного портфолио. “Легкие деньги”, – говорит он.

В моем сознании звучит тревожный звонок. Tacheles при всей своей богемной атмосфере уже слишком напоминает ловушку для туристов или, еще хуже, первый шаг на пути джентрификации на манер Мясоразделочного квартала в Нью-Йорке. Настоящий андеграунд, видимо, давно покинул эти стены.

Наш Большой Лебовски, кажется, решает взять нас под свое крыло и спрашивает, что мы делаем в Германии. Я рассказываю ему, что живу здесь, делюсь впечатлениями о немецких переживаниях во время неудачной попытки взять кубок Мира, что это было похоже на американские горки – то, как быстро угас немецкий энтузиазм. “Не переживай, мы еще отыграемся! – говорит он. – Посмотри на это место. Чего здесь только не было. Такие американские горки, как ты сказал. Aber weißt du, – он на секунду невольно сбивается на немецкий, – все это время здесь было то же самое здание, тот же фундамент, тот же дух. В 1990-е его хотели снести, говорили, что оно представляет опасность для жизни, или какую-то другую чепуху. Но художники заказали собственное обследование, и что выяснилось? Здание крепче скалы”. Думаю, все зависит от того, с какой стороны на это посмотреть.

Глава 12

Изгой на покое

Лето 1947 года, Зальцбург. Большинство нацистских руководителей постигла судьба рядовых уголовников. Идет вторая часть Нюрнбергского процесса. Польшу только что перекрасили в красный. Трумэн готовит растворитель, чтобы не дать этой красной угрозе расползтись. А Альберт Геринг наконец воссоединился с женой и ребенком. Младенец, которого он едва успел увидеть, прежде чем сдаться союзникам, превратился в игривую девочку двух с половиной лет. Жена, бывшая королева красоты, выглядит блистательнее, чем когда-либо. Австрия еще покрыта шрамами, но для ее приемного сына Альберта с его молодой семьей жизнь выглядит настоящей благодатью.

Сразу после возвращения Альберт проводил большую часть времени, общаясь со старыми друзьями, из которых некоторые приходили, чтобы осыпать похвалами своего спасителя. Одним из них был Франц Легар, который по милости Альберта Геринга получил возможность сочинять музыку рядом со своей возлюбленной до самой ее кончины. Он отблагодарил Альберта, посвятив ему великолепное выступление и согласившись стать крестным отцом его единственного ребенка.

Учитывая, что ему нужно было как-то платить по счетам, налаживать чуть было не разрушенную жизнь, Альберт решил устроиться на службу. Казалось бы, человек с его опытом, который дал так много приютившей его Австрии, должен был без всякого труда подыскать себе место в одной из лучших инженерных компаний. Но та Австрия, в которой Альберт жил сейчас, сильно отличалась от прежней. Вместе с Германией Австрию охватила истерия денацификации, изгнания нацистских демонов – не только с официальных постов, но и из коллективной памяти. И для этой Австрии Альберт стал неудобным напоминанием о перенесенной боли. Теперь никто не хотел смотреть на его профессиональное резюме и добрые дела в прошлом, всякий видел лишь одну жестокую правду – что Альберт носит ту же фамилию, что и человек, во многом ответственный за их нынешнее отчаяние и унижение.

Таким образом, собеседования быстро заканчивались либо отговоркой о невозможности нанять еще одного работника, либо искренним признанием, что дурная слава его фамилии может отпугнуть людей от компании. Альберт, имея инженерное образование и более чем тридцатилетний стаж, не мог найти работу в заново отстраивающейся Европе. “После войны для них все сильно изменилось. Все, чем они владели, забрало себе либо правительство, либо союзники. И для них всех настали тяжелые времена”, – вспоминает Элизабет Геринг, единственный ребенок Альберта.[252] Фамилия, упоминание которой заставляло бросаться врассыпную самых матерых бандитов СС, которая могла означать жизнь или смерть для сотен жертв нацизма, которая дала Альберту карт-бланш на борьбу с режимом, – в мире, освобожденном от нацизма и Германа Геринга, она стала для Альберта причиной крушения.

Вопреки этим суровым обстоятельствам Альберт упорно отказывался изменить свою фамилию. Возможно, его сдерживало чувство семейной гордости или наивное представление о том, что человека должны судить по его личным делам, а не по чьим-то еще. Упорство в этой вере какое-то время утешало Альберта, но с каждым отказом, с каждым осуждающим взглядом его решимость слабела. Вскоре к нему возвратилось то же чувство беспомощности, которое одолевало его во время заключения, но теперь оно было сильнее. Его безупречный внешний вид стал тускнеть от безразличия. Его гордая прусская осанка сменилась сутулостью. Его харизматичная улыбка превратилась в озлобленный оскал, в гримасу уныния, в отрешенную усмешку. Подобно отцу, оказавшемуся в схожем положении в том же возрасте, он потянулся к бутылке. “Я помню, в нем засела какая-то постоянная злость. Но, полагаю, у него были на то причины… Он чувствовал несправедливость, потому что он был очень хорошим инженером”, – рассказывает Жак Бенбассат, близкий друг Альберта.[253]

Под влиянием алкоголя и одиночества Альберт ступил на путь саморазрушения. Он начал изменять жене и был пойман с поличным. Мила Геринг бурно выразила свое возмущение, расставшись с ним в 1948 году, а позже, в 1951 году, забрала ребенка и мать, чтобы начать новую жизнь в Перу. Как добавляет Элизабет, “она была очень, очень разочарована. Она отдала ему целую жизнь, свои мечты – все. И вдруг обнаружить, что ты для него не единственная!”[254]

Конечно, Альберт позволял себе подобное не впервые. Его внезапный развод с первой женой, Марией фон Уммон, и разрыв с больной второй женой, Эрной фон Мильтнер, показывают привычку пренебрегать чужими чувствами. Неприятно думать, что эти поступки принадлежат тому же, кто посвятил жизнь заступничеству за других людей, притом что его брат Герман, ставший синонимом зла в человеке, был всегда предан своей семье.

Когда я искал объяснение этой аномалии в характере Альберта, я спросил Жака Бенбассата, который был близок с Альбертом в то время, что он об этом думает, и он ответил: “Я даже не представляю, я только знаю, что он чувствовал себя очень, очень обиженным женой. Какая бы ни была у него интрижка, из-за чего бы они ни расстались – он чувствовал, что этого не должно было случиться. Сами понимаете, такая центральноевропейская мораль”.[255] Наверное, Альберт, жалея себя, считал себя жертвой. Он, видимо, чувствовал, что жена бросила его именно в тот момент, когда он сильнее всего в ней нуждался, или что его романы не могли быть основанием для такой жесткой реакции – увезти его единственную дочь на другую сторону земного шара. Он мог считать, что в его поведении не было ничего необычного по сравнению с всеобщим нравами. То была во многом еще очень нефеминистская эпоха, эпоха до женской эмансипации. От жен ожидалось, что они будут закрывать глаза на легкомысленное поведение мужей. В высшем обществе почти обязательным считалось иметь любовницу. Вспомним, что само рождение Альберта могло быть как раз плодом таких отношений.

И все же ни это объяснение, ни любая другая попытка рационализации не могут заставить понять его поведение по отношению к единственной дочери, Элизабет. Избегая ее после разлучения, он не признавал ее существования и не общался с ней ни лично, ни по переписке.

Во время интервью с Элизабет я пытался затронуть эту тему и понять, как она на это смотрит. Сейчас ей глубоко за шестьдесят, она преуспевающая бизнес-леди, мать двоих талантливых сыновей, ведет комфортабельную жизнь в Лиме. Кажется, что она смирилась со своим безотцовством. Но дрожь в ее голосе и нервная улыбка выдают затаенную боль, которая остается с ней по сей день. “Что ж, я не злилась, я вообще никак не реагировала. Потому что, понимаете… Когда ваш отец вам не отвечает… – говорит Элизабет. – Мама заставляла меня писать ему где-то до десятилетнего возраста. Она всегда говорила: “У твоего отца будет день рождения… напиши ему письмо, нарисуй ему что-нибудь”. И мне приходилось делать все это для отца год за годом! На Рождество, еще на что-то, на Пасху, по любому возможному поводу… Она посылала эти письма за границу, но он никогда не отвечал, понимаете, никогда, никогда не отвечал!.. Так почему я должна писать кому-то, кто не хочет обо мне слышать!.. Я сказала маме: “Пиши сама. Не используй меня в качестве предлога!”[256]

После всей боли и обиды, которую Альберт причинил ей, мать Элизабет, Мила, видимо, все еще сохраняла уважение и, возможно, любовь к Альберту. “Я хочу сказать еще одну вещь, – добавляет Элизабет. – Я не знаю, что произошло между ними и как долго моя мама решалась порвать со всем этим, но… [моя мать и бабушка] никогда, даже потом, не сказали ни слова против него, они всегда его защищали”.[257] По словам Элизабет, Альберт был единственным немцем, которого уважала ее чешская бабушка. Это уважение сохранилось, несмотря на развод, разрыв отношений и дистанцию во времени и пространстве.

* * *

Будучи абсолютно одиноким и все еще безработным, Альберт слонялся без дела до тех пор, пока его бывшая экономка, Брунгильда Зейвальдштеттер, не открыла перед ним двери. Солдатская вдова, она не была похожа на королеву красоты, но все-таки имела все те качества, которые Альберт обычно искал в женщинах, а именно была значительно моложе и полнее его. В последующие годы Брунгильда станет четвертой и последней женой Альберта.

Он обрел новое место жительства и новую женщину, но его продолжали третировать. “Американцы приходят, стучат в дверь и кричат: “Где Геринг?” – рассказывает Брунгильда Ленер-Фишер, дочь Брунгильды Зейвальдштеттер. – Квартира принадлежала моей матери, и она немедленно встала в дверях и сказала: “Что еще за Геринг? Моя фамилия Зейвальдштеттер. Здесь нет никаких Герингов”. Он был в спальне, прятался под кроватью, дрожал. Они хотели забрать его. Так это было”.[258]

На мели, еще и с семьей из двух человек, которых надо кормить, без каких-либо реальных перспектив на получение работы, Альберт, когда-то бывший миллионером и великим филантропом, теперь сам крайне нуждался в человеческой заботе. К счастью, еще оставались люди, для которых имя Геринг значило что-то хорошее. “Конечно, ему оказывали помощь те, кого он вытащил из лагерей, и евреи, которым он помог. Мы получали посылки с едой. Можно сказать, его как-то поддерживали. Иначе он бы не выжил”, – рассказывает Брунгильда Ленер-Фишер.[259] Одной из таких семей была семья Бенбассат.

Бенбассаты пригласили Альберта поехать вместе на отдых в Австрийские Альпы, чтобы покататься на лыжах и просто насладиться теплой дружеской компанией. Жак Бенбассат, их сын, был особенно избалован благорасположением и вниманием Альберта. Как Жак однажды поведал мне, “я близко узнал Альберта в Австрии, в Бад-Гаштайне и Инсбруке, во время нескольких отпусков, проведенных там вместе с моими родителями после войны. Каждый раз отец приглашал Альберта провести отпуск с нами, и мы были почти все время вместе. Я к нему привязался, потому что мне казалось, что, несмотря на мой юный возраст, ему нравилось со мной общаться”. Чем суровее к Альберту был мир взрослых, тем охотнее он забывал на время свои проблемы, чтобы получить немного удовольствия от компании юноши: “Мы обычно удобно устраивались в холле отеля, вместе пили кофе, только Альберт и я, и, признаться, мне в это время думать об истории было гораздо менее интересно, чем разглядывать проходящих через холл дам. К счастью, Альберт в очень большой мере разделял мой интерес, хотя вкусы наши не совпадали. Он явно предпочитал упитанных красавиц и однажды напугал меня заявлением: “Женщина не может быть слишком толстой!”[260]

Если Европа более не благоволила Альберту Герингу, видимо, анонимность, которую можно было обрести в Южной Америке, дала бы ему новый шанс. Несомненно, Южная Америка, известная как прибежище нацистов, должна была с готовностью принять брата одного из них. Такие мысли были в голове Альберта, когда в начале 1950-х он отправился в Аргентину.

Весть о грядущей поездке Альберта, как и следовало ожидать, через его сестер в Австрии быстро достигла его бывшей жены Милы, и в ее доме не смолкали разговоры о том, что, может быть, Альберт доедет и до Лимы. “В общем, мы ожидали, что он приедет сюда, в Лиму, и я была счастлива, что наконец-то увижу отца, – волнуясь, говорит Элизабет Геринг. – Но он не приехал. Он не приехал. Так и не связался с нами!”[261]

Альберт из Буэнос-Айреса никуда не выезжал, встречался со своим старым другом Яном Моравеком и другими бывшими коллегами. Он надеялся, что Ян и его друзья помогут ему найти место и наладить новую жизнь. Удалось ли Альберту начать строить новую жизнь или сходить хотя бы на одно собеседование с работодателем, неизвестно, но мы знаем, что в скором времени он пустился в долгий путь назад, в неспокойные воды Европы.

Некоторое время казалось, что эта перемена планов принесет ему выгоду. В 1955 году Альберту наконец крупно повезло: строительная компания в Мюнхене пригласила его занять постоянную вакансию инженера. Альберт обеими руками схватился за эту должность и вернулся в Мюнхен с Брунгильдой и ее дочерью. Внезапно он обнаружил, что делает то, что жаждал делать в течение десяти лет, – приносит пользу. От него зависели люди. Теперь имелся кто-то, кто обращал внимание, если он отсутствовал на работе по болезни или не явился вовремя. Он вернул себе чувство собственного достоинства. Но все это лишь до тех пор, пока кто-то не прочитал его фамилию.

Захваченная энтузиазмом Wirtschaftswunder (“экономического чуда”) Германия наконец стала уходить от темного прошлого. Все было сосредоточено на настоящем. Для размышлений о прошлом не было ни времени, ни места, это все можно было оставить на потом. Переживая тяжелый посттравматический синдром, Германия “ушла в несознанку”. Немецкому народу не нужен был тот, кто, подобно Альберту, мог испортить вечеринку и напомнить о прошлой вине. Поэтому сотрудники фирмы, однажды узнавшие о настоящей личности Альберта, стали выказывать недовольство. “В это время там работало четыреста человек, – говорит Брунгильда Ленер-Фишер, – и они узнали, что он был братом Германа. В итоге его отправили в отставку. Глава компании позвонил ему на рабочее место и сказал: “Я извиняюсь, но они говорят: либо он, либо мы все!” Он оказался один против всех, поэтому должен был уйти”.[262]

Такое противодействие не было для Альберта в новинку. В лучшие времена он мог бы использовать немного обаяния, отпустить пару остроумных комментариев и перетянуть самых упорных на свою сторону. Иными словами, этого никогда бы не случилось, если бы место в компании занимал прежний Альберт Геринг. Но тот Альберт Геринг был давно мертв, от него осталась только оболочка, скрывавшая пассивного и измотанного Альберта. Как полагает Брунгильда Ленер-Фишер, “это был озлобленный человек. Несчастливый, находящийся в смятении. Все это было результатом войны. Возможно, он сравнивал себя прежнего с тем, кем был в данный момент, – человеком, выпрашивающим переводы, чтобы заработать пару грошей. Так низко упасть с такой высоты – уж надо думать…”[263]

* * *

В начале 1960-х в мюнхенском ресторане юная Кристин Шоффель, дочь Эрнста Нойбаха, была свидетелем преображения Альберта Геринга, хотя в то время она об этом не догадывалась. По-видимому, в 1960-е он смирился со своими несчастьями и перестал о них думать. Исчезла его жалость к себе, мантия изгоя. Он начал ценить жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой должна быть. Он дорожил своими прогулками по Английскому саду, свежим утренним кофе… свободой и миром. Он был по-тихому доволен жизнью, которую делил с обеими Брунгильдами в их маленькой квартирке в пригороде Мюнхена. Он примирился с судьбой.

“Отец взял меня с мамой к Альберту, – рассказала Кристин. – Мы встретились с ним в ресторане, затем немного прогулялись… И я помню, что отец был очень горд этим. Это давало ему повод заявить: “Я знаю Альберта Геринга”. Не потому, что это был Альберт Геринг, а потому, что он был горд знакомством с человеком, который помогал другим людям. И он – я должна сказать это по-немецки – Er hat ihn sehr geschätzt. Eine große Achtung für ihn gebabt.[264] Уважал!”[265]

Одну деталь этой встречи она все еще отчетливо помнит – его глаза: “Очень сильный, но мягкий взгляд, не такой, как у его брата. Это были два различных взгляда, у его брата глаза были холодные. Чин, чин, чин – в таком роде, – она двигает пальцами, как будто у нее в руке два кинжала. – Совсем не так у Альберта Геринга”. И добавляет: “Мне казалось, что он был очень тихий, милый и bescheiden [скромный]… Вы бы никогда не подумали, что он происходит из такой семьи с такой историей!” Перед тем как всем разойтись, Альберт напутствовал Кристин одним актуальным советом: “На земле ты всегда встретишь хороших и плохих людей, везде. Поэтому я ученый. Я знаю не про ужасных немцев или ужасных русских и все такое. Я хорошо знаю по опыту, что такое добро и зло, и это тот урок, который нужно в жизни выучить. И всегда так будет!”[266]

Примерно в этом время отец Кристин написал статью об Альберте в Aktuelname = "note" deutches Wochenmagazin и в заключении попытался разобраться с психологией Альберта Геринга, каким он его видел в последний раз: “Он мог бы сейчас вести богатую беззаботную жизнь в Южной Америке, если бы захотел. Вместо этого он живет в Мюнхене на чрезвычайно скромную пенсию, пьет много кофе и иногда наслаждается стаканом доброго вина. Он никому не продавал своих воспоминаний, не говоря уже о том, чтобы принять щедрое предложение от какой-нибудь американской киностудии”. Когда Эрнст спросил Альберта, почему тот решил отказаться от потенциально более комфортной жизни, Геринг процитировал мудрые слова Шопенгауэра: “В этом мире ничто не пропадает, все просто переходит из одного в другое”.[267]

Всего через два года после того, как Нойбахи пообедали с Альбертом, доктор Йозеф Харват, старый чешский друг, получил два письма от Альберта с его мюнхенского адреса. Харват пишет в своих мемуарах: “Долгое время я не имел от него известий, пока внезапно не получил письмо из Мюнхена, в котором Альберт рассказывал о своих проблемах с пищеварением. Характер письма был философски-стоическим. Можно было догадаться, что он либо еще раз женился, либо просто живет с другой женщиной, которая о нем заботится. Он также прислал мне журнал, в котором была статья про меня. А потом пришло письмо от вышеупомянутой дамы о том, что”[268]20 декабря 1966 года, на семьдесят первом году жизни, Альберт Геринг скончался от рака поджелудочной железы.

Глава 13

Из одного в другое

Из автобуса выходит пожилая дама, одетая в свое самое нарядное платье, с букетом полевых цветов в руках. Проходя через кладбища Вальдфридхоф, она ступает медленно и отрешенно. Я смотрю на карту и снова поднимаю глаза. Ее уже нет, она ушла в глубину леса. Я ступаю на тропинку, но едва успеваю сделать несколько шагов, как разверзаются небесные хляби. Пока я нахожу укрытие под навесом красного дуба, частые капли перерастают в настоящую пулеметную очередь. Усталый дуб скрипит и стонет, нагибаемый ветром, его листья бурлят, как поток мрачного воображения.

Я застрял в этой макабрической мизансцене, и кажется, прошла уже вечность, но наконец перемена погоды снова открывает мне путь. Заходя глубже в лес, под его зеленым покрывалом я ощущаю, как чувство безопасности и спокойствия гасит первоначальную настороженность. Едва слышное птичье пение успокаивает. За каждым моим шагом присматривают скульптурные ангелы. Я начинаю понимать, чем прекрасны такие кладбища.

Одно из первых в своем роде, кладбище Вальдфридхоф в предместье Мюнхена устроено не по стандартной схеме. Здесь нет разлинованной сетки, экономно размещающей трупы, вместо нее – петляющие как в лабиринте тропинки и точки медитации. Флора органично сливается с участками и надгробьями, повторяя неразрывное переплетение между природой и смертью. Это место в равной мере посвящено живым и мертвым.

По булыжной дорожке я дохожу до небольшого участка, где стоит домик из песчаника с оградой из гвоздики и фонарей, постаревшей серой крышей и, как в большинстве баварских домов, стоящим внутри распятием. Старинным немецким шрифтом “фрактур” здесь написано имя доктора Генриха Эрнста Геринга, бывшего kaiserlich deutscher Ministerresident (министра-наместника Германской империи) и сразу под ним – имя его жены, Франциски Геринг, урожденной Тифенбрунн. И в самом низу надгробия я вижу его: Альберт Геринг, инженер, родился 9 марта 1895 года, скончался 20 декабря 1966 года. Вот максимум, на который мне удалось приблизиться к этому человеку, – человеку, которого я никогда не встречал, но которого смог так хорошо узнать.

Я отправился в это паломничество, чтобы воздать должное и чтобы сказать последнее прощай. Я путешествовал с Альбертом три года – он в роли гида, я в роли любознательного экскурсанта. Он уводил меня в прокуренные подвальные кабаре и богемные кафе. Он бросал меня в гущу разъяренной венской толпы. Я опускался на колени рядом с ним и пожилыми еврейками, которых заставляли отскребать булыжники венской мостовой. Я слышал, как он кричал от шока и ярости, видя, как учтивость его нации трансформируется в бездумную жестокость, а потом и вовсе в элементарный бандитизм. Я присутствовал в берлинском кабинете Германа, когда Альберт вступался за коллегу. Гестапо, которое дышит ему в спину, и его лицо, искаженное страхом. Его мундштук и обаяние Кэри Гранта. И кофе – аромат хорошего крепкого кофе теперь всегда будет вызывать в моей памяти образ Альберта.

И тем не менее, пока я размышляю над жизнью Альберта у его могилы, мне кажется странным и несправедливым, что это единственное место, где можно заняться подобной ретроспекцией. В отличие от Оскара Шиндлера и Рауля Валленберга, на Аллее праведников в Яд ва-Шем нет дерева, посаженного в его память. Не существует музея, который мы могли бы посетить, чтобы узнать о его подвигах. Этот кусок замшелого песчаника – единственное каменное сооружение, которое связано с его наследием.

* * *

Грозовые тучи покинули лес, отправившись досаждать центру города. После себя они оставили лишь Геринга, меня, розово-голубое в прожилках небо и сладкий запах только что прошедшего дождя. Чавкая ногами среди коричневой хвои и шишек, я подхожу поближе, чтобы рассмотреть могилу. Чего-то здесь не хватает. Ни единого упоминания о самом описываемом из всех Герингов – Германе.

15 сентября 1946 года тело Германа было найдено в его нюрнбергской камере, безжизненное и накачанное цианистым калием. Одни полагают, что капсула цианида была у него все время, спрятанная в баночке с кремом для бритья, другие – что это охранник передал ему средство для самоубийства. Когда Германа приговорили, он попросил о солдатской смерти – расстреле. Ему отказали. Оказавшись перед перспективой обычной казни для уголовников – через веревку, – он разыграл свою последнюю карту, как бы в насмешку над противниками. Мертвого Германа с одним застывшим открытым глазом доставили в зал исполнения казней. Там его встретило множество смущенных, красных лиц. И краснее всего было лицо полковника Бертона К. Эндруса – коменданта, которые принял все возможные меры для предотвращения самоубийств среди заключенных. Даже своей смертью Герман смог нанести удар. Потом, сразу после полуночи, труп Германа вместе с трупами еще десяти его товарищей-нацистов отвезли в американский крематорий в Мюнхене. Его прах был вечером тех же суток выброшен в Конвенцбах – ручей едва ли трехметровой ширины.[269] Оттуда волны понесли его до самой реки Изар, а затем через Мюнхен, Английский парк и сельскую Баварию, пока, наверное, его не подхватил могучий Дунай, который через Вену, Братиславу, Будапешт и Белград наконец доставил его к Черному морю. У Германа нет ни надгробия, ни какой-либо официальной отметки места и времени смерти.

Я смотрю вниз, на медное основание надгробья, зеленое от окиси и закрепленное латунными болтами с шайбами в виде Железных крестов, и отскребаю слой грязи. Постепенно я обнажаю гравировку: солдат в пробковом шлеме с винтовкой на боку. Это, должно быть, рейхскомиссар Генрих Геринг, который завоевывает для кайзера новые рубежи в юго-западной Африке. По бокам от его импозантного изображения старым немецким шрифтом “фрактур”, почти неразличимо из-за древности и погоды, запечатлена небольшая эпитафия, провозглашающая ценности семьи Герингов. Начинаясь слева, она гласит: “Wir sind nicht von denen die da weichen” – и продолжается справа: “Sondern von denen die da glauben”. “Мы не из тех, кто поддается, а из тех, кто верит”.

Легко понять, почему, когда молодые Герман и Альберт Геринги смотрели на эту самую могилу в день похорон отца, у них в глазах стояли слезы вины и сожаления. Только тогда они по-настоящему поняли, насколько великим человеком был их отец и что означает носить его фамилию. Им тоже хотелось продолжить великие традиции предков. Они хотели, чтобы отец и семья гордились ими. Однако как сильно различаются их пути: путь Германа привел его в мутную воду небольшого мюнхенского ручья, а путь Альберта оказался запечатленным в камне и, что важнее, в жизни тех, кого он коснулся, в том числе и моей.

Бескорыстное мужество Альберта в эту темную эпоху истории осталось без официального признания – его вклад не отмечен ни медалями, ни грамотами. Хуже другое: его жизнь оказалась сведенной к примечанию к мрачной биографии брата. Но если отправиться многими путями, освещенными светом жизни Альберта, раскопать истории тех, кого он спас или вдохновил, то вашему взору начинает представляться силуэт поразительного, хотя и необычного генеалогического древа. Это родословие, которое объединяет людей и их семьи не кровью, а единой фигурой, которой они коллективно обязаны своим спасением: Альбертом Герингом. На своем пути я встречал врачей и режиссеров, государственных деятелей и ученых, музыкантов и бизнесменов, членов королевской семьи и преподавателей, – все они могли бы возвести свои жизни к героизму Альберта.

Хотя в свое время он удостоился разных слов: чуждый элемент, нацист, наглец, гедонист, преступник, – потомство даровало ему право на последнюю эпитафию. Он – патриарх живучего клана из сотен выживших и их потомков, разбросанных по всему белу свету. Именно тогда, глядя на его надгробие, я понял, что это совсем не конец.

В этом мире ничто не пропадает, все просто переходит из одного в другое.

Благодарности

В первую очередь я бесконечно обязан всем, кто так любезно приглашал меня к себе домой и делился семейными преданиями. Именно они – подлинные авторы этой истории. Я хотел бы особенно поблагодарить Элизабет Геринг за ее щедрый подарок в виде семейных воспоминаний и фотографий ее отца.

Я благодарен всем архивистам и историкам – без них я не одолел бы тот Эверест информации, у подножия которого оказался. В их числе я благодарю: Адама Лебора – за шефство надо мной на первых этапах исследования; Лоуренса Х. Макдоналда и Джона Тейлора из Национального архива США; доктора Владислава Краткого из Музея “Шкоды”; Сабину Штайн из Stiftung Gedenkstätten Buchenwald und Mittelbau-Dora-Archiv; доктора Марго Фухс из Historisches Archiv der Technische Universität München; Пера Свенссона, а также всех моих благодетелей в Национальном архиве Великобритании и Чешском государственном архиве.

Глубокая признательность Нику Муни и Байрону Мэттьюзу за предпринятые ими “поисковые экспедиции” в Южной Америке, а также Лало Уолш и Бет Портер за доброжелательные комментарии в процессе редактирования. Мне никогда не выразить всю мою благодарность Дастину Гоулду за его вклад в наше путешествие по автобану – языковые навыки, мастерские снимки, неустанную поддержку и Gaudi.

Я хотел бы сказать искреннее спасибо всей армии переводчиков, охотно помогавших мне расшифровывать документы и письма, которых у меня к концу пути скопились горы. Семья Коларов, Ладислав Доуда и Андрей Липаттцев помогли мне с переводом с чешского, так же как Клэр Алльгейер – с французского, Марта Касторина – с итальянского. Сюзанн Сибергер, Катрин Бордердинг, Клаус Келлер и мои соседи по квартире позаботились о том, чтобы в моих немецких падежах и синтаксисе всегда царил порядок. Ура и большое спасибо, Vielen Dank и tusen takk моим друзьям по всему миру, кто кротко мирился с моими ночевками на их диванах и моими набегами на их холодильники. Моя сердечная признательность Саре Лэм и всем “Тедам” в O’Kellys за то, что приняли меня в свою суррогатную – пусть и не самую благополучную – семью.

Мне трудно выразить всю благодарность по отношению к моей собственной (биологической) семье – за то понимание и веру в меня, которую они демонстрировали на протяжении всего этого, казалось бы, странного и нескончаемого приключения. Особенно благодарю мать за привитый мне ненасытный интерес к истории и отца за его завидное неунывающее отношение к жизни. Также я хотел бы поблагодарить сводного брата за предоставленную мне возможность не спеша и с комфортом доделать последние главы книги.

Больше всего я обязан старшей сестре. Она редактор, наставник, друг и доверенное лицо, которая с самого рождения держала меня под крылом и помогала реализовать мои цели. Самим фактом, что я сумел добраться до этой точки, до написания благодарностей, я обязан ей.

Спасибо Альберту – за укрепление моей веры в человечество.