Петр Великий. Убийство императора

Парадокс допетровской России (а о том, что «допетровской» она была не несколько веков, а всего несколько десятилетий, мы уже говорили), так вот один из ее парадоксов заключается в том, что по устоям веры именно тогда был нанесен сильнейший удар, возможно, даже более страшный, чем в советские времена.

При государе Алексее Михайловиче православная церковь разделилась сама в себе. Мы уже касались печальных последствий реформы, проведенной патриархом Никоном. И уже отмечали, что причины, двигавшие Никоном, были отнюдь не разрушительного характера. Он как раз стремился привести церковную службу и традицию в соответствие с традициями византийскими. Но при той государственной неустойчивости, которая осталась после Смутного времени, эта реформа сыграла роль фитиля, поднесенного к пороховой бочке. Возникновение раскола, смертельная вражда, разделившая русских людей, вызвали самые страшные последствия. Вместо призыва к любви и терпению с амвонов (что никонианских, что раскольничьих) стали звучать проклятия. Потребовались долгие десятилетия, чтобы православная церковь, которую расколу все равно не удалось уничтожить, сумела преодолеть и залечить эту духовную рану.

На фоне болезни, которую переживала церковь, развивалась и тогдашняя болезнь общества. Безделие и разврат боярской верхушки — не выдумки советских историков, это действительно имело место быть. Нежелание трудиться для своего Отечества, сребролюбие, лицемерие — много в чем можно было упрекнуть тех, кто по самому своему положению мог и обязан был отдавать России свои силы и умы.

Увы, коснулись эти неприятные явления и церковной жизни. Раскол породил то, с чем верующему человеку всего сложнее бороться: сомнение в вере. Если эти утверждают, что молиться надо ТАК, а те говорят: нет, молись ПО-ДРУГОМУ, то как молиться-то?

Были и среди священников-раскольников и среди никонианцев люди самой пламенной веры, самого искреннего служения. А были и слабые, которым казалось, что строгое, затвердевшее следование догме (той либо другой) может заменить в опустошенных расколом душах настоящую благодать.

Самым догматичным, самым «затвердевшим», в светских ли, в религиозных ли традициях стал московский царский двор. Борьба за власть, предшествовавшая воцарению Романовых, последующее соперничество между Милославскими и Нарышкиными, — все это наполнило величественные кремлевские палаты ядом вражды под покровом лицемерного благочестия. Вряд ли при таком дворе мог удержаться священник, у которого хватило бы духа с этим бороться.

Конечно, к патриарху Иоакиму это ни в коей мере не относится. Высота сана делала его почти недосягаемым для боярского и отчасти даже для царского гнева. Он был человеком строгих устоев и правил, никонианцем по совести, а не по расчету, яростным приверженцем традиций и устоев старой Руси.

Но именно он поддержал юного Петра в его борьбе с царевной Софьей. И дело тут не только в том, что Петр был законно избран народом и боярами. Иоаким не мог не видеть пагубных, с его точки зрения, увлечений царя, его повышенного интереса к Западу, но видел он, конечно, и его искреннюю любовь к России, стремление служить ей. Всего этого не было в честолюбивой и себялюбивой Софье, в умном, но недалеком Голицыне, в боярах, обеспокоенных лишь удержанием власти и привилегий.

Как государь, Петр Алексеевич, несомненно, не раз исповедовался у самого патриарха. А поскольку даже многие историки-славянофилы с неохотой отмечают, что царь был человеком верующим, то владыка Иоаким верил каждому слову его исповеди. Он знал все его мысли и сомнения и знал, что внутренне Петр готов к делам добрым и праведным. (Достаточно вспомнить, как сам патриарх уговаривал царя предать казни изменника Шакловитого!)

Возможно, если бы владыка, со всей его нелюбовью к новым традициям, иностранцам, европейскому платью, прожил на несколько лет дольше, ему удалось бы немного уравновесить бурное стремление Петра к переменам, внести в них более спокойное и разумное начало, обуздать неуемный юношеский порыв молодого царя сломать сразу, одним махом мешавшие ему старые государственные устои. И тогда реформа проходила бы спокойнее и безболезненнее, без ошибок и лишнего насилия?

А быть может, наоборот, уважение к владыке не смогло бы удержать государя, противоречия привели бы к столкновению, и тогда… Но история не та наука, в которой стоит принимать во внимание словечко «если». Так или иначе, Иоаким умер вскоре после воцарения Петра, и царю предстояло участвовать в выборе нового патриарха. Симпатии молодого царя были на стороне псковского митрополита Маркела. Это был очень образованный человек, который, несомненно, понял бы стремления государя и оказал ему поддержку.

Однако московской знати и духовенству такой патриарх показался не по душе. Им удалось склонить на свою сторону и мать Петра Наталью Кирилловну. Избран был Адриан, митрополит Казанский, а Маркела признали непригодным по причинам, которые теперь могут вызвать только улыбку: за пользование «варварскими» языками (латынь и французский), за излишнюю ученость и… слишком короткую бороду. Петр не стал спорить, но очень возможно, что его последующее, резкое и недальновидное решение вообще упразднить патриаршество в России было связано с укоренившимся в юности убеждением в реакционности церковной верхушки.

На протяжении всего пути петровских преобразований интересы государя не раз сталкивались с интересами церкви. Когда приходилось снимать колокола, потому что не из чего было лить пушки, когда на работы по прокладке дорог привлекали монастырскую братию. Были священники, которые понимали жестокую необходимость и благословляли действия царя, иные молчали, некоторые за глаза прозывали его еретиком (в особенности за европейское платье и пристрастие к табаку). При всей необузданности нрава Петр старался избегать откровенных конфликтов с духовенством, но со своего пути не отступал.

Мнение о нем, как иерархов, так и простых священников полярно разделялись, как и мнения простого народа. Для кого царь-батюшка, кормилец, царь, отправлявший на учебу в чужие края за государственный счет как бояр, так и холопов — была бы голова на плечах, а для кого — антихрист, губитель, не жалевший людских хребтов ради своей грандиозной работы.

Свой постулат веры Петр Алексеевич выразил раз и навсегда одной фразой: «Ежели кто в Бога не верует, он или сумасшедший, или от роду безумный!» (Если кто думает, что слова «сумасшедший» и «безумный» — синонимы, предлагаю выделить корень в том и в другом. Сшедший с ума, то есть изначально имевший ум, но его потерявший, или без ума от роду. Как точно!)

Много говорят и пишут о петровском «всешутейном соборе». До того много, что не хотелось бы и трогать эту тему. Действительно, карикатурные шутовские попойки ряженых, именуемых псевдоцерковными званиями, выглядят грубо и неумно, и сказать тут можно только одно: так, увы, тогда жили если не все, то почти все, по крайней мере, в Москве. Кто-то изображал благочестие, и очень мало, кто был благочестив по настоящему…

От одного священника мне пришлось услышать мнение, что «всешутейный собор» пародировал нравы не русской церкви, а католической. Но согласиться с этим трудно. Историк Н. Н. Молчанов высказывает мнение, что этим «собором» государь пытался бороться как раз с пьянством, процветавшим, увы, среди духовенства. Действительно, несколько церковных соборов XVII века принимали специальные решения, направленные на искоренение пьянства среди священников, так что XVIII век всего лишь «продолжил традицию». Своей злостной карикатурой Петр, по мнению Молчанова, «как бы вышибал клин клином». Если это так, то уже отдает определенным юродством, а юродства в натуре и характере Петра не было. Впрочем, на протяжении всей его жизни он так часто обнаруживал в себе самые неожиданные черты и особенности характера, что нельзя отвергать и такой возможности.

Однако шутки шутками, а всерьез государь везде строил храмы. При основании Санкт-Петербурга первым заложен был на территории будущей крепости собор святых Петра и Павла, а в конце Невской першпективы началось строительство даже не монастыря, а лавры — то есть высшего духовного учебного заведения! Так-то государь не интересовался и не радел о духовном, религиозном воспитании русских людей…

Некогда один монах с Афона привез в Москву удивительную икону — «Спас нерукотворного образа», специально для государя Алексея Михайловича. Но покуда вез дар, царь скончался. И случилось так, что икона оказалась у малолетнего царевича Петра.

С этим образом Петр провел всю свою жизнь. Он был с ним во всех его странствиях и боевых походах, за границей и в дебрях финских болот, над которыми предстояло вскоре подняться самой прекрасной столице мира. Этот образ был с Петром под Азовом, где пришлось пережить горечь военного поражения, и под Полтавой, когда русские одержали блистательную победу. На эту икону царь молился перед сражениями и после них.

Сохранилось воспоминание об одном из эпизодов Полтавской баталии. Когда Петр поскакал в бой во главе Преображенского полка, солдаты были в изумлении от такой отваги — пули густо свистели кругом, и многие видели, как одной из пуль с государя сорвало шляпу.

Лишь после боя узнали еще о двух пулях. Одна угодила в седло царя и там застряла. Вторая, как вспоминал сам Петр, на всем скаку ударила его в грудь, и он подумал было, что она попала ему в сердце. Однако боли не было, не почувствовал он и текущей по телу крови и вскоре забыл об этом — ему было не до того.

Больно стало уже тогда, когда все кончилось. Боль в груди была тупая и глухая, будто от сломанного ребра. Царь расстегнул камзол и рубашку и увидал вмятину на своем большом нательном кресте… Именно он спас Петра от смерти. И никто не знает, какую молитву шептал царь в тот вечер, преклонив колена перед своей любимой иконой.

Когда смотришь на нее, сердце против воли замирает. Обычно Спас нерукотворный — икона светлая. На чистом поле, как бы на белом платке, четко написанный лик Спасителя, обрамленный волосами и бородой. Тернии венцом обвивают лоб, глаза смотрят прямо, ясно. Афонский образ не таков. Лик Христа выступает, словно из тьмы, и сам темен, не искажен, но как бы овеян страданием. Глаза болезненно сужены, и смотрят не просто прямо, но так глубоко, что, кажется, видят душу. Переплетения тернового венца как черные змеи окружают лоб, и из-под шипов — не капли, а темные струйки крови.

Кажется, что этот необычайный образ связан со всей жизнью Петра, прошедшей на самом резком контрасте. Контрасте между верой и набожностью и кощунственными «церковными потехами». Между огромной любовью к Отечеству и к русским людям и необходимостью «выжимать из них соки», заставляя работать на пределе сил. Между трудолюбием, подвижничеством и разгульными попойками. Между состраданием, чувствительностью и вынужденной обстоятельствами жестокостью.

Тем не менее, придется снова задать тот же вопрос. Могли ли желать смерти Петра представители русской церкви, недовольные его реформами?

Возможно, могли, хотя уж точно далеко не все. Но если Запад являет нам множество поистине великолепных примеров, когда духовные особы, вплоть до самого папы, становились отравителями, использовали наемных убийц, расчищая себе дорогу, то о представителях церкви православной даже советские историки ничего такого не накопали…

Вряд ли возможно допустить, чтобы идея убить царя родилась и вызрела среди русского священства. Да если и предположить такое, то у людей из этой среды едва ли нашлась бы возможность осуществить намерение — Петр общался лишь с немногими священнослужителями, с теми, кому доверял и кто уж точно не отравил бы его.

Итак, круг подозреваемых сужается. Но рассмотрены далеко не все «кандидатуры».

Государева компания

Став самостоятельным, Петр Алексеевич почти все время стал проводить со своей «компанией» — среди людей в основном молодых, преданных ему, среди тех, от кого он мог ожидать помощи в задуманных делах.

«Эта «компания» служила ему для изучения и подбора ближайших помощников, — пишет Н. Н. Молчанов, — ведь в основе петровской реформы — прежде всего принципиально новые методы управления, переход от слепого повиновения к сознательному исполнению замыслов преобразователя». А В. О. Ключевский раскрывает механизм отношений в «компании», поясняя, как и чего добивался Петр от людей, с которыми на первый взгляд просто весело проводил время: «Ближайшие исполнители должны были знать прежде и лучше других, с каким распорядителем имеют дело и чего он от них ждет и требует».

В то время Петр уже двухметровый богатырь недюжинной силы и действительно богатырского здоровья. Хотя у него и проявляются временами уже упомянутые признаки недуга: дерганье головы, судороги в лице, которых прежде не было и в помине.

Большая часть историков в один голос утверждают, что Петр страдал эпилепсией. Если это так, то объяснимо внезапное возникновение болезни: эпилепсия чаще всего проявляется с наступлением полового созревания. Однако по описанию припадки Петра мало походят на характерные проявления этого недуга: чаще всего во время припадков он не терял сознания полностью, а главное — после них отчетливо помнил все, что перед тем происходило, и даже, как правило, то, что слышал во время самого припадка, между тем как у эпилептиков обычно наблюдается хотя бы частичная потеря памяти.

Упорнее всего слух о яде, которым по тайному повелению Софьи якобы травили молодого царя, распространялся в Немецкой слободе. Оттуда же происходит еще одна версия: на Петра было совершено покушение, и его нездоровье — следствие сильного удара по голове. Однако в истории нет даже намека на подобный факт…

Недомогания не мешали государю заниматься делами, «потешными боями», созданием своих полков, и, видимо, он сам этим недомоганиям вовсе не придавал значения.

Правда, однажды царь заболел серьезно. Возможно, он простудился. Недуг свалил его в ноябре 1692 года, и выздоровел Петр лишь к Рождеству. Его близкие друзья всерьез тревожились, и, как сообщал шведский резидент своему правительству, обдумывали, как, в случае чего, покинуть Москву — ведь умри Петр, и на кремлевскую сцену вновь могла выйти Софья…

Но этого, к счастью, не произошло.

Со своей верной «компанией» государь приступил к осуществлению своих смелых и, как тогда многим казалось, безумных планов.

Часто встречаясь с иностранцами, беседуя с ними, расспрашивая об истории их стран, юный царь сделал для себя однозначный вывод: по-настоящему могучими, диктующими другим свою волю становятся только морские державы, имеющие сильный боеспособный флот.

Трудно сказать, являлась ли у него уже тогда идея строительства новой морской столицы. Пока об этом трудно было и мечтать. Однако у России был выход к морю, правда, несколько месяцев в году замурованный льдами. Это был морской порт Архангельск.

В 1693 году, получив благословение матери, Петр с верными друзьями отправляется через Вологду в долгий путь к русским морским воротам. Из иностранцев его сопровождал тогда только Франц Лефорт. Остальные были русскими: князь Федор Ромодановский, Апраксин, Бутурлин и другие. Всего около ста человек. Не так много, учитывая, что путешествия по тем временам не всегда бывали безопасны.

В мае Петр провел три недели на Переяславском озере. Он плавал на своих потешных судах, но теперь они казались ему маленькими, неуклюжими и смешными. Он вырос из них, как юноша из детских обносков.

Потом государь отправился к Лефорту — устраивать прощальный пир: как-никак, путешествие будет долгим. Франц хотел порадовать друга и закатил великолепный фейерверк. Петру все больше нравилась эта потеха, он уже начал приучать к ней москвичей, и тем (вот, что значит, красивое развлечение!) фейерверки тоже уже начинали нравиться.

До Вологды ехали верхом, в сопровождении отряда стрельцов. Затем двинулись речным путем. ИЗО июля Архангельск встретил государеву флотилию громом пушечных залпов.

Морской порт Архангельска поразил воображение государя: иностранные суда и флаги, разгрузка и погрузка товаров — жизнь здесь била ключом, что являло разительный контраст со степенной Москвой.

Несколько английских и голландских судов с грузом готовились выйти в открытое море, и Петр тут же решил проводить их на своем судне. Кто-то из сопровождавших честно напомнил государю, что, уезжая из Москвы, он обещал матушке Наталье Кирилловне, что ни за что на речном судне в море выходить не станет… (Да уж знала своего сынка царица!) Петр лишь досадливо махнул рукой. Плавание в открытом море продолжалось шесть дней! Потом пришлось возвращаться, а в порту ждали новые суда, приехали новые люди, с которыми хотелось говорить, узнавать что-то новое. А главное — лучше рассмотреть морские суда.

Местные жители рассказали государю, что за период навигации в Архангельск приходит до ста кораблей из разных стран. Каких только флагов не повидал этот порт, каких товаров не выгружали на доски его причалов!

Тут же Петр решил заняться всерьез строительством русского флота, о котором мечтал уже давно.

Ф. М. Апраксин был оставлен в Архангельске воеводой, и именно там обрел навыки будущего флотоводца, которому Петр позднее доверит свои боевые корабли.

Он вернулся в Москву поздней осенью, а зимой его постигло несчастье: умерла Наталья Кирилловна. Петр не скрывал своего горя и делил его опять-таки с друзьями и соратниками. Но даже это не заставило государя изменить планы: весной — новая поездка в Архангельск, уже в сопровождении трехсот человек.

Поехали, как и в прошлый раз — на лошадях до Вологды, затем по рекам на двадцати двух баркасах. Дорогой останавливались в прибрежных городах, и одну из остановок сделали в Великом Устюге.

Здесь Петру довелось познакомиться с поистине выдающимся человеком, который впоследствии сыграл большую роль в политической жизни России, став ее ведущим дипломатом.

Воеводой в Устюге служил в то время П. А. Толстой. Петру успели доложить, что этот человек, по всему видно грамотный и образованный, оказался в захолустном северном городке не по своей воле. Он был замешан в мятеже 1682 года и выступал тогда на стороне царевны Софьи. Так что назначением в Устюг еще легко отделался.

Но царя не смутила такая «неблагонадежность». Воевода ему понравился. К тому же Толстой устроил гостям богатый ужин, приняв Петра от всего сердца. Надо полагать, он это делал не просто так: главной мечтой энергичного и честолюбивого воеводы было вырваться назад, в Москву! Но у него хватило сдержанности и дальновидности не кидаться сразу же государю в ноги и не просить за себя. Он умел ждать своего часа. А час этот, как мы вскоре убедимся, был уже недалек.

В Архангельск прибыли 18 мая. (Все путешествие заняло 18 дней — по тем временам очень недолгое время.) Снова пушечная пальба, снова радостная встреча, ужин у Апраксина.

А через два дня — торжественный спуск на воду первого корабля, того, что Петр собственноручно заложил в прошлом году. Государь радовался как ребенок, хотя прекрасно понимал, что это лишь самое начало.

На другой день государева яхта «Святой Петр» отходит от берега и берет курс на Соловецкий монастырь. Еще годом раньше, во время прошлой поездки, молодой царь обещал матери, что обязательно побывает в этой святой обители, но увлекся своими делами, кораблями и обещания не выполнил. Теперь, после смерти Натальи Кирилловны, он чувствовал раскаяние и хотел поскорее сдержать данное матери слово.

Погода портилась, налетел ветер. Шкипер предложил вернуться, Петр отказался наотрез. И впервые в своей жизни испытал ужасную силу и мощь грозной морской стихии. Яхта попала в шторм, ее швыряло и мотало, будто сухой лист. Даже морякам стало не по себе, многих спутников государя мутило, валило с ног. Петр вел себя, будто старый морской волк. Казалось, он был уверен, что в море с ним ничего дурного случиться не может. Целым и невредимым пристал «Святой Петр» к Соловецким берегам.

Вернувшись в Архангельск, государь вскоре встретил новый корабль, который был им заказан в Голландии и в середине июля прибыл по назначению. Ему дали имя «Святое пророчество».

Капитаном Петр назначает своего друга Франца Лефорта, хотя некоторые из его компании и посмеивались: «Решил государь сделать моряком уроженца самой что ни на есть сухопутной страны — Швейцарии!» Однако Лефорт свое назначение вполне оправдал, как и все прочие, которым государь доверял. Впервые на корабле был поднят русский трехполосный флаг: красно-сине-белый. Здесь, впрочем, Петр не был оригинален: он просто поменял местами синюю и белую полосы голландского флага.

И вновь Петр Алексеевич не устоял перед искушением выйти в море, сопровождая уходящие на родину иностранные корабли. Вновь целую неделю длится плавание. Первые русские корабли обогнули Кольский полуостров и дошли до мыса Святой нос в Баренцевом море, аж за триста миль от Архангельска.

Сопровождавшие государя в этом походе друзья не без содрогания вспоминали этот морской поход. Еще не было штурманов, не было лоций, почти никакой навигационной техники, не было даже опытных рулевых. Корабли неоднократно садились на мель, сбивались с курса, попав в сильный шторм, лишь чудом избежали крушения. А Петру опять все было нипочем! Он пришел в восторг и понял отныне, что не сможет больше жить без моря.

Сохранились несколько писем, отправленных Францем Лефортом из Архангельска. В них он рассказывает, как много они с Петром говорили тогда о необходимости выхода России к морю. Архангельск был хорошим торговым портом, но ведь половину года путь к нему перекрывали льды, да и плыть из него в Европу приходилось вокруг берегов Скандинавии. Хорошо, что есть в нем флот, однако это не решает проблемы. Есть еще Астрахань, но она на Каспии, а куда из него плыть? Большое озеро, и все, одно название — море.

Вот если бы выйти к берегам Балтики, о которой мечтал, за которую воевал, но тщетно Иоанн Грозный! Вот если бы вернуть Черное море — не зря же в древности звалось оно Русским!

Тогда же Петр рассказал Лефорту, что в юности был поражен, прочитав летопись Нестора, в которой рассказывалось о походе князя Олега на Царьград.

«А ныне, — думал Петр, — Константинополь под властью турок!» И в его душе возникла мечта: дойти до Константинополя, освободить его, отплатить туркам за все обиды, что понесла от них Русь!

Но Петр был человеком трезвого ума. Он мечтал, но не забывал о сегодняшних делах: об организации строительства кораблей и создании собственного русского флота, без наличия которого нечего было предаваться мечтаниям о завоевании морей.

Однако нужно было организовать и обучение созданного царем сухопутного войска. Осенью 1694 года на берегах Москва-реки, между селами Коломенское и Кожухово, развернулась настоящая битва. Первые в истории России крупномасштабные военные учения длились две недели, и участвовали в них двадцать тысяч человек.

Бой шел между «польским королем», в роли которого выступил Бутурлин, командовавший старыми стрелецкими полками, и князем-кесарем генералиссимусом Ромодановским, которому подчинялись Семеновский, Преображенский и еще несколько новых полков.

На стороне «князя-кесаря» сражался бомбардир Петр Алексеев — то есть сам государь.

Все было всерьез — только штыки деревянные с тупыми концами, зато порох настоящий. В этой «потешной экзерциции» были даже убитые и раненые…

Как всегда, побеждены были стрельцы «польского короля».

Но это была последняя игра в войну. Дальше начались настоящие войны. «Эта игра стала предвестником настоящего дела», — написал потом Петр.

В этих потехах, которые многие современники, а затем и многие историки ставили в упрек Петру Алексеевичу, не только мужал и учился сам царь, но отбирались из среды его товарищей те, кому действительно можно было доверять государственные дела.

С самого начала оказалось, что не все те, кто явились поддержать царя в Троице-Сергиев монастырь во время противоборства с Софьей, способны оправдать его надежды и в работе.

Одним из первых разочарований стал дядя царя Лев Кириллович Нарышкин. Он был молод. Когда Петр пришел к власти в 1689 году, брату его матери было всего двадцать пять лет. Тем не менее, отчасти по совету Натальи Кирилловны, молодой царь поставил дядю во главе правительства. А тот оказался лентяем и бездельником — процветавшие при нем неразбериха и казнокрадство даже породили ропот в народе и заставили иных верных Петру бояр пожалеть о правлении Софьи — при той хоть тихо было… Роптали многие, и уже тогда стали шептать друг дружке:

— Одни потехи на уме у государя. Одно слово, связался с немцами…

Но вряд ли недовольные в то время могли сплотиться в сколько-нибудь серьезную партию. Да и Петр очень скоро опроверг мнение о себе, как о бездельнике и гуляке. И размах его деятельности вызвал у многих еще большие ропот и потрясение, нежели кажущееся бездействие первых лет его правления.

Виват царю, его милости!

Первой крупной военной победой Петра стало взятие Азова. Правда первый поход к этой неприступной крепости завершился неудачей, зато второй оказался успешным и воочию показал, как быстро умеет Петр учиться на своих ошибках и исправлять их.

Н. Н. Молчанов так описывает причины, побудившие царя предпринять Азовские походы:

«Поход в южном направлении предопределил и внешнеполитические обстоятельства. Затеяв крымские походы по условиям «вечного мира», Софья провозгласила некогда явно недостижимые цели. Она требовала от Турции, чтобы России был возвращен Крым, его татарское население выселено в Турцию, а русские пленные, находившиеся там, без выкупа возвращены в Россию, и т. п. Османская империя должна была также передать России крепости Очаков в устье Днепра и Азов в устье Дона. Подобные требования уместны были бы лишь в случае сокрушительного военного разгрома противника. Однако этого нельзя было сказать о результатах крымских походов Василия Голицына»[18].

Неудачные военные операции Софьи, на фоне ее грандиозных амбиций, привели лишь к еще большему обострению ситуации на юге. Почувствовав слабость Москвы, крымские татары, с полного одобрения Турции постоянно совершали нападения на русские области. В 1692 году двенадцатитысячная татарская армия напала на город Немиров и сожгла его. Две тысячи русских людей были уведены в плен и проданы в рабство. И такие набеги повторялись постоянно.

Не лучше обстояли дела и в Малороссии. Правда Украина уже была присоединена к России, но соглашение о воссоединении оставляло за гетманами право иметь самостоятельные дипломатические отношения с другими странами. (Почище любой автономии!) И, к сожалению, после Богдана Хмельницкого у власти в Малороссии оказываются отнюдь не преданные России союзники. Первое предательство интересов России произошло еще при Алексее Михайловиче, когда гетман Выговский преспокойно сторговался со шведским королем Карлом X и в 1659 году разбил под Конотопом русское войско. А затем сын Богдана Хмельницкого Юрий «перебежал» к туркам, защиты от которых так настойчиво добивался его отец, присоединив Украину к России. Гетман-христопродавец (а иначе в ту пору таких не называли) помог туркам захватить южную часть Украины. Его примеру затем последовал гетман Дорошенко, уже собственными руками передавший Правобережную Украину в руки турецкого султана. Противные, но факты! Никуда не денешься…

Петру I «в наследство» от сестрицы Софьи достался гетман Мазепа, избранный с подачи князя Голицына во время одного из его «блистательных» крымских походов.

В разгар противоборства Петра и Софьи, в то время когда молодой государь в окружении верных ему людей находился в монастыре Святой Троицы, а царевна в последней отчаянной надежде пыталась найти себе опору среди разных сословий и чинов, Мазепа явился в Москву Сперва он был принят в Кремле и стал всячески расхваливать там подвиги и отвагу князя Василия Васильевича, однако быстро почуял неладное Через пару дней он уже примчался к Троице и, не раздумывая, принялся жаловаться Петру на «треклятого Ваську Голицына», который-де выманил у него огромную сумму денег за право стать гетманом. И уж так усердствовал, что после падения Софьи и ссылки ее фаворита благополучно был оставлен на своем месте.

Лев Кириллович Нарышкин, возглавивший с подачи своей сестры-царицы Посольский приказ, отнесся к двурушнику спокойно и терпимо, видимо, помня его предшественников и рассуждая, что лучше уж такой, чем какой-нибудь новый Дорошенко.

Между тем Мазепа оказался нисколько не лучше. Пользуясь Софьиным «вечным миром», давшим так много прав Польше, гетман давно уже водил дружбу с польскими магнатами, которым ужасно хотелось стать соседями султана: захватить Левобережную Украину.

Современники вспоминают, какому психологическому давлению подвергалось тогда православное украинское население: если какую-либо область не удавалось насильно перевести в католичество, там учреждали унию, то есть официально оставляя православный обряд богослужения, подчиняли приходы католической иерархии. В ответ на запросы Посольского приказа хитрые польские резиденты разводили руками: мол, население само того хочет… И тут же спешили напомнить, что по принятым Софьей Алексеевной обязательствам Россия должна продолжать военные действия против крымского хана, отвлекая на себя основные турецкие силы. На том же настаивала и Австрия.

Впрочем, для Петра, не считавшего себя особо обязанным соблюдать прежние, недальновидные и неполезные для России соглашения, гораздо важнее был призыв с «другой стороны». Разобраться с турками потребовало греческое православное духовенство. Как раз в это время турки передали святые места в Иерусалиме, в частности, Голгофу и Святую пещеру католическому французскому духовенству, хотя до того эти святыни принадлежали греческой церкви. Это очередное оскорбление заставило патриарха Досифея обратиться в Москву с письмом, в котором он напоминал о дани, которую Россия по сию пору платит татарам, подданным турецким, а раз так, то выходит, что и русские — подданные турок.

Была и еще одна причина, которая толкала Петра начать боевые действия против татар. Нет, нет, не юношеская мечта овладеть Константинополем — он понимал, как далека она от осуществления. Но в ту пору он уже думал о большом посольстве в Европу. К этому его все время побуждал Лефорт, резонно замечавший, что для развития армии и экономики России надо бы побывать на Западе, все изучить самому, сравнить, понять, что называется, «примерить на месте».

Петр был согласен с другом. Но приехать в страны, где на Россию смотрели свысока, судили с пренебрежением… Нет! В душе молодого царя созрело намерение показать миру, что отныне на Россию придется смотреть другими глазами, подобрать к ней другие термины и разговаривать с русскими другим тоном.

А для этого нужно было перед тем, как куда-то ехать, одержать хотя бы одну крупную военную победу.

Еще с конца 1694 года Петр начинает обсуждать с преданными ему людьми поход против крымского хана. А 20 января 1695 года служилым людям был отдан приказ собираться под началом боярина Шереметьева и выступать в поход. Официально говорилось, что войско пойдет «воевать Крым», но на самом деле Петр собирался нанести первый же удар по турецкой крепости в устье Дона. Турки именовали ее Саад-уль-Ислам — «оплот ислама», но у нее уже тогда было (и теперь осталось) русское имя — Азов.

Первый крымский поход Петра (как уже упоминалось, он закончился неудачей) сам государь впоследствии счел школой войны, в которой он научился видеть и оценивать собственные ошибки.

Войско Б. П. Шереметьева составляло сто двадцать тысяч человек. Выступило оно в заранее заявленном направлении — к низовьям Днепра, к Крыму. А между тем другое войско, состоявшее из отборных петровских полков, двинулось к Азову. Оно насчитывало всего тридцать одну тысячу человек.

В этом войске был и сам Петр, числившийся все под тем же именем «бомбардира Петра Алексеева».

Небольшая армия была разделена на три части, которыми командовали Лефорт, Гордон и Головин.

Серьезные военные историки считают это первой большой ошибкой Петра: ни в коем случае нельзя было лишать войско единого командования, тем более что ему предстояло вести осаду. Второй просчет заключался в том, что царь не озаботился тем, чтобы отрезать туркам подступы к крепости со стороны моря: турецкие галеры свободно подходили к Азову и доставляли туда продовольствие и оружие, сделав осаду практически бесполезной.