Помоги проекту - поделись книгой:
В десяти верстах от Троицы навстречу ей показался небольшой отряд. То ехал в сопровождении охраны боярин Иван Троекуров, один из тех, кого в течение этих роковых дней Софья Алексеевна посылала на переговоры к брату. Троекуров, равно как и патриарх, остался с царем, и теперь был им послан сообщить царевне, что ее не пустят за стены монастыря.
«Велено тебе назад ворочаться, а иначе и с тобой нечестно обойдутся»[11].
Можно только представить себе, в каком бешенстве находилась «самодержица всея Руси»… В Кремль она приехала, не помня себя от ярости, а тут еще вскоре явился посланный от Петра с требованием выдать царю на суд Федора Шакловитого, как главного зачинщика несостоявшегося цареубийства. Софья окончательно разъярилась и приказала… отрубить голову посланному, как будто он был в чем-то виноват.
Попытки царевны найти поддержку среди бояр, торговых и посадских людей не имели успеха. Она созывала народ на площадь, обращалась к старым стрельцам, на которых особенно надеялась, напоминала о своих заслугах: «Всем вам ведомо, как я эти семь лет правительствовала…. учинила славный вечный мир с христианским соседним государством, а враги креста Христова от оружия моего в ужасе пребывают».
При последних словах иные из стрельцов начали усмехаться в бороды. Это какие же «враги креста Христова» пребывают в ужасе? Турки, что ли, или, может, татары? После провала двух подряд крымских походов князя Голицына, в которых Россия потеряла за два года семьдесят пять тысяч человек, после фактического бегства от татарской конницы, с чего бы это врагам пребывать в страхе? Едва Киев не взяли, южные области России грабят и грабят безо всякого стыда, а государыня говорит, что навела на них страху… А «вечный мир», заключенный в ущерб российским интересам, вызывал только досаду. Зато уж сколь много за свои «подвиги» наград получил славный князь Василий Васильевич, сколько душ крепостных ему было передарено, сколько соболей да золота, да денег из казны!
Нет, и служилые люди, на собственном опыте увидавшие несостоятельность правительницы, и бояре, которым шаткость положения правительства и бесконечность противостояния уже начали внушать страх, и купечество, которое от всех «политических успехов» Софьи приобрело лишь право торговать китайским чаем после того, как Россия потеряла с такими трудами обжитые приамурские земли, — все они уже убедились, что поддерживать такую власть недальновидно.
Один за другим, тайно или открыто, Софью покидали прежние сторонники и уезжали все туда же — в Троице-Сергиев монастырь, к молодому царю, на которого теперь возлагали все надежды.
Росло и возмущение стрелецкого войска. Кстати, многие историки, вольно или невольно искажают события, стараясь представить всех без исключения стрельцов стойкими противниками царя. Но это далеко не так. Прежде всего, стрельцы были недовольны Федором Шакловитым и вскоре после провала Софьиной поездки в Троицу потребовали, чтобы она подчинилась указу царя и выдала ему Шакловитого с сообщниками. Вряд ли можно сравнивать в данном случае чувства Софьи с тем, что семью годами раньше пришлось пережить по ее вине Наталье Кирилловне, но определенная параллель все же напрашивается. Тогда, в дни кровавого бунта, спровоцированного честолюбивой царевной, царице Наталье пришлось благословить и проводить на лютую смерть любимого брата Ивана Кирилловича. Теперь Софья была вынуждена отдать на суд и казнь милого ее сердцу любовника. И все, что происходило, происходило опять же по ее вине…
Впервые за все время противостояния Софья сдалась. Шакловитый и его приспешники были под охраной отправлены к царю. Бравый стрелец оказался на поверку слаб: на дыбе, после первых же ударов кнута, он сознался, что замышлял убийство царя, и выдал всех заговорщиков.
Петру тогда впервые пришлось присутствовать при пытке, и, видимо, ему это стоило немалых усилий. При всей жестокости времени, при том, что такие вещи воспринимались как естественная реакция на измену и бунт, чувствительная натура молодого царя не могла принять этого. Когда решалась участь заговорщиков, государь неожиданно заявил, что не хочет казнить Шакловитого и его сообщников. Убедить его удалось лишь патриарху Иоакиму. Престарелый владыка сумел внушить Петру, что достаточно один раз проявить слабость и не покарать виновных в измене, и многим станет повадно изменять. Будущее доказало царю: патриарх был прав. И все же Петр согласился осудить на смерть только троих заговорщиков — самого Федора и двоих его ближайших помощников.
Стрельцы были злы на Шакловитого, и некоторые из тех, что перешли на сторону царя, стали требовать, чтобы его перед казнью подвергли жестокой пытке. Петр отказал им, на лице его при этом читалось отвращение.
От побежденных противников нужно было избавиться, однако если царевна Софья предпочитала физически устранять своих врагов, то Петр счел невозможным посягать на жизнь сестры. Она была отправлена в Новодевичий монастырь.
Весной 1698 года произошли новые стрелецкие волнения, разгорелся новый бунт, расправляться с которым царю пришлось уже куда жестче и суровее. Многих зачинщиков и участников пришлось казнить.
Часть историков утверждают, что Софья не принимала участия в подготовке этого бунта. Факты, однако, говорят об обратном. Не имея возможности встретиться с руководителями заговора, опальная царевна писала им письма, в чем многие из них позднее признавались на допросах, подстрекала к восстанию, видимо, думая, что бунт сметет еще не укрепившуюся власть Петра, и народ придет молить ее вернуться на царство.
Однако, несмотря на свое, хотя и косвенное участие в заговоре, Софья не испытала новых притеснений. Ее не сослали в отдаленную обитель, не усилили охрану — теперь ее поражение было окончательным. Вскоре она добровольно приняла постриг и прожила оставшиеся годы под именем инокини Сусанны.
Ее фаворит князь Василий Голицын был отправлен в ссылку, что, скорее всего, было наказанием не только за сообщничество с Софьей, но и за крымские походы, и за позорные договоры с Западом.
Князь Борис Алексеевич Голицын, очень много сделавший для победы государя в его противостоянии с «самодержицей», к его чести не побоялся просить Петра о смягчении участи родственника. Но ему было сказано, что участь князя и так оказалась мягкой, в сравнении с теми провинностями, которые за ним числились.
Петр Алексеевич, тоже к его чести, не разгневался на просителя, и тот, без сомнения, получил бы новую высокую должность при дворе, однако на него ополчилась царица Наталья Кирилловна: ей было неприятно, что приближенным государя окажется родственник ненавистного Голицына, а тут он еще и посмел просить за Василия… В результате Бориса Алексеевича оставили в должности начальника одного из приказов.
6 октября 1689 года Москва огласилась звоном колоколов. Во главе огромного торжественного кортежа, состоявшего из бояр, стрельцов, потешных людей, государь Петр Алексеевич возвращался в свою столицу. Его встречали толпы людей. Недовольные правлением «самодержицы всея Руси», москвичи были искренне рады законному царю. При этом формально все равно оставалось два царя: Иоанн, о котором в официальных бумагах постоянно забывали иностранные дипломаты, никогда не бывал забыт Петром. На всех церковных праздниках и дворцовых церемониях его скорбный умом брат появлялся в парадном царском одеянии и по-прежнему вместе с Петром подписывал все государственные документы. Надо думать, отношения между братьями тоже оставались дружескими — Иоанн был недалеким, но добрым человеком, никому не делал зла, и никому не мешал.
Стоит ли описывать так подробно противостояние царевны и ее брата? Об этом уже немало написано и сказано, только акценты у разных историков расставляются по-разному. И по сей день многие из них сожалеют, что победа тогда не досталась Софье. Особенно забавно, когда Софью, откровенную приверженку Запада, поднимают на щит славянофилы…
Однако для нашей цели этот исторический момент весьма важен. Ведь если мы хотим обосновать возможность убийства, нужно выяснить все причины, которые могли к нему привести.
Итак, могло ли у кого-то в России возникнуть недовольство от воцарения Петра? Да, конечно, если рассматривать партию его противников. Но она была устранена, и спустя тридцать пять лет вряд ли вблизи царя мог оказаться кто-то из ее последователей. Народ, как видим, был недоволен Софьей и обрадовался Петру. Его приход к власти был абсолютно законным, законным изначально, поскольку он был избран народом при поддержке бояр и патриарха, и лишь потом возникшая смута привела к воцарению второго претендента, заведомо неспособного управлять страной.
Что все это означает? Только то, что тогда, в конце восьмидесятых годов XVII века, в России не могла возникнуть сила, последовательно стремившаяся к устранению государя, а стихийный стрелецкий бунт оказался страшен лишь для самих стрельцов.
Запад? Ему пока что было неясно, что означает восход на русском небосклоне этой новой звезды.
Правда, некоторые иностранные дипломаты в Москве быстро сообразили, что события предстоят необычайные. Голландский резидент ван Келлер писал в своем донесении уже в октябре 1689 года: «Как царь Петр обладает выдающимся умом и проницательностью, обнаруживая в то же время способность завоевывать преданность к себе. Он отличается большой склонностью к военным делам, и от него ожидают героических деяний, и поэтому предполагают, что настал день, когда татары обретут своего истинного вождя»[12].
«Татарами» господин посол в этом донесении именует нас, русских. Сразу вспоминается герцог де Сюлли и его высокомерные рассуждения о том, как нужно указать России на ее место, и ежели она заупрямится, «отбросить ее в Азию». Ну ладно, простим… Тем более что спустя очень короткое время «татары» воочию доказали Западу, как опасно мыслить старыми стереотипами.
На небосклоне всходила звезда новой, великой России.
Склонность к военным делам
Спустя двадцать лет, когда Россия выиграла Северную войну, многие на Западе, ломая руки, недоумевали: как, каким образом за такое короткое время страна, которую считали столь отсталой, сумела создать армию, способную не просто противостоять лучшим армиям Европы, но и громить их…
Стоит вспомнить, как начинал Петр Алексеевич свою «воинскую карьеру», и как рождались первые его полки, затем и на долгие времена элитные полки русской армии — Семеновский и Преображенский.
Возможно, первой причиной, побудившей юного царя еще в пору его «ссылки» заняться «марсовыми потехами», было осознание постоянной опасности, исходившей из Москвы. Он сознавал, что «любезная сестрица» Софья намерена его убить, и понимал, что ему придется защищаться.
И все же не страх заставил его думать о создании новой, мощной и совершенной армии — для защиты хватило бы просто пары преданных полков, были бы они вооружены и накормлены. Но Петр, наделенный удивительным, «государственным» складом ума, рано начал понимать, что России, окруженной реальными врагами и беззащитной перед ними, нужна новая, современная армия. В этом убеждал и печальный опыт дипломатии и военных походов «западника» князя Голицына.
Из своих «потешных» людей юный царь постепенно формировал боевые полки, которые получили затем названия по селам, в которых оказались расквартированы. Семеновцы и преображенцы вместе с государем учились управляться с оружием. Сам Петр, по выражению историка Н. Н. Молчанова, «проходил солдатскую науку с самых азов, начиная с барабана». Позднее потехи ради государь не раз веселил себя и приближенных игрою на барабане.
Село Преображенское усилиями царя превратилось за короткое время в хорошо укрепленный воинский гарнизон. Причем военным делом здесь занимались серьезно и подолгу — Петр не давал поблажки и отдыха ни себе, ни другим, формируя, ко всему прочему, отменную воинскую дисциплину.
Многие из историков (даже и западников, как, например Соловьев), говорят об этих занятиях юного Петра с некоторой снисходительностью — «государевы игрушки»! Но это были не игрушки, а, если хотите, рабочие макеты будущих профессиональных армейских подразделений.
Н. Н. Молчанов, подробно изучивший этот период жизни юного царя, так описывает его любимые упражнения:
«Все началось с детских игр в войну, к которым Петр привлекал детей бесчисленной челяди, жившей при дворе. Когда Софья выжила Петра с матерью из Кремля в Преображенское, то просторы для «потех» расширились. Уже вскоре образовались два батальона по 300 человек, которые в начале 90-х годов преобразовали в полки. Почти ежедневно Петр проводил военные учения — экзерциции под руководством иностранных офицеров. Сержанты же были русские. Сам Петр тоже имел сначала чин сержанта. Впоследствии из потешных вышли фельдмаршалы Меншиков и Голицын, много генералов. Здесь потешалось немало детей из знатных семей, наряду с безродными вроде Меншикова. Хотя офицерами были иностранцы, во главе потешных Петр поставил русского — Автонома Головина.
На Яузе построили по всем правилам фортификации настоящую крепость — Пресбурх.
И оружие применялось вполне настоящее. В октябре 1691 года при штурме Семеновского Петр получил серьезный ожог от близко разорвавшейся гранаты. Подобным образом пострадал генерал Гордон. Это случилось во время первых крупных учебных сражений в районе Преображенского и Семеновского, продолжавшихся несколько дней, с участием более 10 тысяч человек. Сражались две «враждебные» армии: во главе первой, состоявшей из потешных и регулярных полков — лефортовского и бутырского, стоял «прусский король» генералиссимус Фридрих (им был князь Федор Юрьевич Ромодановский). Противник выступал во главе с «польским королем» Иваном Ивановичем Бутурлиным, под началом которого были старые стрелецкие полки. Им обычно отводилась роль побежденных, что, впрочем, объяснялось не только затаенной неприязнью Петра к стрельцам, но и слабой их военной подготовкой. В боях тогда уже отличился ротмистр Петр Алексеев, взявший в плен «неприятельского» полковника. Были убитые и раненые. Так, от ран скончался князь Иван Долгорукий»[13].
Правда, с точки зрения профессиональных военных «войны» Петра были больше похожи на массовые спектакли. Генерал Гордон вначале, шутя, окрестил их «военным балетом». Потом, видимо, понял, что в этой юношеской затее много серьезного, и она вовсе не бесполезна. Интересно, что бои устраивались как бы между двумя европейскими армиями — прусской и польской, то есть участвовавшим в них воинам предлагалось почувствовать уровень этих армий.
Петр подвергал своих потешных опасности, но он подвергал ей и себя, причем наравне со всеми. За это семеновцы и преображенцы прониклись к нему уважением и любовью.
Но два полка — это еще не армия. И умение сражаться на потешных полях — это еще не умение побеждать в настоящей войне. Даже будучи юношей, Петр прекрасно понимал это. Кроме того, если подготовить хорошо обученных солдат можно довольно быстро, и это не так сложно, то куда труднее воспитать настоящих грамотных офицеров, генералов и адмиралов. Где их взять? Где взять тех, кто действительно превратит потешное войско в настоящую, боеспособную русскую армию, которая не станет бегать по степям, спасаясь от татарской конницы? Об этом молодой государь думал постоянно.
А состояние армии российской на тот момент истории было, мягко говоря, не лучшим. Отошли в прошлое великие ратные дружины русских князей, позабыты были подвиги на поле брани. Московское войско и войском назвать было трудно: основной состав — стрельцы, дисциплину которых наилучшим образом продемонстрировал бунт 1682 года, да еще — дворянское ополчение и воеводы, от которых давно перестали требовать храбрости и стойкости. Один из современников Петра Великого с горечью писал о состоянии этой армии: «У пехоты ружье было плохо, и владеть им не умели, только боронились ручным боем, копьями и бердышами, и то тупыми, и на боях меняли своих голов по три, по четыре и больше на одну неприятельскую голову. На конницу смотреть стыдно: лошади негодные, сабли тупые, сами скудны, безденежны, ружьем владеть не умеют… Иной дворянин и зарядить пищали не умеет, не только что выстрелить в цель; убьют двоих или троих татар и дивятся, ставят большим успехом, а своих хоть сотню положили — ничего! Нет попечения о том, чтобы неприятеля убить, одна забота — как бы домой поскорей. Молятся: дай, Боже, рану нажить легкую, чтоб немного от нее поболеть и от великого государя получить за нее пожалование. Во время боя того и смотрят, где бы за кустом спрятаться; иные целыми ротами прячутся в лесу или в долине, выжидают, как пойдут ратные люди с бою, и они с ними, будто также с бою едут в стан. Многие говорили: дай, Бог, великому государю служить, а саблю из ножен не вынимать!»[14]
Да уж — грустная картина. Можно было бы счесть эти рассказы преувеличенными, но это воспоминания современника событий, человека военного, безусловно, болевшего о русской армии и грустившего о ее величии. Звали автора этих строк Иван Посошков, и он со временем стал одним из сподвижников Петра в его преобразованиях.
Реформа в армии, притом скорая и очень решительная, была необходима, это сознавали все более или менее умные люди. Но многие историки отмечают в Петре еще одно удивительное стремление: выросши на суше, вдали от моря, он необыкновенно рано понял, что для настоящей мощи России необходим военный флот.
Первым учителем, с которым юный царь стал заниматься математикой, фортификацией, артиллерией, оказался голландец Франц Тиммерман. Он сразу понял, что юноша проявляет к этим наукам огромные способности, и занимался с ним, не жалея сил.
Когда готовилось печально известное посольство князя Якова Долгорукого во Францию, тот перед отъездом встретился с Петром и похвалился, что вот-де, во Франции умеют инструмент делать такой, чтоб расстояние на глаз определять до любого места, к этому месту не приближаясь. Очень полезный в навигацком деле инструмент.
«А ты привези мне такой!» — тотчас потребовал пятнадцатилетний Петр. Долгорукий не позабыл царев наказ и привез ему астролябию. Некоторые историки, описывая этот эпизод, с иронией замечают, что то была единственная польза от поездки князя в Париж…
С тем же Тиммерманом Петр поделился и своей мечтой о настоящем русском флоте. И судьба тут же послала им первый «боевой корабль». В селе Измайлово, в старом амбаре, ученик и учитель совершенно случайно отыскали вдруг большую лодку, конструкция которой удивила Петра.
— Что это? — спросил он Тиммермана.
— Это, ваше величество, английский парусный бот, — отвечал голландец. — Сего бота паруса так устроены, что он может ходить даже против ветра. Судно маленькое, однако, быстроходное и надежное.
Петровский ботик ныне всем знаком. А вот о его происхождении спорят и по сей день. Иные историки считают, что он был подарен еще Иоанну Грозному английской королевой — Елизаветой I. Другие полагают, что бот был выстроен в России голландскими плотниками, строившими корабли на Оке, по повелению Алексея Михайловича.
Так или иначе, суденышко оказалось достаточно сохранным, а небольшие повреждения удалось легко устранить. Однако же по мелководной и узкой Яузе Петру плавать вовсе не хотелось — какое уж тут проверить ходовые качества кораблика! Со свойственным ему упорством Петр принялся искать «большую воду» и вскоре обнаружил в 120 верстах от Москвы великолепное Переяславское озеро.
Испытания бота превзошли все ожидания. Но теперь Петру было мало одного корабля. Вооружившись топором и пилою, засучив рукава выше локтя, юный царь принялся за сооружение настоящей флотилии, чтобы затем устраивать «потешные водные баталии», как ранее в Семеновском и Преображенском научил своих «солдат» штурмовать крепости, вести рукопашные бои, отражать атаки.
Это была игра. Но игра всерьез. А если совсем серьезно — это была по масштабам времени грандиозная репетиция создания будущей русской армии и флота, завоевания будущей сухопутной и морской славы России.
Впрочем, большинство историков еще не видят в этих забавах государя великих замыслов. Один из самых серьезных исследователей петровской эпохи С. М. Соловьев пишет об этом так: «Семнадцатилетний Петр был еще неспособен к управлению государством, он еще доучивался, довоспитывал себя теми средствами, какие сам нашел и какие были по его характеру… великий человек объявился после, и тогда только в потехах юноши оказались семена великих дел»[15].
Возможно, Соловьев прав. Но ведь, чтобы учиться, доучиваться, воспитывать и довоспитывать себя, нужно видеть цель, ради которой стараешься. А, учитывая цельность характера, которым обладал юный государь, можно быть уверенным — целью его были не одни забавы. Может быть, желания и мечты Петра еще не были оформлены в четко поставленные задачи, скорее всего, так оно и есть. Но он уже имел представление о том, какую страну получил в наследство от предков и их предшественников, и какой он ее хотел бы видеть.
Иностранных обычаев не вводить!
В ту же пору, в пору своей нелегкой юности, государь Петр Алексеевич заложил основы будущего противостояния своего с теми, кто так и не смог принять его идей и реформ. Внутренних врагов, врагов в самой России он стал наживать с того момента, как начал активное и упрямое общение с иностранцами.
О том, что таковое общение было и до него, мы с вами уже убедились. Активно пользовались услугами иностранцев и Михаил Федорович Романов, и тишайший Алексей Михайлович, и Федор Алексеевич. Иностранные мастера, ученые, медики, офицеры. И никто не видел в этом ничего дурного! Даже среди историков-славянофилов практически нет таких, которые бы упрекали в «преклонении перед Западом» предшественников Петра.
О Софье Алексеевне и говорить нечего. Надо думать, доведись ей проводить реформы, они были бы куда более прозападными, нежели реформы Петра, но, можно предположить — куда менее продуманными и полезными. (Если судить по достижениям иностранных «посольств», Нерчинскому миру и других «успехах» ее дипломатии.)
Фаворит Софьи князь Голицын, как уже упоминалось, водил с иноземцами тесную дружбу, одевался по европейской моде, дом украшал завозной мебелью и зеркалами. И ничего. Если это у кого-то вызывало негодование, то так, на минуту. Быстро забывалось.
Отличие Петра в том, что он никогда не подражал Западу и не стремился к тому, чтобы ему подражала Россия. Его задачей было освоить то, что на Западе было более передовым и развитым, внедрить это в русскую действительность и научиться «делать лучше», то есть хотя бы на полшага обойти Европу, чтобы более никогда и ни в чем ей не уступать.
Интересный факт: историки-славянофилы обычно полностью соглашаются с тем, что Петр был прав, создавая русские армию и флот по лучшим западным образцам. (Есть и такие, что говорят: «Нам этого было не надо!», но о таких стоит ли вспоминать?..) И при этом, едва речь заходит о светских обычаях, одежде, манерах, все они дружно поднимают крик: «Отказ от самобытности! Подражание чужому!» и т. д. Однако же, как мыслят такие историки разделение: вот в этом можно быть передовым и современным, а в этом вот нельзя… Впрочем, кое в чем они правы: во всем надо знать меру. Петр ее знал не всегда.
Но одно бесспорно. Если бы государь хотел просто уподобить Россию Европе, он бы посадил везде и всюду иностранцев, не утруждаясь посылать за границу на обучение русских, не расшибаясь в лепешку, дабы всему научить своих и сделать их мастерами, военными, учеными лучше «тамошних».
Да, Франц Тиммерман был не единственным иноземцем, с которым государь общался самым тесным образом, однако это общение было нужно Петру в основном в первые годы правления, покуда он постигал (и создавал!) азы современного военного и гражданского управления в государстве.
Главным источником его «зарубежных контактов» стала так называемая Немецкая слобода. «Немцем» в ту пору на Руси звали вообще всякого иностранца, отсюда и название поселения, возникшего еще за столетие до Петра на реке Яузе. А жили там выходцы со всей Европы. Впрочем, первыми здесь поселились действительно немцы-протестанты. Потом объявились голландцы, англичане — в основном то были католики-роялисты, бежавшие из-за гонений приснопамятного Оливера Кромвеля. По причине религиозных гонений приехали в Россию и французы-гугеноты. Различные жизненные потрясения привели в слободу итальянцев, шведов, датчан. Эти эмигранты большей частью были людьми образованными, причем многие владели профессиями, тогда или неизвестными, или позабытыми в России: среди них были и инженеры, и врачи, искусные аптекари и хорошие офицеры. Неистощимый источник знаний и искусств! Кроме того, молодого царя влекло сюда стремление своевременно узнавать, что творится в мире — приезжие жили вовсе не в изоляции: они поддерживали связь с резидентами своих стран, и в Слободе «международные новости» узнавали раньше, чем они доходили до Кремля.
Иностранцы, такие, как упомянутый Тиммерман, стали для Петра первыми учителями, и, несомненно, он испытывал к ним привязанность. Но с некоторыми из них его постепенно связала тесная дружба.
Историки-западники (давно мы о них не вспоминали!) часто противопоставляют обстановку, в которой рос и мужал Петр, в частности и Немецкую слободу, патриархальному быту Москвы, «сонному царству» Кремля, старому укладу, в котором свободолюбивому от природы юноше было душно и тесно.
Ну, прежде всего, в период правления царевны Софьи Кремль был Петру не душен, а опасен — оттуда исходила угроза, появляться там было нельзя. Что до «сонного царства», то, положа руку на сердце — а какому юноше шестнадцати-семнадцати лет от роду когда-либо хотелось вести тихую, размеренную, ограниченную строгим укладом жизнь? И вовсе не потому Петр тяготился такой жизнью, что она была связана с православными обычаями и традициями, а потому, что московский придворный этикет, особенно в тот период, действительно казался тяжеловесен и утомителен.
В. О. Ключевский пишет: «Петр ни в чем не терпел стеснений и формальностей. Этот властительный человек, привыкший чувствовать себя хозяином всегда и всюду, конфузился и терялся среди торжественной обстановки, тяжело дышал, краснел и обливался потом, когда ему приходилось на аудиенции, стоя у престола в парадном царском облачении, в присутствии двора выслушивать высокопарный вздор от представлявшегося посланника»[16].
Интересно было бы представить себе Петра, скажем, королем Англии, стоящим возле трона в горностаевой мантии, с золотым скипетром, в паричище, на фоне собственного портрета во всю стену, а перед ним — толпу придворных, а впереди всех — какого-нибудь французского посланника, несущего тот же самый вздор, что его коллега в России… Надо думать, государь конфузился и терялся бы там нисколько не меньше. И нисколько не меньше ненавидел бы английский двор и придворные правила.
Впрочем, иной раз свободолюбие царя и его привычка к свободному, без условностей общению действительно сталкивалась с барьером запретов, не всегда преодолимых.
Одним из наиболее уважаемых Петром обитателей Немецкой слободы стал пятидесятипятилетний генерал, родом шотландец Патрик Гордон. Он много лет прослужил в разных странах наемным офицером, в Россию приехал уже на склоне лет и думал, верно, что будет жить спокойно. Но знакомство с юным русским царем изменило жизнь генерала. Одним из первых он приехал в Троице-Сергиев монастырь в тревожные дни противостояния. (И, надо заметить, появление иностранца, иноверца нисколько не смутило ни монахов, ни явившегося позднее патриарха — никому не показалось, что присутствие шотландца оскорбляет стены православной святыни!) Конфликт возник позднее.
В 1690 году у государя родился сын, получивший при крещении имя Алексея, и по сему случаю в Грановитой палате Кремля был объявлен праздничный обед. Воспоминания о нелегких днях в Троице были еще свежи, и Петр пригласил на праздник среди прочих гостей и генерала Гордона. К его изумлению против этого категорически выступил патриарх Иоаким. «Не подобает звать к царскому столу иноземца-еретика!» (т. е. католика). Петр глубоко чтил владыку и не посмел с ним спорить. Он отменил приглашение, а чтобы генерал не почувствовал обиды, специально для него устроил на другой день торжественный обед в загородном доме.
Владыка Иоаким был мудрым и разумным человеком, однако его нетерпимость к иноземцам иногда тоже переходила границы. В том, что он призывал русских государей не доверять иностранцам высоких воинских постов, смысл, разумеется, был. На ту пору сама русская армия еще была слаба, неорганизованна, и появление в ней инородцев, не знакомых с русскими традициями, могло только внести дезорганизацию и вызвать раздражение. Однако же владыка требовал вообще запретить русским людям общаться с иностранцами, а запретный плод, как известно, сладок. Категорически возражал Иоаким и против ношения европейского платья (возможно, это было одной из причин его нелюбви к князю Голицыну). «Опять напоминаю, — неустанно повторял он, — чтоб иностранных обычаев и в платье перемен по-иноземски не вводить».
Возможно, именно эти постоянные запреты и вызвали у Петра желание как раз носить иноземное платье. Впрочем, скорее всего он носил немецкий камзол, чулки и башмаки потому, что такая одежда была свободной и удобной. Что до парика, который он себе из любопытства тоже купил, то это «украшение» надоело царю после первого же дня носки, и впредь, даже на самых торжественных приемах и ассамблеях Петр Алексеевич не надевал парика.
Кроме Патрика Гордона и Франца Тиммермана царь сблизился (причем, теснее всего) со швейцарцем Лефортом. Этот человек стал для Петра не только учителем в военном деле, организатором «потешных боев», но и близким, искренне преданным другом. Меж ними была немалая разница лет — когда они познакомились, Петру сравнялось семнадцать, Францу Лефорту было тридцать пять. Но их отношения не стали отношениями ученика и учителя, они именно подружились. Франц был блестящим офицером, служившим в нескольких армиях и затем поступившим на службу в русскую. Он знал несколько европейских языков, сумел, в отличие от многих иностранцев, хорошо овладеть русским. (Правда, писал по-русски латинскими буквами.) Замечательный фехтовальщик, искусный наездник, веселый и отважный, Франц во всем привлекал юного государя, который, в свою очередь, восхищал швейцарца умом, стремительным воображением и взрослой, ненасытной потребностью в знаниях и умении.
Франц знал и умел практически все, что нужно уметь и знать офицеру. Когда строились «потешные» укрепления в Преображенском, он проявил отменное знание фортификации, помог спроектировать не игрушечные, а самые настоящие укрепления, которые могли выдержать настоящую осаду. Разбирался и в морском деле, недаром впоследствии, когда у Петра появляются настоящие армия и флот, Лефорт становится адмиралом, командующим уже не «потешной» флотилией русский военных кораблей, а самой что ни на есть настоящей.
Вместе с Петром они иной раз проводили время и не в военных занятиях, а в веселых развлечениях.
Славянофилы постоянно напоминают о том, что Петр был пьяницей, что пил постоянно, и что пить приучился именно в Немецкой слободе.
Ну, положим, пьяницей государь не был. Что вы там ни говорите и ни пишите, господа — пьянице не удалось бы создать за тридцать лет мощнейшие армию и флот, которым не было равных в Европе, выиграть Северную войну, выстроить город-крепость, потрясший всех европейцев своей красотой (и потрясающий по сей день!), реформировать полностью государственную систему, увеличить многократно доходы в государственную казну, причем не разоряя определенные слои населения, как померещилось упомянутому выше господину Милюкову, а просто научившись централизовать доходы и контролировать их.
Да, выпить Петр любил. Но, во-первых, питье хмельного при русском дворе было традицией, притом традицией долгих столетий, и пили «зелено вино» (то бишь хлебное вино, а по нашему водку) большими чарами, с обильною закуской, и хмельные сцены во время русских застолий были совершенно традиционной картиной.
Тем же, кто скажет: «Вот основной русский порок!» — придется напомнить, что по свидетельству историков, в Западной Европе в средние века, в эпоху Возрождения и в те годы, о которых мы рассуждаем, пили еще больше. Кто усомнится, пускай откроет «Декамерон» Бокаччо либо сборник итальянских новелл эпохи Возрождения, либо перечтет пьесы Шекспира, особенно его комедии, прочитает воспоминания современников о пирах французских королей, включая короля-солнце Людовика XIV. Ну а уж за пределами дворцов, где не нужно было соблюдать всяческие куртуазные правила, пить вволю и вовсе не возбранялось.
Да что там! Довольно вспомнить иные высказывания видных европейских деятелей. Известный церковный реформатор Мартин Лютер, не смущаясь, писал: «Германия зачумлена пьянством!» Английский священник Уильям Кет признавался, что иногда вынужден был прерывать воскресную проповедь, чтобы унять прихожан, разгоряченных спиртным, а к концу службы иные из них валились на пол прямо в храме. В XVIII веке, на фоне строгих пуританских законов, в Англии процветало пьянство среди знати. Современники рассказывают, как однажды герцог Норфолкский (примерный протестант!) свалился прямо на улице в таком состоянии, что его приняли за мертвеца… Спикер парламента, знаменитый сэр Корнуэлл однажды председательствовал, забаррикадировавшись от зала десятком кружек с портером. В одном только Лондоне насчитывалось 17 тысяч пивных!
К слову сказать: парламента в России в XVII веке не было — сравнивать не с чем, но если бы у нас в то время (да и в наше) кто-то попробовал заявиться пьяным в церковь, был бы тут же выдворен. А в те времена еще и отлучен на какое-то время от причастия.
Так что еще один миф, миф о непробудном пьянстве русских, давайте оставим на совести тех, кто его многие десятилетия культивирует. Да, не безгрешны, но не грешнее других… (Что, конечно, не оправдание — будем честны.)
Поэтому утверждать, что Петр приучился пить, именно взирая на нравы Немецкой слободы, было бы ошибкой. Другое дело, что там он чувствовал себя куда свободнее, чем дома, в присутствии строгой матери, и уж куда свободнее, чем прежде в Кремле. И пиры там были веселее, и можно было шутить, смеяться сколько душе угодно, и дамы не прятались по углам, а охотно общались с мужчинами, танцевали, принимали участие в застольях.
Именно Франц Лефорт познакомил Петра с юной красавицей, купеческой дочкой Анной Моне, которая сыграла в его жизни столь печальную роль. Однако о ней — позднее.
Но влекли юного царя в Немецкую слободу, конечно, не только и не столько гуляния и пиры. В обществе Лефорта, Гордона, Тиммермана он постигал основы общения с подданными, узнавал все, что ему было необходимо.
Характерно, что этим небольшим списком исчерпываются тесные «иноземные» связи царя Петра. Иностранцы никогда не приобретут при его дворе силу и влияние, никогда не вытеснят русских с государственных и военных постов.
Н. Н. Молчанов пишет: «…нелепо было и думать о преобразовании России с помощью одних только иностранцев. Ведь речь шла не о колонизации, а о возрождении величия извечной Руси. Соратников предстояло найти и ВОСПИТАТЬ (выделено мною. —
Но, несмотря на все это, враждебный Петру лагерь внутри России начал формироваться именно на этой основе. Врагов государя принято называть «приверженцами старых порядков».
Хотя в основе их враждебности, пожалуй, все тот же древний как мир страх — страх потерять власть, утратить нажитое, твердую почву под ногами. Любая реформа, любое преобразование всегда сотрясает общество, колеблет устои, и всегда находятся люди, которым эти потрясения страшны. Это бывает и в случае дурных перемен (но интересно, что тогда недовольных обычно меньше!), и в случае перемен необходимых. У большинства людей сознание устроено таким образом, что человек склонен цепляться за уже существующий порядок, даже если он его не устраивает. Принцип простой: «А вдруг будет еще хуже?» И так как любые перемены всегда заставляют испытывать временные (иногда довольно продолжительные) трудности, неудобства, порой бедствия, люди шарахаются от реформ, ужасаясь им еще до того, как они наступают.
Достаточно вспомнить, сколько в России было противников крепостного права среди… крепостных крестьян! У кого помещики были плохие, жестокие, те, скорее всего, были «за». Но жестоких помещиков, что бы ни писали советские историки, было совсем не так уж много — вспомним, какое потрясение вызвал во всей России судебный процесс по делу помещицы Салтыковой. А если помещик не плох, или хотя бы не так уж плох, то к чему терять устойчивое положение, место, владения, землю, которую можно обрабатывать, будучи уверенным, что никто ее не отберет, потому что она принадлежит барину, а барин за свою землю постоит! Конечно, огромная масса народа обрадовалась «воле», однако голоса «против» звучали еще долго.
Кстати, первым из русских царей, кто стал думать об отмене крепостного права, был именно Петр I. Однако положение в стране и необходимость использовать дворянство, как основную движущую силу реформ, не позволили поставить этот вопрос на повестку дня. Это было еще одним слишком сильным потрясением, которое могло разрушить все прежние социальные отношения и привести к взрыву. Недовольных очень многими царевыми делами и без того оказалось немало.
Итак, можно сделать вывод: уже на заре реформ в России появились люди, а значит, появились силы, готовые оказать сопротивление царю, а значит, при удобном случае, его уничтожить. Но, как мы увидим позднее, это было не так просто сделать.
Спас нерукотворного образа
Почти все историки, неважно — славянофилы или западники, считают непримиримыми врагами государя Православную церковь и ее иерархов. Для такого мнения, по правде сказать, есть немало оснований.
Спокон веку жизнь русских людей была самым тесным образом связана с православным образом мысли, с православным укладом. Это не было, как пытаются представить историки советского времени, каким-либо духовным насилием. Православие, выражаясь нынешним языком, глубоко соответствовало русскому менталитету. Правда, довольно долго жили на Руси и пережитки язычества, но то были отголоски не религии — института жречества у древних славян не было, и их языческие традиции нельзя называть религиозными. Просто в иных местах сохранялись обычаи предков, которым вольно-невольно противопоставлялись обычаи новые. И все же душа русского народа была с самого начала раскрыта для светлой веры в Бога Воскресшего, для красивой и торжественной религии, пришедшей из Византии. (А не то, как объяснить нынешнее стремительное возрождение православия в России, где его семьдесят лет выжигали каленым железом, обвирали и ошельмовывали как только могли, со всей мощью современной пропагандистской машины?)
Поделиться книгой: