Помоги проекту - поделись книгой:
Он также отладил хитрую систему передачи секретной информации чехословацкому правительству в изгнании, находящемуся в Лондоне и возглавляемому президентом Бенешем. Благодаря разрешению на поездки в Словакию Шталлер посещал Братиславу, где жил его сын, и связывался со словацким экспортером, которому “разрешалось совершать поездки в Швейцарию пять раз в год”. Словацкий экспортер сахара, Рудольф Фраштацкий, тайно перевозил информацию, чаще всего в форме микрофильмов, бывшему чехословацкому диппредставителю в Швейцарии Яромиру Копецкому.[175] Из Швейцарии Копецкий пересылал информацию в Лондон.
Дружба Шталлера и Альберта началась в 1939 году с одного грубоватого анекдота, который Альберт, только что ставший коллегой Шталлера по “Шкоде”, рассказал ему спустя десять минут после знакомства. Вот он. Ассистентка зубного врача идет, держа в руках женскую шляпную коробку, ее спрашивают, какого фасона шляпа внутри, а она отвечает: “Это прусский зубной протез!”[176] Сравнение строения челюстей властителей Третьего рейха и лошадей сразу же недвусмысленно дало понять удивленному Шталлеру, как Альберт Геринг относится к режиму, возглавляемому его же родным братом. Увидев, на чьей стороне младший Геринг, Шталлер осознал, насколько тот может быть полезен для нужд Сопротивления.
Как потом свидетельствовал Шталлер в письме от 6 декабря 1946 года, адресованном 14-му Чрезвычайному народному суду в Праге, “он [Альберт] был хорошим барометром ситуации – ему были известны некоторые слухи, дошедшие от брата. Я делал это, чтобы потом передавать информацию, полученную от него, за границу. Однажды мне это удалось – с предупреждением о готовящемся нападении на Францию, которое я успел вовремя передать в британскую разведку в Лондоне через доктора Новоттны в британском посольстве в Бухаресте. Информация была очень подробной и вызвала интерес. Геринг рассказал мне о подготовке вторжения во Францию за три недели до начала операции, и через четыре дня точные данные уже были в Бухаресте”.[177]
Альберту также удалось предотвратить увольнение Шталлера с
В других случаях Альберт выступал пособником Сопротивления благодаря тому, что смотрел сквозь пальцы на тайные операции, проводившиеся прямо под его носом, и тем самым давал молчаливое согласие на дальнейшую деятельность. Вилем Хромадко, чешский начальник на “Шкоде”, в полной мере воспользовался этой простой, хотя и рискованной схемой. Поскольку у Хромадко были тесные связи с Россией, его серьезная административная позиция в оккупированной Чехословакии естественным образом сделала его одним из поставщиков информации для Советов. В качестве директора одного из важнейших заводов по производству боеприпасов в оккупированной Чехословакии его главная роль состояла в передаче в СССР планов и информации о последних оружейных разработках “Шкоды”. Занимался он этим во время своих многочисленных поездок в Белград, где происходили его контакты с советскими агентами.
После 1938 года, когда Германия оккупировала Чехословакию, а “Шкоду” поглотил
Таким образом, начиная с мая 1940 года Хромадко и Альберт ездили на Балканы вместе. Альберт выполнял свои обязанности – хотя бы формально, встречая Хромадко на вокзале, но дальше его ответственность заканчивалась, и каждый шел заниматься своими делами. Альберт удалялся в богемное кафе, где попивал кофе и, наверное, что-то делал по работе, в то время как Хромадко передавал важнейшую информацию своим советским контактам и помогал соотечественникам, бежавшим в Белград. Годы спустя Хромадко свидетельствовал перед 14-м Чрезвычайным народным судом в Праге: “Геринг дал мне полную свободу передвижения за границей, то есть на Балканах, что позволило мне материально поддерживать наших эмигрантов и помочь некоторым получить югославские паспорта”. Он добавил и кое-что посерьезней: “Геринг, очевидно, знал о моих контактах и моей деятельности, а также о связях Шталлера. Он не препятствовал мне и даже говорил, чтобы я вел себя осторожнее. Также Геринг не стал возражать против моей поездки в Москву”.[179] Поездка в Москву, о которой говорит Хромадко, была вызвана определенной конфиденциальной информацией, которую как раз сообщил ему Альберт.
Вместе со сведениями о местонахождении немецкого завода по производству моторов для подлодок Альберт выдал Хромадко планы Германии о разрыве пакта Молотова – Риббентропа 1939 года за четыре месяца до начала операции “Барбаросса” (немецкого вторжения в Россию), то есть до 22 июня 1941 года. “Я передал этот отчет в Лондон и Москву, – рассказывал Хромадко, – и эта информация была крайне важна как для русских, так и для Запада, поскольку потом заводы начали бомбить и русские тоже были вовремя предупреждены [о нападении]”.[180]
К тому времени как последний из несостоявшихся убийц фюрера умер в петле, война и рейх Адольфа Гитлера тоже приближались к концу. Настроения в германском тылу упали как никогда низко: после того как союзники увеличили интенсивность авианалетов (до 5000 бомбардировщиков в день и больше), матерям все чаще и чаще приходилось доставать безжизненные тела своих детей из-под обломков. На востоке редеющие день ото дня колонны немцев отступали под натиском огромной Красной армии и ее превосходных танков Т-34. Целые гарнизоны истощенных немецких пленных уже начали свое обреченное шествие в Сибирь, где их ждали трудовые лагеря. А если каким-то разбитым частям и удавалось уйти от советских солдат, но документы были потеряны, с петлей наготове в качестве инструмента принуждения к порядку их ожидали “ищейки” – немецкая военная полиция. На юге немецких и итальянских солдат теснили все дальше и дальше к северу, из Рима их выбили 4 июня 1944 года, из Флоренции – два месяца спустя. На западе, во Франции и Бельгии, союзники захватывали один город за другим. От Германии их уже отделяло только последнее крупное сражение, Арденнская операция. Вермахт был в смятении. Конец немецкой кампании казался неизбежным.
Но для Альберта и его непрекращающейся борьбы с Гитлером война продолжалась, к великому раздражению СС. В одном отчете 1944 года СД специально выделяет Альберта и приводит целый список его “преступлений” против рейха. Первым числится связь с “политически неприемлемым” представителем
Альберт также помог жене греческого управляющего “Шкоды” Михаила Копелианоса, которая, как свидетельствовал донос, высказывала “пренебрежительные” замечания о Гитлере во время “враждебного выпада” в бухарестском представительстве “Шкоды”.[182] В другой раз Копелианос и сам привлек к себе внимание СС, когда в его арийских документах не нашли свидетельств необходимого количества арийскости. Альберт снова оказался в нужном месте, чтобы исправить ситуацию. “Когда я узнал о происходящем, то нашел предлог и послал Копелианоса в Будапешт, а затем в Бухарест, где он работал до конца войны, и никто больше не доставлял ему неудобств”, – излагал Альберт в собственной защитной речи, когда после войны находился в чешском заключении.[183]
Как и Альберт, Вилем Машек, один из администраторов “Шкоды”, выбрал себе неподходящую жену, с той лишь разницей, что у этой кроме славянских были еще и еврейские корни. За такое “несоответствие” Машек не только лишился работы, но и был вынужден вместе с женой скрываться от гестапо. До того как гестапо смогло их отыскать, Альберт укрыл эту пару в Бухаресте до самого окончания войны. Иржи Кантор,[184] инженер “Шкоды” и венгерский еврей, из-за своей наследственности также столкнулся с опасностью потерять работу. Альберт “это предотвратил, переведя его в будапештское отделение нашей компании”.[185] Иржи оставался в Будапеште нетронутым до того момента, пока немецким перфекционистам не понадобился последний кусочек их бредовой мозаики и пока в будапештский отель “Мажестик” не прибыл главный перфекционист, оберштурмбаннфюрер СС Карл Адольф Эйхман – “архитектор холокоста”. Сидя именно там, он “оприходовал” последних оставшихся в Европе евреев. Однако Иржи повезло, и его отвезли в Бухенвальд, а не на верную смерть в Освенцим, как четыреста тысяч других венгерских евреев. В Бухенвальде ему пришлось лучше, чем многим, поскольку Альберт “Геринг посылал ему деньги и еду”.[186] Он занимает тринадцатую позицию в “списке тридцати четырех”.
Видя, как с беспощадной эффективностью нацистский конвейер отправляет на смерть сотни тысяч людей, и осознавая практически полное бессилие, Альберт в последние месяцы войны остро переживал свою беспомощность. Даже он, сумевший помочь стольким людям, начал уступать давлению обстоятельств и, возможно, казнить себя за неиспользованные возможности. Эльза Моравек де Вагнер вспоминает случай, когда Альберт расклеился прямо на глазах у ее матери: “Однажды он очень расчувствовался, когда говорил о страдании заключенных, особенно детей. Со слезами на глазах он рассказывал о жуткой участи людей, попавших в концлагеря”.[187] Подстегиваемый моментом, он стал смелее в своей подрывной деятельности, пытаясь, насколько это было в его силах, помешать нацистским планам полного уничтожения евреев Европы. Он начал вынашивать собственные планы – что-то вроде Великого побега 1943 года из лагеря
Учитывая близость к производствам “Шкоды” в Пльзени и Праге (всего 60 км), местом самой амбициозной авантюры Альберта предстояло стать концлагерю в Терезиенштадте, так называемому “Парадиз-гетто”. Этот лагерь был известен тем, что в нем единственном побывал международный (швейцарский) Красный Крест, хотя весь визит представлял собой гигантский пропагандистский фарс. Без Красного Креста, не прикрытый фасадом мнимого приличия, легерь представлял собой всего лишь перенаселенный рассадник болезней, промежуточный пункт на пути в лагеря уничтожения. Здесь умерло тридцать три тысячи заключенных, а еще восемьдесят восемь тысяч были увезены в другие места, главным образом в Освенцим.
Как утверждает Жак Бенбассат, Альберт придумал взять с собой кортеж грузовиков и без объявления появиться в лагере, а затем под предлогом набора трудового отряда или просто с помощью своей фамилии забить грузовики как можно большим количеством заключенных. Достаточно примитивный и дерзкий план, однако, по словам Жака Бенбассата, он был успешно реализован: “Он сказал: “Я Альберт Геринг, компания “Шкода”. Мне нужна рабочая сила”, – и заполнил грузовики работниками. Начальник концлагеря согласился, потому что просил сам Альберт Геринг. Он отвез их в лес и выпустил. Так что этим он наверняка спас немало жизней!”[188]
Таким доверчивым – или, быть может, невероятно расчетливым – начальником, скорее всего, был последний комендант концлагеря Терезиенштадт Карл Рам. Ему было известно о приближении Красной армии, он боялся расправы и, как утверждают некоторые источники, постоянно откладывал выполнение приказов Генриха Гиммлера по уничтожению остатка заключенных в газовых камерах. Он был повешен 30 апреля 1947 года послевоенным правительством Чехословакии за преступления против человечества.
Таким было последнее вмешательство Альберта во время войны. Его дерзкое поведение начало ему аукаться.
В 10 вечера 23 августа 1944 года доктор Йозеф Харват проснулся от резкого звонка в дверь. Его охватили страх и паника, потому что такой звук в такой час мог означать лишь одно: визит гестапо. Они вернулись, чтобы меня забрать. “Я подошел к двери один, открыл и увидел там Альберта, разбитого, несчастного, уставшего. Он сказал: “Я в бегах!” – вспоминает Харват.[189]
За несколько недель до этого Альберт посетил банкет в Бухаресте, где встретился с работником немецкого консульства. Побеседовав некоторое время, дипломат спросил Альберта, почему тот постоянно отказывается от приглашений Манфренда фон Киллингера, немецкого консула в Румынии, поучаствовать в разнообразных мероприятиях, которые консул организовывает в Бухаресте. На этот вопрос Альберт ответил следующее: “Лучше я сяду за один стол с таксистом, чем с убийцей!”[190]
Бывший командир торпедного катера (во время Первой мировой) Киллингер, как и многие другие разочарованные ветераны, вступил в отряды фрайкора с желанием свергнуть новое – и крайне чужеродное – правительство Веймарской республики. Его связь с фрайкором прекратилась в 1920 году после провала Капповского путча. Зализав раны, он участвовал в дейтельности террористической организации “Консул” (
На жалобу Киллингера отреагировал недавно назначенный в Прагу полицейский генерал – обергруппенфюрер Карл Герман Франк. Высокий, с сухим лоснящимся лицом, похожий на хорька, в увешанном медалями эсэсовском мундире, этот судетский немец однажды заявил, что “во всей чешской нации не найдется человека, который бы меня не ненавидел и не был бы моим врагом”, – он представлял силу, с которой нельзя было не считаться.[191] Альберт прекрасно знал о беспощадной эффективности франковского хлыста – о его приказе в качестве мести за ликвидацию Рейнхарда Гейдриха в мае 1942 года стереть с лица земли деревню Лидиче, где жили убийцы. Каждый второй мужчина и каждая третья женщина были казнены на месте, остальные отправлены в концлагерь в Равенсбрюке. В сумме в результате франковских мер возмездия лишилось жизни более трехсот жителей деревни. Было также понятно, что Франк кипит от негодования по поводу способности Альберта избегать ловушек гестапо и жаждет его крови еще больше, чем Киллингер. Франк был человеком, которого боялся даже Альберт.
Франк срочно послал Гиммлеру запрос об аресте Альберта на основании его антинационал-социалистического поведения и пораженчества. В телеграмме Гиммлеру от 24 августа 1944 года Франк написал:
Господин Альберт Геринг, которого лично я считаю как минимум пораженцем худшего сорта, приехал в Прагу из Бухареста с омерзительными новостями и остановился у своей чешской тещи. Поскольку он пользуется поддержкой неблагонадежных чешских промышленников, я считаю сохранение им свободы передвижения политически опасным и потому запрашиваю разрешения арестовать его силами гестапо и переправить в Берлин в штабквартиру службы безопасности рейха для допроса и получения объяснений по всем эти темным и подозрительным обстоятельствам.[192]
Еще до того, как телеграмма была отослана, Альберт уже знал: “отдел военной разведки имеет информацию, что посол Киллингер получил приказ из Берлина застрелить его”.[193] И без того ему приходилось что-то предпринимать в связи со стремительном продвижением Красной армии по Румынии. Советские войска уже без особых усилий захватили первый крупный румынский город, Яссы, и продолжали набирать скорость. Все, что стояло на их пути, – смешанное румыно-немецкое войско, насчитывающее вполовину меньше людей и орудий. Давно разлагавшееся правительство Антонеску было при смерти, люди шептались о грядущем монархическом перевороте. Румыния была в состоянии истерики и анархии гоббсовских пропорций. Вся страна замерла в ожидании советских солдат. “Когда мы доехали до Брашова, на улицах не было ни души, – вспоминает перепуганную Румынию Эльза Перу, жена близкого друга Альберта Яна Моравека. – Сначала я подумала, что, может быть, недавно была очередная бомбежка. Когда мы добрались до центра города, эта пустынность уже стала пугать… Потом мы поняли, что большая часть магазинов работают, просто за полузакрытыми дверьми, а продавцы выглядывают на улицу, вооруженные чем только можно. Мы видели и винтовки, и пистолеты, и даже пулеметы. Магазины, принадлежавшие немцам, были особо вооружены. Весь город был готов к бою”.[194]
Киллингер, Франк, гестапо, советская армия – все жаждали его крови. Альберту было необходимо бежать из Бухареста, его бывшего главного убежища. Но как? Альберт не мог воспользоваться паспортом – был велик риск, что его тут же схватит гестапо, уже имевшее на руках выписанный ордер. Несмотря на это, он умудрился-таки с помощью только фамилии и обаяния добраться до вокзала в Бухаресте и там заручиться поддержкой сочувствующих немецких солдат, которые достали ему фиктивные проездные документы и усадили на грузовой поезд до Берлина, который останавливался в Праге.
И вот вечером 23 августа Альберт в лохмотьях, небритый, не мывшийся несколько дней, трясущийся от страха, стоял на пороге квартиры Харвата и с трудом выговаривал: “Я в бегах!” Харват сразу же пригласил его войти и проводил в ванную, чтобы тот помылся и побрился, пока жена готовит ужин. Придя в себя, Альберт начал рассказывать Харвату о своих проблемах. “Господи, почему же вы не поехали в Альпы, как я советовал?” – перебил его Харват.[195] Он имел в виду план, о котором они заранее сговорились на всякий случай: при опасности Альберт должен был поехать в Австрийские Альпы и прятаться там, пока опасность не минует.
Придумали новый план. Альберту нужно было незамедлительно выехать на вокзал, сесть на ночной поезд и поехать в австрийский Линц. Не успели Харваты собрать Альберту чемодан, как позвонил телефон. “Бредов-штрассе.[196] Инженер Геринг все еще у вас?” Харват похолодел, услышав голос вездесущего и неумолимого гестапо. “Нет, он только что ушел”, – ответил он впопыхах. Звонок был сделан по воле Франка как знак для Альберта: “Можешь бежать, но от меня не спрячешься”. После этого Бертль, как по-дружески называл Альберта Харват, выбежал из квартиры.[197]
Но Альберт не сел на нужный поезд. Вместо этого, как рапортовал потом Франк, он направился в дом своей тещи, где ему вскоре нанес визит его собственный ангел-хранитель – генерал Боденшатц. После того как новости о запросе Франка распространились среди немецких спецслужб, Герман, как обычно, вмешался с целью свести вред к минимуму. Он отправил за братом в Прагу своего адъютанта Боденшатца, чтобы брат мог лично объясниться перед ним в Берлине. “Когда я приехал, он показал мне документы, свидетельствующие, что секретная полиция Германии уже выписала два ордера на мой арест, один из которых ссылался на мою антинационал-социалистическую деятельность и пораженчество”, – вспоминает Альберт о своей встрече с братом в Берлине.[198] Когда Герман удовлетворился объяснениями брата и оценил ситуацию, ему удалось отменить ордер на арест и восстановить для Альберта свободу передвижения. Перед тем как отпустить брата, он предупредил его, что это был последний раз, когда он мог ему чем-либо помочь.
В ярости от того, что волей старшего брата ему снова не дали избавиться от огромного больного бельма на глазу, каким был Альберт, Франк не отступился и в октябре 1944 года организовал новый раунд обвинений. На этот раз один из пунктов ставил под угрозу самого Германа. В гестаповском документе, переданном из пражской штаб-квартиры, приводятся четыре обвинения в адрес Альберта.
1. Альберт Геринг планирует бегство в Швейцарию.
2. Значительная денежная сумма [774 тысячи рейхсмарок], снятая со счета Альбертом Герингом.
3. Антинационал-социалистические заявления Альберта Геринга.
4. Планируемое нападение на герра рейхсмаршала со стороны Альберта Геринга.[199]
В основном источником этой инкриминирующей информации служила одна из секретарш Альберта в Праге, фройляйн Герта Ауэр фон Ранденштайн. Ауэр фон Ранденштайн, по слухам, сама идейный член партии, работала информатором гестапо и за несколько лет собрала разнообразные доказательства “прегрешений” Альберта, даже тайно раздобыла его переписку. Как отмечает Альберт, “основанием для ордеров на арест стал донос моей секретарши госпожи фон Ауэр, которую мне назначили, но которая на самом деле являлась информатором гестапо и регулярно отсылала им отчеты о моей деятельности, в том числе о том, что я отрицательно высказывался о партии, что я помогал евреям и так далее”.[200]
Вопрос был улажен 13 октября 1944 года во время встречи в берлинской гостинице “Адлон”, куда пришли немецкий председатель “Шкоды” доктор Фосс – оппонент Альберта на “Шкоде”, вскоре сам арестованный гестапо за какие-то махинации, – и люди Германа: кригсгерихтсрат (военный судья) Эрхардт и обер-штурмбаннфюрер Альфред Баубин, давнишний союзник Альберта в СС. После горячих дебатов и обоюдной демонстрации силы Герман Геринг настоял на своем, и обвинения против Альберта были признаны безосновательными.
Более того, 30 декабря 1944 года Эрхардт послал телеграмму в пражскую штаб-квартиру гестапо, передавая приказ генерала Боденшатца о том, что фройляйн Ауэр фон Ранденштайн необходимо срочно арестовать за “клевету и лживые заявления”, очерняющие Альберта Геринга.[201] И без того обескураженные неудачей своих последних попыток обвинить Альберта, пражские гестаповцы пошли на попятную. От услуг фройляйн Ауэр фон Ранденштайн в гестапо отказались и пообещали вернуть Альберту всю частную переписку. Франк в очередной раз был вынужден признать поражение, подтверждая приказ Боденшатца в меморандуме от 2 февраля 1945 года: “В соответствии с телефонным уведомлением от представителей Министерства юстиции рейха, обергруппенфюрер доктор Кальтенбруннер [и] доктор Тирак письменно потребовали согласно пожеланиям рейхсмаршала арестовать Герту Ауэр фон Ранденштайн за клевету, нанесшую ущерб Альберту Герингу”.[202]
Это был последний раз, когда Герману пришлось защищать Альберта от гестапо. Влияние Германа в Третьем рейхе становилось тем меньше, чем больше сбивали самолетов люфтваффе в небе над Берлином и чем больше бомб падало на город. Он и сам превратился в развалину, страдая от недосыпа, сгибаясь под грузом работы, днями и ночами занимаясь поиском чудо-оружия, способного обратить ход войны вспять и спасти его репутацию. И все-таки он вновь отложил в сторону важнейшие дела, чтобы в последний раз выручить младшего брата, правда, сперва прочитав ему лекцию. “Мой брат сказал, что это последний раз, когда он может мне помочь, что его позиция тоже пошатнулась, что ему теперь пришлось просить замять дело лично у Гиммлера. Он приказал мне переехать в Зальцбург, где уже жила моя жена, и больше не возвращался в Прагу”.[203] Альберт послушался и вернулся в Зальцбург, где воссоединился со своим семейством.
Несмотря на истощение и следы от пережитых потрясений, Альберт был рад оказаться в кругу своей семьи в зальцбургском доме, потому что знал, что пережил войну и обманул смерть. Но у него имелись и намного более глубокие основания для довольства. Из Австрии он слышал треск, а потом и грохот обрушения Третьего рейха. Трубы концлагерей больше не выпускали дым от сожженного еврея или нееврея, священника или вора, коммуниста или капиталиста, старца или ребенка, гетеросексуала или гомосексуалиста, поляка или немца. Приверженцы Гитлера скупали билеты в Южную Америку, сам фюрер уже похоронил себя заживо в бетонном мешке. Германия – великая страна, которую помогал строить отец Альберта, его родина, – была готова вернуться из изгнания… как и сам Альберт.
Глава 10
“Причина ареста: субъект является братом рейхсфельдмаршала Геринга”
На календаре было 20 апреля 1945 года, и Гитлер отмечал свой пятьдесят шестой день рождения, хотя настроение в гитлеровском бункере в Берлине царило далеко не праздничное. Здесь присутствовали Гиммлер, Геббельс, Геринг, Шпеер и кучка вновь награж денных членов гитлерюгенда, но ровным счетом никто, помимо мечтательной Евы Браун, не желал праздновать. Берлин разрушался у них на глазах. Рушились стены, и вместе с ними терпели крушение надежды. Радио и телеграф непрестанно сообщали о новых и новых поражениях немцев. Подростки с прыщавыми лицами, седовласые старцы – и тех и других можно было увидеть висящими на фонарных столбах с табличками на шее, гласившими: “Тот, у кого не хватило духу драться, должен был умереть”. Мальчики, набранные из гитлерюгенда, некоторым из которых едва исполнилось двенадцать, в форме не по размеру и с винтовками Маузера в руках, представляли собой последних, кто мог оказывать хоть какое-то сопротивление русским, чья армия сжимала город в постоянно сужающемся кольце. Посреди этого хаоса Герман и сказал любимому фюреру
Герман покинул бункер и поспешил в другое безопасное место – в Берхтесгаден, подальше от окружавших Берлин “иванов”. Прошло три дня, и Герман, увидев, как развиваются события в Берлине, подумал, что настал тот самый момент, когда можно взять власть в Германии в свои руки и прекратить войну. Он послал в гитлеровский бункер знаменитую телеграмму, в которой вежливо поинтересовался, не кажется ли Адольфу, что сейчас как раз подходящий момент для передачи власти в соответствии с декретом 29 июня 1941 года. Этот декрет гласил, что к Герингу перейдет руководство Третим рейхом в том случае, если Гитлер вдруг окажется в какой-либо мере нетрудоспособным. “Вежливый” вопрос, однако, сопровождался не самым вежливым уведомлением о том, что в случае неполучения ответа до десяти вечера того же дня будет принято решение о том, что Гитлер действительно нетрудоспособен, что, в свою очередь, приведет в действие вышеупомянутый декрет. “То, что я чувствую к Вам в эти тяжелейшие часы моей жизни, не может быть передано словами. Да хранит Вас Господь, и пусть он несмотря ни на что позволит Вам прибыть сюда как можно скорее. Ваш Герман Геринг”.[204]
Получив первую телеграмму, Гитлер остался на удивление спокойным. Но после второй, прибывшей в шесть вечера, впал в ярость. Он объявил, что это ультиматум и поступок предателя, назвав Геринга “морфинистом”, после чего “разрыдался как дитя”.[205] Вытерев слезы и пригладив волосы, он подписал радиосообщение, написанное Мартином Борманом, его личным секретарем, доверенным лицом и, помимо прочего, давним соперником Германа. Радиосообщение обвиняло Германа в государственной измене, что означало смертную казнь, но в случае Германа оно заменялось снятием его со всех занимаемых должностей.[206] В конце концов Гитлер обрубил все связи с Герингом, написав 29 апреля 1945 года во второй части политического завещания: “Перед своей смертью я исключаю бывшего рейхсмаршала Германа Геринга из партии и лишаю его всех прав, которыми он был наделен декретом от 29 июня 1941 года. Далее, в соответствии с моим заявлением в рейхстаге 1 сентября 1939 года, я назначаю на его место гросадмирала Деница, президента Рейха и главнокомандующего вооруженными силами”.[207]
Тем временем Мартин Борман строил планы того, как избавиться от своего соперника навсегда. В обход Гитлера он вечером 23 апреля послал фюрерам СС Франку и Бредову приказ арестовать Германа, его семью, прислугу и адъютантов в резиденции в Берхтесгадене. После жесткой бомбардировки “Орлиного гнезда” и резиденции Геринга королевскими ВВС Франк получил другую телеграмму, которая якобы была послана Гитлером, но скорее всего была делом рук Бормана. В ней приказывалось расстрелять Геринга после капитуляции Берлина.[208]
Однако Франку хватило прозорливости, чтобы сделать вывод: в отсутствие Гитлера и Бормана именно такой человек, как Герман Геринг, один из последних людей из высшего руководства, будет заключать перемирие с союзниками. Поэтому, когда пришли вести о падении Берлина – и Гитлера, – Франк не стал доставать свой люгер из кобуры. Вместо этого он приказал препроводить Геринга и его свиту в наиболее безопасное место. Оказалось, что таким местом было австрийское поместье Германа – замок Маутерндорф. В течение шестидесятитрехчасового путешествия Геринг получил последнюю пощечину: по радио передали, что у Германа якобы “случился сердечный приступ” и что “фюрер назначил генерал-полковника Риттера фон Грайма новым главнокомандующим люфтваффе и одновременно повысил его до звания фельдмаршала”.[209]
Вскоре после того, как кортеж прибыл в замок Маутерндорф, Геринг и компания были освобождены от конвоя: помогли верные летчики люфтваффе: “Внезапно эсэсовцев и след простыл… Ни одного не оказалось рядом. И тогда Герман Геринг попрощался с жителями Маутерндорфа. Он пригласил моего отца, мэра и всех остальных. И поехал к американцам. Потому что русские уже были в Шайфлинге, а это всего 80 километров отсюда… Он не хотел попадаться на глаза – тем более в лапы – русских”, – рассказывает доктор Лиелотте Шрот, родственница Эпенштайнов, воочию наблюдавшая последние дни Германа на свободе.[210]
В своем белом мерседесе, одетый в бледно-голубой мундир рейхсмаршала, Герман отправился в замок Фишорн-ин-Брук, что неподалеку от Целль-ам-Зее, чтобы дождаться там американцев. Из замка Фишорн он послал своего первого адъютанта в люфтваффе полковника Бернда фон Браухича к американцам в Куфштайн, вручив ему письмо, адресованное лично генералу Эйзенхауэру. В нем Герман формально признавал поражение Германии и просил о встрече с Эйзенхауэром для заключения перемирия. В Куфштайне фон Браухича представили бригадному генералу 36-й пехотной дивизии Роберту Стэку. Стэк сразу же потребовал, чтобы ему организовали встречу с Германом. Они прибыли в замок Фишорн, обнаружили, что он пуст, и моментально начали охоту за Герингом. Наконец, 7 мая им удалось найти кортеж Германа неподалеку от города Радштадт. Как вспоминает Стэк, “мы наконец наткнулись на группу из 25 автомобилей, остановившихся на дороге и повернутых в том направлении, откуда приехали мы. Это был кортеж Геринга. С ним была его жена, невестка, дочь, генерал фон Эпп (гауляйтер Баварии), его повар, камердинер, помощники, охрана и так далее – всего 75 человек. Герман и я вышли из наших автомобилей. Тогда фон Браушиц [
Хотя Герман, возможно, ожидал, что его незамедлительно доставят к Эйзенхауэру на самолете, этого не случилось. В глазах американцев Герман был уже не высшим чиновником государства или тем, с кем можно было вести переговоры, а военным преступником главного калибра. Его посадили на военный самолет и отвезли в дознавательный центр 7-й армии в Аугсбурге. Здесь, по указанию Эйзенхауэра, с ним обращались так же, как с любым другим военнопленным. Какая-либо надежда на встречу с Эйзенхауэром была окончательно разбита, когда его формально лишили всей власти, то есть Большого Железного креста (
Пока Герман оформлял первую жалобу на качество питания в дознавательном центре 7-й армии (
Пока Герман вышагивал по двору, Альберт смотрел из окна своей тюремной камеры. Братья встретились взглядами. Альберт получил разрешение отправиться на прогулку с братом, и после того, как они обнялись и сделали несколько шагов, старший попытался подбодрить младшего: “Мне очень жаль, Альберт, что тебе приходится так страдать из-за меня. Тебя скоро освободят! Когда это случится, пожалуйста, позаботься о моей жене и ребенке. Прощай!”[213] Интуиция подсказывала Альберту обратное. Он чувствовал, что не будет скорого освобождения, что дело нужно взять в свои руки и выстроить защиту. Под заголовоком
Это пренебрежительное отношение было особенно заметно при первом серьезном допросе Альберта, который проводил майор Пол Кубала. Ясно показывая, каким образом будут обращаться с Альбертом в течение всего его пребывания у американцев, Кубала писал: “Альберт Геринг утверждает, что вся его жизнь была не чем иным, как постоянной борьбой с гестапо. Складывается впечатление, что рейхсмаршал только тем и занимался, что выпутывал брата из неприятностей, в которые тот попадал, спасая пожилых евреек, отказываясь произносить “хайль Гитлер” и вежливо критикуя партию”.[214] Учитывая, что остаток его отчета написан подобным же саркастичным языком, становится понятно, что Кубала принял решение о виновности Альберта еще до его допроса. Для него невиновность Альберта была исключена уже на основании того простого факта, что они с Германом носили одну фамилию.
Вероятно, Кубалу особенно раздражало то, что Альберт говорил о Германе как о любом другом человеке, а не как о злодее-обжоре, каким он представал в газетах и пропагандистских репортажах. Альберт рассказал Кубале, что “Герман Геринг часто спасал ему жизнь и никогда не пытался остановить его самаритянскую деятельность, лишь предупреждая, что тому нужно помнить о его положении” и что “он твердо убежден, что война закончилась бы значительно раньше, если бы Гитлер сложил полномочия или умер, а брат Герман Геринг стал фюрером, как планировалось ранее”.[215]
Альберту с каждым днем становилось хуже, росло и его отчаяние. 17 августа 1945 года его перевели из недавно передислоцированного в Зекенхайм штаба
В 1938 году пятнадцатилетний Зонненфельдт бежал из Германии в Англию. Там в 1940 году его по ошибке интернировали как гражданина враждебного государства и, подобно малолетним воришкам хлеба и яблок в 1788 году, выслали в Австралию. Семнадцатилетнему парню пришлась не по вкусу австралийская жара, его тянуло в Европу, в центр боевых действий. Так началось его невероятное путешествие – через Индию, Южную Африку и Южную Америку, – которое закончилось церемонией получения американского гражданства в Балтиморе и сразу после этого – вступлением в ряды армии США. Он гордо сражался под звездно-полосатым флагом в Арденнах, а теперь в Нюрнберге сделался главным переводчиком обвинения от американцев. Здесь он мог выступать против таких, как Герман Геринг. “Да, мне было всего двадцать два. И я оказался лицом к лицу с людьми, разрушившими мир”, – говорит Зонненфельдт.[216]
Но теперь Зонненфельдт мучительно пытался понять этих двух братьев: одного, который, по его словам, “разрушил мир”, и другого, который, напротив, сделал мир лучше. Подобно тому как последствия их поступков разительно отличались друг от друга, Зонненфельдт находил мало общего и в их внешности и поведении, как будто они вовсе и не были родственниками. Как он отмечал в своих мемуарах
Мучимый беспокойством за свое будущее, Альберт “угодливо” выдавал одну за другой истории о своих многочисленных заступничествах. Напрасно: его нервное от безысходности поведение воспринималось допрашивающими как лишнее доказательство того, что он лжет. “Он был из той породы свидетелей, которые заламывают руки, говорят сверх меры и добровольно рассказывают то, о чем никто не спрашивал. Он вел себя очень нервно. Рассказывал удивительные истории, поверить в которые мне лично было трудно просто потому, что он был абсолютно неубедителен как свидетель”, – вспоминает Зонненфельдт. Следователи считали, что он врал, чтобы “его не сваливали в одну кучу с братом”, или же что если он и делал то, о чем говорил, то исключительно для собственной финансовой выгоды.[218] Однако Зонненфельдту стал понятен метод, которым, скорее всего, пользовался Альберт для получения согласия от старшего брата. Лично убедившийся, каким огромным самомнением обладает Герман, Зонненфельдт писал: “Альберт знал, что Герман был хвастуном, и не одобрял его политику. [Он] помогал своим друзьям, пользуясь его тщеславием: “Но, Герман, ведь это же в твоей власти!”[219]
Альберта не освободили после допроса, зрители того матча в Нюрнберге хотя бы смогли насладиться увлекательной драматургией, заключавшейся в сериях обнажающих человеческий характер вопросов и ответов. После того как последнее “почему” было ловко отбито последним “потому что”, зрителям показали красноречивый эпилог-развязку, рассказывающий во всех подробностях об отношениях и человеческих качествах двух братьев, Германа и Альберта. Первое представление об этом эпилоге можно было получить уже из простого и безобидного вопроса Джексона на процессе – об отношениях Альберта со своим братом. Альберт ответил на этот простой вопрос развернуто:
Вы должны различать две вещи, когда говорите об “отношениях”. Первое – это мои отношения с Германом как с частным лицом, моим братом; второе – мои отношения с ним как с официальным лицом. Что касается его как брата, он хорошо относился ко мне и также оказывал помощь, как вы уже знаете из предыдущих допросов. Как братья мы были очень близки, у нас были обычные отношения, которые бывают у членов семьи. Никаких отношений с ним как с официальным лицом я не имел. Я хочу отметить, что начиная с 1923 года, то есть с момента основания партии, я был одним из убежденнейших оппонентов партии, причем активным оппонентом, и я не общался со своим братом как с политиком.[220]
Эпилог дополнился еще несколькими предложениями, когда Джексон задал дополнительный вопрос, на который, как ему казалось, ответ мог быть только положительный. “Ваш брат был довольно тяжелым человеком, не так ли?” – спросил он. Показывая ту странную преданность, которая была характерна для их отношений, Альберт возразил: “Напротив, он был человеком очень мягким. Он делал все для моих сестер и родных, он их избаловал. Однако он знал, что мне все это совсем не нравится, поэтому я пошел своей дорогой, и ничто общее нас не связывало”.[221]
На тот же вопрос, заданный еще одним недоверчивым следователем двумя неделями ранее, он ответил в той же манере, с тем же “напротив”: “Насколько он был в состоянии, он мне помогал… Поначалу у него было достаточно власти для этого, потом власти стало меньше из-за возвышения Гиммлера. У него было мягкое сердце, и, когда он слышал о том, что происходит несправедливость, и я настойчиво обращал на это его внимание, он всегда пытался исправить ситуацию”.[222] Действительно, эта братская преданность, кажется, никуда не делась даже тогда, когда у Германа Геринга оказались совсем связаны руки в Нюрнберге. Когда на предварительном допросе его спросили о братьях и сестрах и их местонахождении, он сказал, что у него есть брат по имени Альберт, который “находится в лагере”, но специально отметил при этом, что тот “никогда не состоял в партии”.[223]
Посреди развития событий эпилог получил неожиданный обертон. Еврейский вопрос! Как только была затронута эта взрывоопасная тема, радужная семейная картина, нарисованная Альбертом, разлетелась на кусочки. Глазам публики предстала оборотная, темная сторона отношений Альберта и Германа, на наличие которой он намекал ранее своим развернутым определением. “Что сказал ваш брат, когда вы рассказали ему об ужасах, творившихся с евреями?” – спросил Джексон. Альберт ответил:
Ну, он всегда отвечал на такое, что все это преувеличено, потому что ему присылают точные отчеты о таких вещах. Он говорил, что я не должен вмешиваться в государственные дела, в исторические дела, потому что у меня нет никаких познаний в политике. “ Ты политический идиот!” – это его слова. Я создавал ему много проблем, потому что все-таки постоянно вмешивался. Знаете, он в пятой камере и может сам вам об этом рассказать. Мне также известно из одного протокола допроса, что он назвал меня “паршивой овцой в семье”. Он назвал меня “чужим”.[224]
Пытаясь добиться желаемого ответа, Джексон продолжал: “Но он не отрицал, что знает о происходящем с евреями, правильно?”
“Нет, он не отрицал этого. Он просто преуменьшал степень происходящего, скажем так. Он всегда говорил, что рассказы преувеличены. Я полагаю, настоящей причиной здесь было то, что ему не хотелось показывать свою слабость перед Гиммлером”.[225]
Вполне согласуясь с наблюдением Зонненфельдта, Альберт тут же сообщил информацию, о которой его не спрашивали: “Чтобы дать вам понять, насколько малой властью обладал мой брат в решении таких вопросов, я хочу привести еще один пример. Однажды за ужином мы абстрактно обсуждали тему евреев, гестапо и так далее”.
– Вы имеете в виду, вы и ваш брат? – уточнил Джексон.
– Да, и я спросил его, каковы его планы или что он знал о еврейском вопросе, и он сказал, что лично у него был план, по которому значительную часть Польши со столицей в Варшаве нужно отдать евреям, которых следовало свезти туда со всей Германии, Австрии и Чехословакии. И там у них была бы автономия, иными словами, они бы управлялись со своими делами так, как им заблагорассудится. В реальности это, конечно же, было бы просто огромное гетто, но это уже намного более человечная идея. Разумеется, у этой идеи не было шансов, потому что
Я уверен, что Джексон и его сотрудники, как любой другой, наблюдавший семью Герингов со стороны, втайне посмеивались над этими нелепыми сказками. Им ведь был известен только другой Геринг – Геринг как публичная фигура, а не как верный и заботливый брат, о котором знала его семья. У них также имелся доступ к протоколам разнообразных речей Геринга и собраний с его участием, которые рисовали гораздо более зловещую картину. Картину, известную нам из истории, в которой Герман Геринг был расистом, убежденным антисемитом, разжигателем ненависти, организатором холокоста.
Им было достаточно прочитать речь Геринга в роли президента рейхстага, произнесенную в 1935 году с целью подтолкнуть депутатов к принятию печально известных Нюрнбергских законов. Тогда он с гордостью заявлял следующее: “Бог создал расы. Он не хотел равенства, и потому мы отметаем любую попытку фальсифицировать идею расовой чистоты, приравняв ее к идее расового равенства… Этого равенства не существует. Мы никогда не принимали этой идеи и потому должны отвергнуть ее в нашем законодательстве. Мы должны принять ту чистоту расы, которую природа и судьба нам уготовили”.[227]
Они могли взять текст и другого выступления Германа Геринга – 26 марта 1938 года перед жителями только что аннексированной Вены. Воспользовавшись историческим моментом, он объявил, что “хочет серьезно поговорить с городом Веной. Сегодня Вена не может по праву называть себя немецким городом. Нельзя назвать немецким город, в котором живет триста тысяч евреев. Этот город несет важную для немцев культурную, а также экономическую миссию. Ни для того ни для другого евреи нам не нужны”.[228]
Если и этого не хватило бы для обвинения, можно было бы обратиться к стенограмме встречи под председательством Германа, проведенной по итогам Хрустальной ночи. Ответственный за выполнение четырехлетнего экономического плана, Герман со спокойным сердцем рассматривал вред от уничтожения еврейского имущества исключительно в денежных терминах либо же как досадную помеху на пути решения крупномасштабных задач, абсолютно игнорируя истинную цену этих преступных деяний. Соответственно, на встрече 12 ноября 1938 года он говорил: “Я получил письмо, написанное по указанию фюрера штабсляйтером (руководителем администрации) помощника фюрера Бормана, в письме содержится просьба наконец решить еврейский вопрос раз и навсегда тем или иным методом… Так как задача в основном экономического характера, ее нужно решать именно с экономической точки зрения… Потому что, господа, я сыт по горло всеми этими шествиями! Они не вредят евреям, они вредят мне, на котором лежит высшая ответственность по организации немецкого хозяйства… Хочу, господа, чтобы по поводу цели сегодняшней встречи не оставалось никаких сомнений. Мы собрались здесь не для того, чтобы снова побеседовать, а чтобы принять решение, и я настоятельно прошу все компетентные ведомства принять все возможные меры по устранению евреев из немецкой экономики и сообщать мне в той мере, в которой потребуется”.[229] В заключение встречи он произнес несколько насмешливых слов, которые могут вызвать только оторопь: “Немецкое еврейство в качестве наказания за свои ужасные преступления и т. д. должно расплатиться контрибуцией величиной в один миллиард. Вот это сработает. Эти свиньи не совершат больше ни одного убийства. Кстати, хочу повторить, что мне совсем не хотелось бы быть сейчас евреем в Германии”.[230]
Наконец, маловероятно, что Джексон и его люди могли пропустить знаменитый меморандум об “окончательном решении”, подписанный Германом. Как мы знаем, этот меморандум, датированный 31 июля 1941 года, дал Рейнхарду Гейдриху карт-бланш на начало действий по полному уничтожению евреев в Европе. В меморандуме говорилось: “В дополнение к заданию, порученному вам декретом 24 января 1939 года, по решению еврейского вопроса в сложившихся обстоятельствах через эмиграцию или эвакуацию наиболее предпочтительным из возможных способом наделяю вас полномочиями провести в части организационных, практических и материальных вопросов всю необходимую подготовку окончательного решения еврейского вопроса в немецкой зоне влияния в Европе… Кроме того, поручаю вам в ближайшем будущем представить в мой адрес генеральный план с перечнем предварительных организационных, практических и материальных мероприятий, необходимых для реализации планируемого окончательного решения еврейского вопроса [
Хотя, возможно, Гейдрих и Герман по-разному представляли себе “наиболее предпочтительные из возможных способов” и у остальных выступлений также могла быть какая-то дополнительная подоплека, все же, несомненно, Герман как официальное лицо, политический оппортунист и страстный властолюбец на людях высказывал несколько иное мнение о европейских евреях, нежели тот Герман, который был братом, отцом, мужем или дядей.
“Давайте вернемся к вашим с братом разговорам о евреях. Вы когда-нибудь выражали свое недовольство относительно того, как с ними обращались? Вы когда-нибудь просили сделать что-то по этому поводу, прекратить это? Что он вам отвечал и какие поступки предпринимал, если вообще предпринимал что-либо?” Джексон вернул разговор в изначальное русло. “Что ж, на самом деле это был наш главный разговор на данную тему – когда я рассказал ему о злодеяниях, совершенных в Вене, которые я видел своими глазами, а также в Триесте, где я однажды встретил евреев, эмигрировавших из Вены. Я помог им деньгами. И тогда он сказал, что если я хочу защищать евреев, помогать им, то это мое дело, но мне нужно быть с этим осторожнее и тактичнее, потому что я создаю бесконечные трудности для него в его положении”, – отвечал Альберт.[232]
После того как Альберт потешил следователей историей о своем заступничестве от лица австрийского канцлера Курта фон Шушнига и эрцгерцога Иосифа Фердинанда, Джексон, почувствовав слабое место, спросил:
– Почему вас интересовали случаи эрцгерцога и Шушнига, если ваша деятельность в Чехословакии была связана исключительно с коммерческими вопросами “Шкоды”?
– Когда происходили события с Шушнигом и Иосифом Фердинандом, я, кажется, даже еще на работал на “Шкоду”, – поправил его Альберт. – Всю жизнь мне было свойственно помогать всем людям, несмотря на их национальность, страну, возраст, вне зависимости от того, евреи они или христиане. Я помогал людям из Румынии, Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Германии, когда только бывала такая возможность – если им не хватало денег, или они хотели эмигрировать, или что-то еще, – и я никогда не ожидал и не получал за это никакого вознаграждения, потому что я делал это по религиозным убеждениям.
– А какова ваша религия? – среагировал Джексон.
– Я протестант, но я бывал и в православных церквях, и в синагогах. Я бывал на буддийских и брамистских службах, для меня здесь нет никакой разницы. Есть только один Бог, но по вероисповеданию я протестант.[233]
Однако Джексон не принял такой ответ. Он нацеливался на то, что, по его убеждению, было единственной мотивацией поступков Альберта и помощи Германа: деньги. Услышав, что Герман всегда помогал Альберту, когда тот либо попадал в беду, либо нуждался в одолжении в связи с его “религиозными делами”, Джексон спросил:
– И после всего того, что он сделал для вас, вы хотите сказать, что вы не сделали ровным счетом ничего в ответ?
– А что я мог бы сделать для него? Единственное, что я сделал, – это подарил ему однажды картину. Что я мог сделать? Он летал высоко, и какая польза ему была от “паршивой овцы”? – ответил Альберт.
– И вы никогда не передавали ему никаких ценностей? – не унимался Джексон.
– Нет, я никогда не делал таких подарков. Я не имел с ним финансовых отношений.[234]
Не исключено, что Джексон бил не вполне наугад, потому что как минимум один источник свидетельствовал, что Альберт мог использовать подарки, например произведения искусства, полученные от своих покровителей, чтобы заручиться поддержкой старшего брата. Как вспоминает Эльза Моравек Перу де Вагнер, дочь близкого друга Альберта Яна Моравека, “мы также узнали, что он принимал подарки от богатых евреев, особенно ценные картины и произведения искусства. Теперь я понимаю, почему он это делал. Его брат прославился тем, что собрал большую коллекцию картин, явно приобретенных не на его военную зарплату. Альберт, возможно, использовал эти “подношения”, чтобы отблагодарить брата за каждый раз, когда тот помогал ему избежать ареста”.[235]
Незадолго до допроса полковником Эйменом Альберт написал письмо полковнику Бертону К. Эндрусу, отличавшемуся серьезностью надзирателю Нюрнбергской тюрьмы. В письме он жаловался на обострявшуюся болезнь почек и требовал ответов по поводу его необоснованного и, как казалось, нескончаемого заключения. Эндрюс, скорее всего, был не в настроении что-то предпринимать по просьбе человека по фамилии Геринг, потому что Альберт не получил ни ответа, ни медицинской помощи.
Температура поднималась все выше с каждым днем, и 10 сентября 1945 года Альберт решил послать повторное письмо Эндрюсу. Он писал: “Я беру на себя смелость со всем почтением поинтересоваться у полковника, не получал ли он также моего второго письма от 26 августа и не переслал ли он его куда следует. Прежде всего я хотел бы знать, не поступало ли новостей от компетентных лиц. Прошло четыре месяца с тех пор, как я был лишен свободы, и скоро будет уже четыре недели, как я нахожусь в этой тюрьме и до сих пор не знаю почему”.[236] Этому письму, как и предыдущему, так и не суждено было дойти до “компетентных лиц”.
Тем временем, пока Альберт пребывал в неопределенном состоянии, было как минимум одно ведомство по ту сторону Ламанша, которое имело некоторый интерес в его благополучии. Работники Секции V департамента военной контрразведки британской Секретной разведывательной службы (
По крайней мере, данная оплошность разведчиков заставила кого-то заглянуть в дело Альберта Геринга и пересмотреть его статус. Этим кем-то оказался подполковник Артур А. Кимбалл, которому было известно, что по результатам допросов Альберт больше не подозревается в совершении преступлений, но который не был уверен, как поступать теперь, и поэтому обратился за советом к вышестоящим чинам. 24 октября он написал: “1. Альберт Геринг удерживается нашей организацией в тюрьме в Нюрнберге. Документы не обнаруживают никакой связи между ним и его двоюродным [
Поделиться книгой: