Помоги проекту - поделись книгой:
Сержант Филатов подыскал удобный случай поговорить с красноармейцем Евсеевым наедине. Как-то по окончании рабочего дня увидел его на зеленом поле аэродрома. Евсеев собирал и ел щавель.
— Нагуливаешь аппетит перед ужином? — с ехидством поинтересовался Филатов, подходя к бойцу. — А вот немцев кормят до отвала. У пленных паек и то больше, чем у нас.
— Не может быть.
— Был там, знаю.
Евсеев продолжал спокойно жевать щавель, и его невозмутимость подбодрила Филатова. Он начал расхваливать отношение гитлеровцев к советским военнопленным. Затем сказал:
— На передовую направят, а там как пить дать — убьют. Может, сразу податься туда, на ту сторону…
— Куда это туда? К врагам? Да я тебя за такие слова отведу куда следует. — Чуть остыв, добавил: — Ладно, счастье твое, сержант, что свидетелей не было…
Подходя к землянке, Филатов заметил сидевшего на траве Серебрякова. Вадим рассказал сержанту, как он попал на аэродром и что произошло с Кулешовым.
— Значит, вызвали в Особый отдел? Плохо дело, — забеспокоился Филатов и попросил у Вадима спички.
— А может, лучше спрятать? — с невозмутимым видом обронил Серебряков.
— Ты о чем? — сквозь зубы процедил Филатов.
— Так сказал мне Кулешов, когда за ним пришли.
Филатов вскинул на Вадима свои глаза, буркнул: «Посиди здесь», зашагал в сторону кустарника. Усевшись на камень, снял сапог, достал из подпоротой подкладки голенища пачку каких-то бумаг. Вернувшись, тихо сказал:
— Если пронесет, снова пустим вдело…
Рядовой Евсеев никак не мог уснуть. Обдумывал слова Филатова. «Могу ли я молчать?» — все время спрашивал он себя. Наконец встал и направился к командиру.
На другой день, сидя перед Овчинниковым и Сумцовым, Евсеев возмущался:
— За что купить вздумал! За миску похлебки, гад!
К этому времени Овчинников получил ответ на свой запрос в отношении Кулешова. Местные чекисты выяснили, что, являясь бойцом Красной Армии, он осенью 1941 года сдался немцам в плен, откуда бежал и пробрался в верховья Волги к семье, на территорию, оккупированную гитлеровскими захватчиками. Оккупанты арестовали Кулешова. Его дядя, сектантский проповедник, был назначен гитлеровцами старостой. Он выручил племянника из беды. Кулешов вышел из тюрьмы, подписал обязательство выявлять советских разведчиков, подпольщиков, партизан.
Особый отдел фронта, получив санкцию военного прокурора, арестовал Кулешова. Немецкую листовку, извлеченную из пояса его брюк, приложили к делу.
Кулешов рассказал следователю о задании, полученном от немецкой разведки. В феврале 1942 года его вызывали на явочную квартиру полиции безопасности и СД, представили офицеру абвера[8].
— Наши войска, — сказал ему лейтенант, — в настоящее время выравнивают линию фронта и готовят новое наступление на Москву. Вы честно и добросовестно выполняли задание службы безопасности рейха. Мы верим вам и ставим новую задачу: если наши части оставят ваш район, то вам следует пойти в военком и добиться зачисления в Красную Армию. Надо собирать сведения о советских войсках, их вооружении, местах дислокации. Затем с этими данными перейдете линию фронта.
Фамилия лейтенанта из абвера была Фрич.
По пути в запасной полк Кулешова с Филатовым тот подробно расспросил его о жизни «под немцем». О себе сказал:
— Я из-под Ржева. У меня свои счеты с Советами. Отца в Сибирь сослали. Обрез у него нашли… Не знаю, жив ли отец…
Они быстро нашли общий язык. Прибыв в запасной полк, начали действовать в интересах немецкой разведки.
…На следствии Филатов отрицал свою вину. Но улики опровергнуть не смог. После очных ставок с Евсеевым, Серебряковым и Кулешовым рассказал все. И даже показал камень, под которым спрятал похищенный им пакет с секретными документами. Преступный путь Филатова бы во многом схож с тем, который прошел его сообщник. Как и Кулешов, он, находясь в действующей армии, с оружием сдался немцам в плен. Сумел бежать из лагеря и добрался до места, где жил до войны. Там по рекомендации старосты, знавшего отца Филатова, стал агентом немецкого разведоргана 1Ц, который вместе с тайной полевой полицией — «Гегайм фельдполицай», аналогом гестапо на оккупированной территории, вел борьбу против партизан и других советских патриотов в прифронтовой полосе.
В начале 1942 года, когда под натиском советских войск гитлеровцы откатывались от Москвы, унтер-офицер из 1Ц свел своего агента с молодым лейтенантом Отто Фричем. Тот специально приехал для встречи с Филатовым.
Лейтенант Отто Фрич ненавидел поляков и с презрением относился к русским. Для него бойцы и командиры Красной Армии были как бы на одно лицо, и он называл их всех «русские», «азиаты», «русише швайн» — такие эпитеты среди своих он отпускал по адресу советских военнопленных. По службе в абвере Фрич постоянно общался с оказавшимися в плену русскими и вынужден был скрывать свое истинное к ним отношение. Демонстрировал показную доброжелательность. А как быть иначе? Интересы дела, служба в абвере требовали от него носить маску доброжелательного, участливого человека. Службой же в абвере Фрич дорожил. Абвер казался ему замкнутым кругом, в который попасть дано не каждому. К тому же офицеры абвера находились вдали от боевых порядков, где не свистели пули, не рвались мины и снаряды.
Фрич поставил перед Филатовым такую же задачу, какую получил от абвера агент полиции безопасности и СД Кулешов. Правда, присутствовавший при их разговоре сотрудник 1Ц счел необходимым дополнить данное Филатову задание. Он обязал агента склонять русских солдат к переходу на сторону немецких войск, распространять среди них листовки. Дал Филатову пачку листовок, сказал:
— Когда выполните задание и вернетесь с разведывательными данными, получите достойную награду.
Шпионов судил военный трибунал фронта. Они получили по заслугам.
В происходивших в полку событиях, изобличении предателей Вадим Серебряков показал себя с лучшей стороны.
— Будем оформлять его сотрудничество, — сказал Овчинников. — Нам необходимо расширять агентурный аппарат.
На следующий день капитан Овчинников быстро оформил сотрудничество красноармейца Вадима Федоровича Серебрякова с Особым отделом НКВД подпиской, в которой тот указал, что добровольно изъявил желание оказывать помощь органам НКВД и обязался сохранить в тайне доверенные ему секреты.
Овчинников дал ему псевдоним «Федоров».
— У меня не было случая, чтобы боец отказался от сотрудничества, — сказал Овчинников. Свою агентуру Особый отдел направлял на выявление и разоблачение агентов немецкой разведки и изменников Родины среди военнослужащих полка, а также и гражданского населения. Агенты должны выявлять и разоблачать членовредителей. Случаев самострелов было немало. Стреляли в конечности через мокрую тряпку, флягу или котелок с водой, через хлеб, чтобы не видно было следов пороха. И не докажешь, что боец — членовредитель. Обычно самострела разоблачали в медсанбате через агентуру. Головной болью для всех, а не только Особого отдела были перебежчики. Как с этой бедой бороться? Прежде всего нужно было ставить на оперативный учет каждого, кто высказывал мысли о переходе к немцам.
Так, рядовой Виктор Некрасов среди бойцов высказался: «…Хлеба не хватает, да с такой баландой, которую нам дают, можно сдаться в плен».
Случалось, высказывал недовольство службой в Красной Армии, говорил: «Служу в Красной Армии уже пятый год, и надоела мне эта служба. Пусть служит другой».
Некрасов из Саратова был призван в армию в 1940 году. Что делать, язык без костей и вместе с тем слово не воробей — вылетит, не поймаешь. Некрасов подлежал разработке Особого отдела как подучетный элемент по окраске «измена Родине».
Была ли это болтовня Виктора Некрасова или же он на самом деле мог уйти к немцам… Как знать… Никаким рентгеном не высветить его замыслов. Ведь были и измена Родине, и предатели, шпионы, перебежчики.
Зам. НАРКОМА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ
СОЮЗА ССР КОМИССАРУ
ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
3-ГО РАНГА
тов. АБАКУМОВУ
По материалам агентуры выявлено и привлечено к уголовной ответственности: шпионов — 14, диверсантов — 1, изменников Родины — 16, пособников немцам — 10, дезертиров — 16, членовредителей — 17, разн. а/с элемента — 38.
А всего по отделу арестован 431 человек.
Расстреляно по постановлениям Особого отдела дезертиров и изменников Родины — 41 чел., в том числе начсостава — 23, рядового и мл. н/с — 173, чл. канд. ВЛКСМ — 25.
Следственной частью и 2-м отделением 00 в порядке фильтрации пропущено до 1000 человек — выходцев из вражеского плена и окружения, в числе которых выявлена значительная часть предателей, дезертиров и изменников Родины, агентов немецкой разведки.
Одновременно с пресечением вражеской деятельности путем ареста Особым отделом систематически проводились профилактические мероприятия.
НАЧАЛЬНИК ОСОБОГО ОТДЕЛА НКВД 1-й УД. АРМИИ КАПИТАН ГОСБЕЗОПАСНОСТИ БРЕЗГИН.
ЦА ФСБ РФ, ф. 14, оп. 4, д. 321, л. 16–46.
Копия
Немецкое командование стремилось узнать планы советского командования — где начнется очередное наступление, какими силами, что будет предпринято на Западном фронте? Продолжалась заброска в тыл наших войск все новых и новых агентов.
Что же касается советского командования, то для него Западный фронт приобретал особое значение. И.В. Сталин и Генеральный штаб склонялись к мнению, что именно здесь предстоит повторный немецкий главный удар. Несмотря на данные советской разведки о том, что этот удар последует на юге — в направлении Сталинграда и Кавказа (эти сведения поступили еще осенью 1941 г.), И.В. Сталин ждал повторения наступления немецких войск на Москву. Именно сюда подтягивались стратегические резервы и здесь планировались контрдействия. Это, к сожалению, оказалось губительным для юго-восточного фланга советских войск. Допущенный просчет в значительной мере объясняет быстрое продвижение немцев в районе Воронежа и далее на Сталинград.
Немецкая разведка стала вводить новую тактику в использовании завербованных военнопленных, практика показала, что одного согласия на тайное сотрудничество недостаточно. Стали стараться получать у вербуемых военнопленных какие-либо сведения, что можно было бы рассматривать как выдачу военной тайны, либо сначала использовать его как агента в лагере военнопленных, а также привлекать его к участию в карательных акциях, что соответствующим образом документировалось. Кроме того, агентов стали забрасывать в советский тыл под видом побега из плена, в том числе путем внедрения их в группы советских военнопленных, по которым была агентурная информация, что они готовят побег из плена.
Вместе с тем нельзя не отметить ту вредную роль, которую сыграла установка тогдашнего руководства Главного политического управления Красной Армии, согласно которой все военнослужащие, попавшие в плен или без вести пропавшие, объявлялись изменниками Родины со всеми вытекающими последствиями. Такой подход облегчал немецкой разведке вербовку советских военнопленных. Положение усугубилось тем, что этой бесчеловечной установке печально известный приказ № 270 Верховного Главнокомандования придал силу закона. «Если часть красноармейцев вместо организации отпора врагу, — говорилось в нем, — предпочтет сдаться в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи». Командиров и политработников, «сдавшихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров».
— Немцы хорошо получили по зубам. И мы с тобой к этому хоть немного, но тоже причастны, — сказал Овчинников.
— Главное — Москву отстояли! — выпалил Константин.
— Да, ты ведь москвич.
— Нет. Подмосковный. Из Малаховки.
— А я из Ростова Великого — Ростова Ярославского. Древнейший город. Настоящая Русь!
Сумцов мысленно прокрутил ленту событий последних месяцев. Он жив и даже здоров. Отец, инженер оборонного предприятия, эвакуировался на Урал, с ним уехала мама. Сам продолжает службу в новом качестве. Может с гордостью сказать о себе: я контрразведчик. Все это радовало. Огорчало только неведение о судьбе полюбившейся девушки — Ирмы. Он потерял ее. И с болью переживал это. Такая потеря ведь рубец на сердце.
Глава четвертая. «Монастырь» — операция, вошедшая в учебники
В чекистских учебниках приводится операция «Трест». Очень талантливая, результативная легендированная контрразведывательная операция нашей спецслужбы. Ее идею, замысел много раз использовали чекисты в борьбе с врагами государства. Автор не раз рассказывал о ней на печатных страницах[9].
Операция «Монастырь» также нашла свое отражение в учебниках. В открытой же печати о ней сказано немного. Постараемся ликвидировать этот пробел.
Когда завершалась Вторая мировая война, в Германии появились разыскные группы американской контрразведки, которые охотились за сотрудниками немецких спецслужб — военной разведки и контрразведки — абвера и службы РСХА — Главного управления имперской безопасности, чтобы перевербовать их для работы против нового противника — Советского Союза. Особенно рьяно американцы разыскивали одного немецкого агента, которого в абвере нарекли Максом. Летом 1945 года ищущим повезло. Они заполучили бывшего руководителя абвера в Софии Рихарда Клатта-Каудерса, который много рассказал им о Максе. Клатт получал от Макса донесения с 1942 года по радио, причем прямо из Москвы. Макс сообщал в них о важнейших решениях Ставки Верховного Главнокомандующего, о суждениях маршала Бориса Шапошникова и других военачальников. Эти сведения высоко ценились в отделе «Иностранные армии Востока» генштаба сухопутных сил Германии, возглавляемого Рейнхардом Геленом (создателем спецслужбы ФРГ). Многие высшие немецкие военачальники не принимали своих решений, пока не получали от службы Канариса — абвера — донесений Макса. В своих послевоенных воспоминаниях генерал Гелен отзывался о донесениях Макса как о большом достижении немецкой военной разведки. Макс был для нее чуть ли не единственным прямым источником сведений из Москвы. В действительности же Макс был советский агент, главное действующее лицо операции «Монастырь» — Александр Демьянов, носивший агентурный псевдоним «Гейне».
Потомок древнего казачьего рода. Его отец был офицером царской армии, умер от ран в 1915 году. Младший брат отца — Борис Демьянов — был руководителем контрразведывательной службы в Белой армии на Северном Кавказе.
Детство Александра было жестоким. Ребенком он пережил ужасы Гражданской войны. Видел кровь и смерть. Как белые, так и красные своих врагов не щадили. В 20-е годы Александр с матерью уехал в Ленинград. Там он работал электромонтажником. Он обладал вспыльчивым характером. И это, а главное — происхождение, помешало Демьянову окончить институт. В 1929 году Александр Демьянов был арестован ГПУ. Обвинение — незаконное хранение огнестрельного оружия и антисоветские настроения. Пистолет был якобы подброшен Демьянову агентом ГПУ Терновским. Поскольку оружие было подброшено, а сам Демьянов произвел впечатление искреннего человека, ярого сторонника укрепления российской государственности, его дело не было рассмотрено в обычном порядке. Чекисты решили использовать потенциальные зарубежные связи Демьянова. Дело было прекращено на условии добровольного сотрудничества Демьянова с ГПУ в целях, как ему было сказано, предотвращения возможных террористических действий (а таковые были, вспомним брошенную террористами бомбу в партийный клуб в Ленинграде) и шпионажа в СССР со стороны известных его семье деятелей белой эмиграции. Демьянов был свидетелем того взрыва в Ленинграде.
Живы были еще Кутепов и Миллер. (Николай Павлович Кутепов, возглавлявший подпольную борьбу против Советского Союза, был похищен 26 января 1930 года, а сменивший его Евгений Карлович Миллер 22 сентября 1937 года также разделил участь своего шефа.)
Сотрудничество Демьянова с ГПУ было как бы вынужденным шагом с его стороны. Однако после переезда Демьянова в Москву его агентурная работа складывалась удачно. Он находился на связи у сотрудников ОГПУ— НКВД опытных чекистов Ильина и Маклярского.
Демьянов работал в Главкинопрокате в качестве инженера, был вхож в круг крупных актеров. (Многие из них были в поле зрения нашей спецслужбы.) Александр Демьянов жил в одной квартире в Брюсовском переулке с видным деятелем МХАТа Марковым, дружил с сыновьями знаменитых актеров Качалова и Москвина. В компании веселых друзей Александр выделялся увлечением конным спортом: он даже держал свою лошадь в манеже, часто бывал на бегах. Дружил с кинорежиссером Михаилом Роммом. Демьянов стал довольно известным человеком в Москве. Им заинтересовались лидеры боевых организаций в Париже, Белграде и немецкая разведка в Москве.
Началась война, и Демьянова призвали в кавалерию, но он в течение первого месяца находился в Москве.
В июле 41-го начальник 3-го управления НКВД СССР (секретно-политического) Николай Дмитриевич Горлинский и известный чекист Павел Анатольевич Судоплатов предложили активно использовать Демьянова в операции против немецкой разведки.
Судоплатов рассказывал:
— Я был назначен начальником Особой группы при наркоме внутренних дел Берии — специально созданного разведывательного органа для противодействия немецкому нашествию. Помимо подготовки широкой сети разведывательно-диверсионных партизанских групп на Украине и в Белоруссии, Прибалтике, на Балканах… мы с самого начала стремились захватить инициативу в агентурном проникновении в немецкие спецслужбы, в первую очередь при помощи наших давних связей в белой эмиграции.
Проанализировав наши агентурные возможности, мы остановились на использовании против немцев в качестве «приманки» некоего Глебова (князя Вотбельского), бывшего предводителя дворянства Нижегородской губернии. В начале войны он находился на иждивении церковного клира Новодевичьего монастыря в Москве. Это был пожилой человек, утративший навыки организационной работы и практической деятельности, к которому, учитывая его безупречную деятельность в глазах русской эмиграции, следовало бы «подставить» проверенного агента или оперативного работника с нашей стороны. Таким человеком стал Александр Петрович Демьянов.
И далее Судоплатов говорил о Глебове:
— Этот человек пользовался известностью в кругах бывшей аристократии. Жена Глебова была своим человеком при дворе последней российской императрицы Александры Федоровны. Словом, из всех оставшихся в живых представителей русской знати Глебов показался нам наилучшей кандидатурой.
Для придания достоверности операции «Монастырь» в ней были задействованы поэт Садовский, скульптор Сидоров, которые в свое время учились в Германии и были известны немецким спецслужбам, их квартиры в Москве использовались для конспиративных связей. Наш замысел сводился к тому, чтобы создать активную прогерманскую подпольную организацию «Престол», которая могла бы предложить немецкому верховному командованию свою помощь при условии, что его руководители получат соответствующие посты в новой антибольшевистской администрации на захваченной территории.
Радиоигра, планировавшаяся вначале как средство выявления лиц, сотрудничавших с немцами, фактически переросла в противоборство между НКВД и абвером.
Демьянов должен был предстать перед немцами как член легендируемой антисоветской группы, которую якобы возглавлял предводитель нижегородского дворянства.
К началу войны агентурный стаж Александра насчитывал почти десять лет. Так что опыт контрразведывательных операций он уже имел.
Предложение по внедрению Демьянова во вражескую спецслужбу было утверждено, и операция «Монастырь» началась…
После тщательной подготовки Александр Демьянов — он же Гейне — в декабре 1941 года перешел линию фронта в качестве эмиссара антисоветской пронемецкой организации «Престол». Хотя операция по внедрению Демьянова была тщательно спланирована, его судьба висела на волоске.
Пересекая линию фронта, Демьянов прошел через минное поле и чудом уцелел. Это обстоятельство тоже вызывало вопросы у немцев: «Как прошел этот человек через немецкое минное поле и не подорвался?..» Немецкая фронтовая группа абвера отнеслась к Демьянову с большим недоверием. Говоря сегодняшним языком, абверовцы попались крутые. Казалось бы, чекисты просчитали все наперед, ошибки исключены. Но…
— Агентов противника расстреливают на рассвете! Старо как мир. Для дворян не делают исключения, — с ехидной улыбкой заявил Демьянову абверовец.
Этой убийственной фразой можно уложить наповал и человека с крепкими нервами. Александр, стиснув зубы, ждал, что последует дальше. Вспомнил слова соседа по камере: «Немцы — люди аккуратные… Спозаранок в расход пущают…»
Абверовец наблюдал за Демьяновым. Внешне тот не дрогнул. «Подожди, получишь еще не то…» — мысленно произнес немец.
— Все под богом ходим, — смиренно говорил Демьянов. — Если ему будет угодно, то и смерть за богоугодное дело примем. Добро бы к энкавэдистам угодил, а тут за защитой пришел, головой рисковал. Сколько людей ждут моего возвращения, рвутся вдело, доверились мне. Мы — монархисты — хотели действовать сообща, ведь у нас один враг — большевики, комиссары… Голова моя садовая. Себя под пули подставил. Да и дело сгубил на корню…
— Сожалею, но священников в штате не держим. Придется обойтись без отпущения грехов, — ядовито сказал абверовец.
Поделиться книгой: