Газыри

Три десятка лет назад, во времена якобы всеобщего безбожия, жена Ивана Григорьевича Белого, секретаря парткома с нашей «ударной-комсомольской» в сибирском Новокузнецке, Роза Каримовна, подарила мне старую, семнадцатого века, икону: «Огненное восхождение святого преславного пророка Илии». Сказала, не вдаваясь в подробности: «Вы это любите — сыновья домой принесли. Отобрала у них — еще затаскают…»

Икона эта была с нами, когда мы вскорости перебрались в Майкоп, была в Краснодаре и среди других висит теперь в «красном углу» рабочего кабинета в Москве… Все эти годы я постоянно возвращался в Сибирь, подолгу там живал и несколько лет работал «инженером лаборатории социологии» на родном своем Западно-Сибирском металлургическом, на Запсибе. Так вышло, что мне пришлось стать одним из инициаторов восстановления полуразрушенной церкви в старинном селе Ильинском: сперва уговорил бывшего генерального директора комбината Бориса Александровича Кустова завернуть к ней вместе со всем своим всесильным кортежем, когда мы ехали мимо… Потом, когда он, отзывчивая душа, удивился разору, царившему в храме и вокруг, я и воодушевлять его на доброе дело принялся, и слегка подзадорил… Храм во имя пророка Илии, старинного покровителя Кузнецка, восстановили стремительно — да в какой, в какой красоте! — и только потом уже, когда его торжественно освятили и когда через день после этого молодой настоятель отец Михаил нас с женою в нем обвенчал, все, все у меня в «ударной-комсомольской» моей башочке сложилось: и зачем икона пророка Илии, старинного покровителя Кузнецка, была мне давным-давно подарена, и почему в моем гостиничном номере лежит теперь благодарственная грамота Кемеровского Владыки Софрония и подписанный им собственноручно новенький том Библии…

«Не мне, не мне, но — имени Твоему», как верующие наши предки говаривали.

В сияющем храме, пропахшем увядающими листьями березы и ладаном, — дело было на Троицу — мы с женой и с друзьями, «поручителями» нашими, полукругом стояли после венчания напротив ильинского батюшки, в который раз восхищаясь великолепием всего восстановленного и устроенного заново, и он сказал, тоже умиляясь:

— Эх, видел бы все это Владыка Гедеон — теперь он в Ставрополе, а тогда был нашим Новосибирским Владыкой, в Кемерово епархии еще не было… Когда первый раз вошли сюда вместе с ним, все разбито, разрушено… На полу телята лежат… Один подошел к нему, голову вытянул и — смо-отрит. Владыка положил ему руку на шею, погладил, а у самого в глазах — слезы…

— Владыка Гедеон — казак, батюшка, — сказал я тогда отцу Михаилу. — Мой кубанский земляк. Если удастся когда-нибудь быть с ним рядом — непременно подойду, расскажу ему…

Мог ли я, ответьте, такою возможностью теперь не воспользоваться?!

В Епархии было не протолкнуться: священноначалие с Северного Кавказа, гости из Ростова, Волгограда и Астрахани…

— Попробуем попасть, попробуем, — утешил меня мой армавирский друг и духовный наставник.

Подвел к секретарю Владыки:

— Тут не совсем обычное дело, отец Леонид — пожалуйста, выслушайте писателя.

— Где это было — еще раз? — переспросил секретарь обремененный заботами наверняка посерьезнее моих.

— Сибирь, отец Леонид, — заторопился я. — Новосибирская Епархия. Храм Ильи под Новокузнецком…

У него был вид опытного царедворца — положение, как говорится, обязывает, — и тем не менее, одной только интонацией отделяя нас с батюшкой от остальных желающих к Владыке Гедеону попасть, он негромко сказал:

— Подождите, пожалуй, гм…

До начала общего нашего мероприятия оставалось всего-ничего, Владыка все занят был предстоящим своим выступлением, и помощники его уже поторопили остальных отправиться на заседание: в приемной остались лишь мы с отцом Сергием.

— Наверное, не удастся нам, — вздохнул батюшка. — Отец Леонид наверняка хотел бы вам помочь — сам из Иркутска…

— Иркутянин? — переспросил я. И заступил дорогу готовому войти в кабинет Владыки секретарю. — Отец Леонид!.. Неужели мне останется передать Валентину Григорьичу Распутину, что сибирское товарищество в Ставрополе уже умерло?!

Эх, как у него блеснули глаза!

И какой молодой голос, что-то радостное объяснявший Владыке, послышался потом из-за плотно прикрытой двери…

Владыка вышел уже во всем облачении. Глаза его тоже сияли далекой молодостью.

Сложив ладони для благословения, я торопливо принялся за свой сбивчивый рассказ, но он не стал класть руку на мои, лодочкой, а поднял правую и всей пятернею хорошенечко шлепнул по голове… не помню, и правда, более сердечного жеста, будто соединившего в себе общее наше сибирское прошлое с кавказским настоящим! Нет, правда: Владыка словно заботился, чтобы благословение его подольше оставалось в писательской башочке — он будто вбил его и слегка попридержал. Зафиксировал.

«Самара» наша потом едва поспевала за «мерседесом» Владыки, мест в небольшом зале уже не было: не только за громадным «круглым» столом, но и на креслах второго ряда, и на стульях вдоль стен. Распорядители едва успели найти нам с батюшкой два местечка недалеко от входа, и вот уже заседание началось, и сказал свое краткое вступительное слово Полномочный представитель Президента Казанцев, заговорил Владыка Гедеон… но почему в зале слышится и полушепот, и разговор погромче?

Еще раз оглядел всех, кто только мог мне быть виден: епископы в рясах и клобуках, муфтии — одни в высоких серых папахах и цивильных костюмах, наши, другие в халатах и тюрбанах — татары с Волги. Раввин с ермолкою на самой макушке… Похожий усиками на Лермонотова молодой генерал в голубой форме юриста. Несколько человек за столом были в обычной штатской одежде, самый молодой из них дружелюбно поглядывал на батюшку, и батюшка, ответив ему на уважительный кивок, тихонько сказал мне: «Выпускник наш. Армянская церковь.»

Речь шла о вещах серьезней некуда: Межконфессиональный миротворчесий Совет создавался на постоянной основе, надо было определить будущий состав его и рабочую группу. В розданных участникам документах предлагался проект заявления о строгом осуждении «экстремизма и терроризма во всех их проявлениях» и каких бы то ни было попыток придать ему межнациональную или религиозную окраску… а в зале все упорно продолжали бубнить, что такое? Неужели даже в такой высокодуховной аудитории… и вдруг я понял: в разных концах работали переводчики, усердно толмачили что-то на ухо хорошо одетым господам с лицами как бы сладко-приятными и в то же время малоприметными, как бы со стертыми в длительных поездках по разным странам и континентам чертами: пасторы!

Кто только не значился в списке участников: кроме представителей традиционных верований — и «евангелисты-пятидесятники», и «Адвентисты Седьмого дня», и «христиане-баптисты»… Вообще-то, если на то пошло, то слово могли бы получить и они, тоже как бы давно свои, куда денешься — «российские», как нынче принято… Но, вслед за сановитыми священниками и муфтиями объявляют сперва германского пастора Освальда Вутцке, «генерального уполномоченного евангелическо-лютеранской церкви по Северному Кавказу», а вслед за ним следует: американец Нэд Кларк Арнольд, представитель «церкви Иисуса Христа святых последних дней по Южному региону»…

Не знаю, что при этом подумали остальные из участников высокого собрания, а мне, грешному, представлявшему тут давно известную на Руси организацию «Сбоку припека», опять вспомнился бессмертный наш Александр Сергеевич: «Сколько их, куда их…» Ну, с немцами понятно, еще от государя Петра Алексеевича, но американец, который рассказывает, что у президента Буша на приеме, где тоже осудили терроризм, среди руководителей двадцати шести религиозных объединений и он, значит, присутствовал… Хочет, чтобы и у нас их было не меньше?

«А-енасын»! — как черкесы говорят.

Примерно: «Надо же»!

Но мало, мало того, что обоим дали слово — когда объявили перерыв, то они первыми нашего Виктора Германовича и «ограчили», оттеснив своих, которые, по привычной скромности своей терпеливой жались сзади… Но батюшка с папкой, где лежали общие наши письма, сам упрямо пробирался вперед и меня подталкивал: «Давайте, давайте, не стесняйтесь — никто за нас этого не сделает!»

Развязал, значит, руки старой сибирской школе. Вернее сказать, — язык.

И я почти закричал:

— Да что же это?! Опять переводчики с немецкого да английского, а если с адыгейского переводишь — никому до тебя и дела нет?! Непр-р-раильна!

Симпатичный человек средних лет с бумагами в руках тоже взялся, дружелюбно посмеиваясь, подталкивать к Полномочному представителю. Батюшка сделал отчаянную попытку представить меня: мол, с благословения Владыки Исидора еще три месяца назад послал вам письмо.

— Не получал! — по военному коротко отрезал Казанцев.

— Да как же, как же?! — зачастил я, называя фамилии московских заместителей Казанцева. — И Слепцов вам должен был доложить, и Акульчев обещал…

— Писателям на Северном Кавказе журнал нужен, — взялся помогать батюшка. — Который бы всех объединил…

— Нужен такой журнал, Виктор Германович? — перехватил я. — Обращаюсь не только как к большому чиновнику. Не только к державному человеку — еще и — к коллеге нашему, который тоже умеет перо в руках держать… нужен?!

— Нужен! — как бы приказал Виктор Германович с напором уже не только начальственным, но и сердечно-дружеским, словно солнышко из-за туч пробившимся и сквозь озабоченность делами куда боле важными, и сквозь хлопоты нынешнего заседания. — Делайте!

— Библиотека народов Кавказа нужна!?

— Нужна!

— Кавказская премия Пушкина? Лермонтова?.. Толстого?!

— Все верно!

Этот, с бумагами в руках человек, который как бы одним сочувствием своим явно помогал в разговоре, сказал простосердечно:

— Надо было сразу ко мне, это по моей части, — и руку протянул. — Епифанцев. Сергей Николаевич. Заместитель Виктора Германовича по делам культуры в том числе…

…Отец Сергий звал в Армавир, у него переночевать, но я заторопился обратно в Майкоп: за рабочий стол, где ждала рукопись моего кунака-черкеса. Повесть о Пушкине.

Подошли с батюшкой к Майкопскому Владыке, к Пантелеймону, и он посочувствовал: что бы вам в начале не подойти? А теперь «экипаж» укомплектован: беру с собой краснодарцев на ночлег… И тут же попридержал меня: а давайте подойдем к нашему муфтию — у него наверняка должно быть местечко.

За руку, что называется, подвел к высокому и стройному адыгейцу в темносерой папахе… Привыкший иметь дело с наездниками братьев Кантемировых — и покойного Ирбека, и брата его, ныне здравствующего Мухтарбека, чья — давно подаренная мне — иконка святого Георгия, покровителя путников, и теперь лежала в нагрудном кармане моего пиджака, — невольно отметил и стать молодого муфтия, и красоту мужественного и в то же время приветливого лица: настоящий черкес, ей!

Снова мчались по тем же местам теперь с ним, председателем Духовного управления мусульман Адыгеи и Краснодарского края, муфтием Инвером Шумафовым, и в нас обоих, не сомневаюсь, жило это чувство: кому-то из участников нашего высокого заседания надо еще добраться до дома — только потом начнут они претворять в жизнь общие миротворческие планы, а мы — вот оно, душевным разговором начали это доброе дело уже по дороге…

Объединяло и то, что были мы с уважаемым муфтием земляки: родом он из аула Урупского — Отрадная моя всего лишь тридцатью километрами дальше.

Спросил о провожавшем нас батюшке — мол, кто он и откуда? — и я вдохновился, ну еще бы!

— Расскажу вам, уважаемый Инвер, одну историю… Было это в восемьдесят седьмом, когда батюшка начал перестраивать в Отрадной нашу Рождество-Богородицкую церковь. Райком запретил ему помогать, дело совсем стало, и он решил поехать к соседям, к ставрополям, как у нас: вдруг чем да разживется. В первом же ауле, в Мало-абазинке, зашел в лавку… что там тогда? В сельмаге. Лопаты да хомуты. Селедка да пряники. Стоит он, голову опустил. Продавщица с кем-то из своих разговаривала, потом спрашивает: а вам — что? А батюшка: нет, видно вы мне не поможете. Мне кирпич нужен. Цемент нужен. Лес. И признался: священник я. Церковь в Отрадной строю. Тут подходит к нему черкес уже в возрасте, который разговор этот слышал: почему не поможем?.. Сколько тебе цемента, батюшка? А кирпича? А леса? И когда тебе привезти — назначь время… Но самое интересное, уважаемый Инвер: рассказывал мне об этом не батюшка. Рассказывал тот самый черкес, который тогда помог ему…

Сидевший рядом с водителем муфтий еще повернул голову, чтобы взглянуть на меня:

— Он сам рассказывал?

А я на мгновенье смолк…

Когда соберусь об этом удивительном человеке написать, в конце-то концов? Один из тех, чьим должником себя считаю — давно!

В Мало-абазинке, где со старшим сыном, Сергеем, и с моими двоюродными братьями, его «дядьями», искали вчерашний день, как можно сперва подумать, — то место, где жили когда-то в ауле наши предки по маме, Лизогубы, нас подвели Ахло Яхьевичу Гогушеву: «Он может знать. Он все знает.»

Кое-что он, и правда, знал: а ведь сколько лет с тех пронеслось, с дореволюционных времен — сколько лет!.. Но он всегда любил слушать, что старшие рассказывают — всегда.

И когда мы уже, постояв под раскидистым орехом на краю бывшего «лизогубовского плана» — широкого и длинного огорода, на котором чуть не половина аула до сих пор сажала кукурузу и сажала картошку, — засобирались домой, Ахло Яхьевич спросил:

— А это вы не знаете, как я помогал вашему батюшке в Отрадной церковь строить? Вам рассказать?

Он тоже сперва прикрыл тогда глаза и задумался, потом, словно прогоняя воспоминания, качнул головой, и голос его чуть дрогнул:

— Рос почти сиротой. В такой бедности!.. Врагу не пожелаю. А по нашим законам, знаешь, просить нельзя, — обращался ко мне, как к старшему из отрадненцев. — Да и нечего просить, аул совсем маленький. Тоже люди чуть ли не мрут — голод! Чтобы свои не знали… не дай Бог!.. Сбегу с горы в вашу Отрадную. Вот иду: голодный, оборванный… А старые жители… не эти, что потом понаехали — законов горских не знают. Казаки. Это, говорят, мальчишонок, — черкес. Абаза. У их нельзя просить. Помрет — не попросит. Давай покормим хуть чем, а то, и правда, помрет…

Русский знал Ахло не хуже меня, и так чутко передавал теперь интонацию старой моей, уже давно ушедшей… эх, навсегда ушедшей станицы, что я и тогда чуть не заплакал от благодарности к нему, и нынче вот, когда пишу эти строки, признаться, слегка разнюнился…

Сколькое мы не сумели сберечь!

Сколькое так бездарно теряем и нынче!

Ну, я-то русак, да еще писатель — мне это простительно: нюнить…

А он тогда подобрался, глянул орлом — хоть тоже глаза блестели от слез:

— Это что ж теперь?! Тот мальчишка Ахло да не помог бы Отрадной?! Это райком стариков не понимал: потому они и проиграли. А у нас да у черкесов…

Когда я рассказал потом отцу Сергию о разговоре с Ахло, он явно растрогался:

— Да что вы: мы не успевали потом принимать этот кирпич. Как начали везти — и днем, и ночью! По самой дешевой цене. А, бывало, у меня денег как раз нет — ведь на старушечьи пятачки строили! А он: потом отдашь, когда будут отдашь, отец!.. А «отец» тогда — чуть не втрое моложе…

Передал теперь, как мог, эту историю муфтию, и он сперва помолчал, а потом снова повернул голову:

— Американец-то этот… как его церковь?.. Никто не против, пожалуйста. Но с другой-то стороны: это ведь не только наш неуспех. Мусульман. У православных тоже отобрал верующих. Хоть сколько, а — отобрал. В успех это не запишешь, разве нет?

И опять меня согрело: оба хорошо знаем, о чем говорим.

Никак нам на Кавказе порознь нельзя: чем дальше мы друг от друга, тем шире щель, в которую какая только неожиданная беда не проберется!

Майкопская «волга» стремительно неслась сквозь дождь, поспевая за еле видными во тьме красными огоньками впереди, обходила их иногда рывком, а иногда упорно и долго, тянулась рядом с мокрыми боками идущих словно напролом тяжелых рефрижераторов и все-таки обгоняла, сваливала уже перед ними направо, на время уступая встречную полосу.

Сидевший за баранкой молодой черкес, откидываясь слегка, двигал плечами, которые от такой езды наверняка затекли, поводил, снимая напряжение, головой, и я думал: приедем в Майкоп, первое, что сделаю — с разрешения уважаемого Инвера похвалю его. Классный водитель у муфтия, классный, настоящий джигит… может быть, это тоже знак?

Всем нам.

Одна ведь у нас дорога, одна.

И, действительно, — общая. И с благодарностью думал в который раз о пригласившем меня на это мероприятие в Ставрополь, в город Святого Креста, армавирском батюшке, отце Сергие… Верно говорит: никто за нас ничего не сделает.

Только сами.

«Черная грязь»

Юнус притащил мне десятка три, а то и четыре книг о Пушкине: завез постепенно на своей бывшей когда-то кремовой старой «волге». Все они — с пожелтевшими закладками, с подлинованными чуть ли не сплошь абзацами и — с почеркушками возле на них — на адыгейском и на русском…

По книгам видно, что работал он долго и добросовестно… Но со мною, например, так: коли подчеркнул — то чуть ли не тут же и забыл.

Наверное, и у него то же вышло.

Листал репринтное переиздание «Разговоров Пушкина» и вдруг наткнулся на давно и напрочь забытое: осталось лишь ощущение, что уже когда-то читал, это точно… А, может быть, оно возникает оттого, что на самом-то деле — всего лишь слышал это название: Черная Грязь… Черногрязская…

Вот этот малый отрывочек:

«Н. И. Тургенев, быв у Н. М. Карамзина и говоря о свободе, сказал: „Мы на первой станции к ней“. — „Да, — подхватил молодой Пушкин, — в Черной Грязи“.»

Только и всего.

Господи: но сколько за этим!

Свобода наша, действительно, застряла в черной среднерусской грязи, обильно политой кровью. В том числе и его — Пушкина.

Размышлять об этом, отталкиваться от этого, исходить — как «от печки» танцевать — можно, и правда, бесконечно… но почему упустил это из виду жирно подчеркнувший строчку черным Юнус?

Тем более, что роман называется «Милосердие Черных гор, или Смерть за Черной речкой»!

Как там? «В черном-черном гробу… лежал черный-черный…»

И вот: и то, и другое черное — горы, и река… А как же русская грязь-то между ними?

Как можно не обыграть это?

Вчера сидели с ним долго, и в этом как раз я его мягко упрекал: не сделал работы, которую именно черкес и должен был сделать! Ну, что лезть в Альфреда де Кюстина и гадости повторять вслед за ним?..

А ты вспомни — тем более, что дедушку Хаджекыза из романа своего, из «Железного Волка» вспоминаешь, сочинителя песен, джегуако — ты вспомни, что Пушкин ведь тоже в каком-то смысле «джегуако», в том числе и на Кавказе — певец русской славы… и тогда простишь ему, двадцати двух лет отроду, ты — теперешний шестидесятилетний дядька-черкес, русской мамкой — нашей культурой — вскормленный, простишь ему, наконец, «пылкого Цицианова» чуть не потопившего в крови Кабарду…

О многом мы вчера говорили, в том числе и о непродуктивности, что ли, этого бесконечного ковыряния в своих исторических болячках… Ты, говорю ему, прав: ты сделал то, что должен был… Сказал правду, на чем ты все настаиваешь. Историческую. Но после этой правды, говорю, мне, русскому, который помогает тебе — кто-то из молодых в лицо плюнет, потому что они это прочитают и сделают именно такой вывод: как были урусы сволочами, так и…

Невольно вспомнил, как на обсуждении «Железного Волка» в областной библиотеке, где было сказано столько хвалебных слов, что хватило бы на всю, говорю, вашу писательскую организацию вышел, помнишь, молодой парнишка, красавец, и сказал длиннющую речь на адыгейском — что он, не видел, что в зале половина русских, которые его не понимают, — в том числе и так называемый «переводчик», имеющий, в действительности, дело с подстрочником?..

А, знаешь, мол, какую умную речь он сказал? — Юнус говорит.