Помоги проекту - поделись книгой:
Некоторые крупные финикийские города-государства, например Тир и Арадус (ныне Арвад), состояли из двух поселений, расположенных и на берегу, и на прилегающем острове. Во время войн они использовали островную часть как крепость, где население пережидало очередной набег с материка. Кроме того, перед лицом нашествий жители этих городов заранее собирали необходимые средства для уплаты дани и иногда откупались от захватчиков. В целом народ мирный, преуспевший отнюдь не в ратном бою, а в торговле, искусстве и ремеслах, финикийцы не без основания полагали, что новые рынки, открывавшиеся благодаря новоявленным пришельцам, с лихвой возместят откупные расходы.
Финикийцы торговали всем, на что был где-то спрос. Они продавали свои товары и перепродавали чужие. По странам Средиземноморья они развозили ткани, металлические изделия, глиняную посуду, стекло, древесину, пшеницу, вино, оливковое масло, рыбу, лошадей, привезенные из Южной Аравии благовония и пряности. В Сирию доставляли серебро, железо, олово и свинец из Испании, рабов и бронзовую посуду с Ионических островов, полотно из Египта, коз и овец из Аравин. В трюмах финикийских судов перевозились кусты роз и побеги пальм, фиги, гранаты, сливы, миндаль, который финикийцы распространили по всему Средиземноморскому побережью; из Греции они завезли в Сирию лавр, олеандр, ирис, плющ, мяту и нарциссы.
В не исках рынков сбыта и источников сырья финикийцы устремлялись в самые отдаленные места, куда только могли доставить их парусно-весельные суда из ливанского кедра; там, где условия для торговли оказывались благоприятными, они основывали свои поселения. Их колонии существовали в Египте, Киликии, на Кипре, Сицилии и Сардинии. Позже возникли финикийские фактории во Франции, Испании и Северной Африке. Около 1000 года до н. э. финикийцы основали город Кадеш (совр. Кадис) за Геркулесовыми столбами (Гибралтаром) на юге Пиренейского полуострова и получили выход в Атлантический океан. Неясно пока, пересекали финикийцы Атлантику или нет, хотя и существует предположение, что они побывали на Американском материке на две с половиной тысячи лет раньше Колумба; известно также, что финикийцы в поисках олова добирались до Корнуолла на юго-западе Великобритании и предположительно имели торговые связи с Индией и Китаем, а приблизительно в 600 году до н. э. по приказу египетского фараона Нехо совершили двухлетнее плавание вокруг Африканского континента.
Влияние Финикии на развитие экономики и культуры Средиземноморской цивилизации, а значит, и Европы трудно переоценить. Многие греческие города возникли на месте финикийских поселений, и среди них Таре, родина апостола Павла, и знаменитый Коринф. Главный соперник Великого Рима, столица могучей империи, располагавшейся на территории сегодняшних Туниса, Марокко, Алжира и Южной Испании, город Карфаген был также основан финикийцами, вероятно, в 814 году до н. э. Даже боги финикийцев проникли в религии соседей. Ханаанеи поклонялись силам природы, два из их главных божеств были Отец Небо и Мать Земля. Отец Небо, бог Ваал, отвечал за урожаи и дожди, ему приносились жертвы; чтобы не портить отношений со столь грозным богом, греки отождествили его с Гелиосом, а римляне — с Юпитером. Богиню-мать у финикийцев звали Астарта, а греки отождествляли ее с Афродитой. Древнефиникийский бог плодородия Адон с V века до н. э. перешел в пантеон богов Греции, а позже и Рима под именем Адонис.
Красавица Европа, одна из героинь греческой мифологии, чьим именем названа часть света, считалась дочерью финикийского царя Агенора. А брат Европы Кадм научил греков пользоваться финикийским алфавитом. От греков алфавит через латинскую письменность распространился на всю Европу, а на Востоке финикийский алфавит через арамеев перешел к евреям и арабам.
Даже если бы у Финикии больше не было перед человечеством никаких других заслуг, одного изобретения алфавита — около тридцати магических значков, позволивших в середине II тысячелетия связно и доступно излагать мысли письменно, — достаточно, чтобы считать финикийцев великим народом.
Шло время, сменялись правители и династии, взошла и закатилась звезда Финикии, потомки ханаанеев растворялись в бурлящем потоке средиземноморских и переднеазиатских цивилизаций, сплавлялись с десятками народов в единое целое. Рушились, строились и снова сравнивались с землей города волею персидских, греческих, византийских, арабских, турецких правителей, но, как сказочная птица Феникс, возрождались из пепла финикийские поселения, сверкая новым великолепием. Один из важнейших финикийских городов, Арадус, точнее, крепость на его островной части, продолжал играть значительную стратегическую роль вплоть до крестовых походов, хотя постепенно его экономический центр смещался на материковую часть. Поселение на берегу, поскольку находилось напротив острова, называлось Анти-Арадус или Антарадус. Византийцы пытались переименовать его в Константинию, однако крестоносцы вернули ему прежнее название, которое в их устах звучало как Тортоза, а в наш век пришло как Тартус, а остров так и остался Арадусом (или Арвадом). Город Банияс, который при греках назывался Баланея, при византийцах — Левкас, при крестоносцах — Валения, на протяжении сотен лет считался одним из крупнейших экспортеров древесины.
Угарит погиб около 1200 года до н. э., предположительно от землетрясения. В 16 километрах от его руин девять ьеков спустя, на месте поселения Рамита, возник новый город. Его заложил греческий полководец Селевк, с тремя другими греческими военачальниками — Птолемеем, Антигонием и Антипатром — разделивший империю Александра Македонского, и в честь своей матери назвал Лаодикея. Расположенный в удобной гавани, город при греках сделался важным портом, что обеспечило ему бурную, насыщенную событиями историю, знавшую взлеты (римский император Септимий Север (146–211), например, перевел в Лаодикею сирийское архиепископство, до того пребывавшее в Антиохии) и падения, когда в 947 году византийский император Иоанн Цимисхий предал ее огню и мечу. Спустя сто лет францисканцы назовут Лаодикею Ла Лиш, а еще через триста лет она станет известна как Латакия.
Каких бы сверкающих вершин ни достигал в иные исторические времена Левант Благословенный, с уверенностью можно сказать, что они не идут ни в какое сравнение с тем, что мы видим сегодня.
Если отправиться вдоль Средиземного моря от ливанской границы на север, то города, в буквальном смысле выросшие на древних фундаментах, встанут перед нами в своем новом, современном облике.
Сразу за руинами финикийского города Амрита, который был разрушен в III веке до н. э. и от которого остались лишь линии стен, иссеченных морскими ветрами, и две культовые фаллические башни, виднеется остров Арвад. Две с половиной тысячи его жителей до недавнего времени зарабатывали свой хлеб ловлей рыбы и добычей губок, однако сегодня мало кого могут прокормить эти промыслы: рыбы в море становится все меньше, падает спрос на губки. Зато к крепостным стенам, видевшим Александра Великого, Помпея и магистров рыцарских орденов, круглый год стекаются туристы со всех концов света. В Тартусе, забреди они на городской причал, к их услугам расписные моторные лодки, прикрытые зимой от дождя, а все остальное время в году от солнца выгоревшими брезентовыми навесами с блеклой бахромой. Что может быть приятней морской прогулки, особенно в жаркий день, когда голубизну моря слегка рябит легкий, освежающий бриз? Турист переступает через борт, садится на скамью и с ужасом наблюдает, как вслед за ним в лодку забираются еще человек десять-двенадцать местных жителей, до сих пор ожидавших посадки в стороне. Лодка, у причала казавшаяся вполне надежной, в море превращается в совсем утлую лодчонку, а легкий бриз чуть подальше от берега вздымает волны, готовые вот-вот перехлестнуть через едва выглядывающие из воды борта. Отступать некуда, и, сидя в перегруженном сверх всякой меры суденышке, любитель островных достопримечательностей утешается почти символической платой за провоз, которой заманивал его улыбчивый арвадец. Туристу еще невдомек, что, когда после экскурсии он захочет вернуться на берег, цепа за обратный проезд ощутимо возрастет: кто не желает, может оставаться — арвадские гостиницы будут рады предложить им свои услуги.
Если некогда грозный Арадус разделил участь одного из туристских центров, то континентальная его часть, Анти-Арадус, или Тартус, уверенно набирает силу как крупный порт Средиземноморья, с которым по грузообороту в Сирии может состязаться одна Латакия. Всего двадцать пять лет назад, в 1960 году, при содействии чехословацких специалистов началось строительство современного порта Тартус, а сегодня площадь его, измеряемая квадратными километрами, покрыта боксами складов и административными зданиями, усеяна стрелами кранов и вилами автопогрузчиков: по ней снуют сотни трейлеров, грузовиков, тракторов и вагонеток. Пропускная способность порта доведена до 12 миллионов тонн в год, и к причалам, глубина у которых колеблется от 4 до 13 метров, могут подходить сразу сорок судов водоизмещением до 40 тысяч тонн. Расширяются причалы для погрузки фосфатов, сирийская нефть по трубопроводам течет в нефтехранилища порта.
Как и почти повсюду в Сирии, в Тартусе есть объекты, представляющие немалый интерес для туристов. Прежде всего это древнейшая христианская церковь Тартусской богоматери. В 387 году землетрясение разрушило ее, однако алтарь и икона богоматери уцелели. Путеводители утверждают, не приводя, правда, никаких убедительных доказательств или ссылок на источники, будто алтарь был освящен апостолом Петром во время его путешествия из Иерусалима в Антиохию, а икону-де писал святой Лука Евангелист. Церковь окружают развалины фортификаций крестоносцев-тамплиеров.
В 40 километрах к северу от Тартуса, между подковой небольшой бухты, намытой горной речушкой, и угрюмыми лиловыми скалами, самую высокую из которых венчает неприступный средневековый замок Аль-Маркаб, расположился город Банияс. Когда-то это был известный центр морской торговли, важный военно-стратегический пункт, крупный экспортер древесины. Но бухта постепенно заилилась и обмелела, фортификационные сооружения разрушились, а лес беззастенчиво вырубили и вывезли собственные и заморские коммерсанты. К XVII веку город практически прекратил свое существование. «Баланея Страбона, — писал в 1697 году Генри Мондрелл, — которую турки зовут Банеяс… в настоящее время не населена, но ее местоположение свидетельствует о том, что в древние времена это было приятным, судя по развалинам — красиво застроенным, а судя по лежащей перед ней бухтой — удобным и выгодным поселением»[16]. Город тем не менее не умер, напротив, его площадь даже расширилась, он ощетинился трубами тепловой электростанции, крупного цементного завода. В Баниясе построен нефтеперерабатывающий завод мощностью до 6 миллионов тонн в год, и к нефтеналивным причалам, вынесенным далеко в море, сегодня подходят современные танкеры, громадные и сверкающие. словно айсберги.
Однако, несмотря на столь внушительную индустриальную картину, белые кубики баниясских домиков, спрятавшиеся под розовые панамы крыш и забравшиеся в зелень фруктовых садов и огородов, не оставляют ни малейшего сомнения в том, что этот морской городок живет не столько морем, сколько садоводством и огородничеством, по нескольку раз в год снимая урожаи и заваливая прилавки ближних и дальних базаров апельсинами, лимонами, мандаринами, гранатами, абрикосами, персиками, черешней, помидорами, маслинами, инжиром.
Впрочем, не обязательно за фруктами заезжать на базар; все то же самое можно по сходной цене приобрести прямо у шоссе, притормозив перед любым из бесчисленных придорожных торговцев, как правило мальчишек. И только у них вы купите самый экзотический сирийский фрукт — саббару, которую на прилавках базаров искать бесполезно. Как это часто бывает, то, что самое удивительное для иностранцев, для местных жителей — обыденно и заурядно. Ну какой, в самом деле, уважающий себя взрослый возьмется торговать — смешно сказать — кактусовой шишкой?
Саббара зреет долго, медленно набухает на мясистом, похожем на колючую теннисную ракетку листе кактуса-опунции Сперва это только завязь, ярко-зеленый бугорок, потом — худосочный отросток с мягкими пучками колючек. С приходом лета саббара вытягивается, стоит на листьях твердо и прямо, отчего кактусовые рощи по всему побережью напоминают фантастический новогодний лес, украшенный зелеными свечками. По мере того как лето набирает силу и ветер приносит все больше влаги с нагретого моря на берег, саббара округляется, расправляет твердеющие иголки, розовеет. К началу июля вид у нее уже вполне аппетитный, но лучше потерпеть еще неделю-другую, дать кактусу досыта впитать средиземноморского тепла. И тогда плоды его превратятся в ту самую лакомую саббару, какую обожают все сирийцы от мала до велика.
У юных продавцов кактусовых шишек главная тара — объемистый таз с колотым льдом. На льду охлаждаются спелые, желтовато-розовые саббары. Колючки у зрелого плода острые, ломкие, и брать их лучше в перчатках, но какой мальчишка станет осторожничать? К восьми годам у профессионального «саббарщика» за плечами уже несколько сезонов, и работает он с показной небрежностью голыми руками; лихо выхватывает из кучи облюбованную покупателем саббару, молниеносным движением ножа делает на ней крестообразный надрез — и вот уже шкурка отлетела в коробку для мусора, а на ладошке остался плод цвета спелой хурмы.
Moжно съесть саббару тут же, можно взять домой на десерт к обеду. Наблюдаю, как лакомится ею настоящий гурман. Он подсаживается к продавцу на перевернутый ящик, выбирает плод. Пока не спеша, смакуя, ест его, присматривает другой. Потом третий, четвертый. Продавец в таком случае кожуру не выбрасывает, а аккуратно кладет ее одну рядом с другой. Когда клиент насытится, по числу шкурок ему будет предъявлен счет. А насыщение порой наступает не скоро — некоторые любители умудряются съесть за один прием до двух десятков саббар размером со средний лимон. Непосвященному трудно представить, как возможно одному человеку поглотить столько фруктов. Но недоумение исчезает, стоит самому попробовать кактусовую шишку: по вкусу спелая саббара напоминает одновременно папайю, корнишон и антоновское яблоко.
Следующий за Баниясом и последний крупный сирийский город на побережье у границы с Турцией — Лaтакия. В нее въезжаешь через площадь, на которой красуется величественный, розового мрамора тетрапилон — римская триумфальная арка на четырех колоннах эпохи императора Септимия Севера. Торжественность его словно предупреждает входящего, что он ступает на землю, знавшую и босые ступни рабов, и деревянные ободья боевых колесниц, и копыта янычарской конницы.
Ощущение древности бежит с тобой по шоссе еще несколько километров, а потом незаметно рассеивается, испугавшись фасадов современных особняков, лакового сияния автомобилей и флотилии могучих теплоходов, стоящих на рейде крупнейшего порта Сирии. Латакию и Тартус иногда образно называют «сирийскими легкими», подразумевая, что и вдох — ее импорт, и выдох — ее экспорт страна делает прежде всего через эти два портовых города. Причалы Латакии, питаемые артериями железных дорог, автострад и воздушных линий, ежегодно пропускают до полутора миллионов тонн грузов. Объемы морских перевозок неуклонно растут, предъявляя к портам все новые требования. Кроме того, немало дополнительных причалов, оборудования и складов потребуется для национального рыболовного флота: вопрос развития рыболовной промышленности уже ставился на повестку дня, ведь Сирия вылавливает в Средиземном море всего-навсего 1000 тонн рыбы в год — ничто по сравнению с 750 тысячами тонн Италии, 93 тысячами тонн Греции и 40 тысячами тонн Франции. За помощью в расширении порта Латакии сирийское правительство обратилось к Советскому Союзу. Советскими экспертами уже составлен проект второй очереди расширения, а по первой очереди полным ходом идут работы: строятся новые причалы, насыпаются молы, модернизируются доки и портовое оборудование — закладывается фундамент большого латакийского будущего.
Нынешняя Латакия — не только центр одноименного мухафаза (губернаторства), но и город, который по плотности населения (183 человека на квадратный километр!) вдвое обогнал Дамаск. Не только крупный экономический центр, но и город науки и культуры. Пять факультетов латакийского университета «Тишрин» ежегодно выпускают десятки дипломированных инженеров, агрономов, биологов, историков, филологов. В университетских стенах ведется как учебная, так и исследовательская работа, и в небольших пока учебных лабораториях преподаватели и студенты видят прообраз будущих сирийских НИИ, которые уже начинают появляться, несмотря на финансовые трудности и кадровый голод.
Один из перспективных центров развивающейся науки находится недалеко от «Лазурного берега» — это Центр морских исследований, занимающий многоэтажное здание в форме ступенчатой пирамиды из стекла и бетона. Он построен более десяти лет назад, но до сих пор почти бездействует все из-за той же нехватки квалифицированных кадров. Это печально вдвойне: и само по себе, и потому, что одной из задач Центра предполагалась охрана моря, которое надо уже не просто охранять, а спасать.
Французский ученый-исследователь Жак-Ив Кусто назвал Средиземное море «умирающим» и имел в виду море не только у берегов Франции и Италии, но и у побережий стран Северной Африки и Ближнего Востока — то самое благословенное Левантинское море. Близ крупных портовых городов Сирии в глаза сразу бросается один из самых пугающих симптомов «умирания»: бухты, переливающиеся радугой нефтяных разводов, и комья мазута на прибрежной гальке, волнами сбитые из этих разводов, как сбивают масло из молока. На островках очень мало птиц, исчезли знаменитые средиземноморские устрицы, а в коралловых отмелях под Латакией уже не найти пи одного живого коралла — эти чудесные полипы-затворники, превращающие дно моря в подводный сад и дающие корм рыбе, стали первой жертвой загрязнения моря. Бывшие подводные сады теперь — острые известковые колючки, убежище еще более колючих морских ежей и проклятие купальщиков. Естественно, поредело и рыбье царство. Опускаясь с маской в различных бухтах и поддаваясь все тому же «сравнительному комплексу» («у нас — у них»), я с грустью констатировал, что наши не слишком уж богатые рыбой прибрежные воды Кавказа и Крыма — садок по сравнению с сирийским Средиземноморьем. Только к северу, подальше от больших городов и промышленности, под водой можно встретить и приличных размеров рыбину, и краба, и морскую звезду.
Скудость средиземноморской фауны не должна вызывать удивление. В Сирии идет индустриализация, современная технология требует и современной обработки промышленных отходов — а в очистные сооружения неохотно вкладывают средства, увы, не только развивающиеся страны, но и державы с высокоразвитой экономикой. Тем не менее, если удивляться загрязнению близ промышленных объектов и не приходится, то бороться с ним можно и должно. В центральной сирийской печати все чаще появляются материалы и репортажи, проникнутые острым беспокойством за сохранность окружающей среды, и прежде всего за ценнейшее государственное достояние — сирийское морское побережье, в загрязнение которого вносят свою «лепту» не только разнообразные сухогрузы, баржи и танкеры, но и нефтеперерабатывающий завод в Баниясском порту, и трубы ТЭС, коптящие небо в сотне метров от берега. Один только Тартусский цементный завод, стоящий на самом берегу моря, выбрасывает в воздух, по свидетельству газеты «Сирия таймс», от 20 до 25 тонн пыли ежесуточно.
И все же сам факт существования Центра морских исследований, и тревожные статьи в прессе, и забота сирийцев, с которыми мне доводилось встречаться за три года работы в Сирии, о природе своей страны вселяют некоторый оптимизм и надежду на то, что «умирающее» море оживет. Оно ведь живучее, это море, раз живо до сих пор.
Море еще живо, и, если отъехать немного от города, оно подарит свою бескрайнюю, волнующую и манящую красоту. Любителей купания на сирийском Средиземно-морском побережье, особенно на севере, ждет ласковая, теплая, хрустально-синяя вода, в которой можно плескаться, не вылезая, часами. Те, кого увлекает подводный мир, надев маску и ласты, могут повстречать на дне среди камней текучего, как ртуть, осьминога или похожего на жирную, мохнатую гусеницу трепанга, подстрелить десяток-другой рыбешек, погоняться за проворным желтоватым крабом-забиякой. Для разнообразия можно отъехать на пресноводное озеро, скажем на озеро Джаузия в 15 минутах езды от Латакии, и в тени оливковых деревьев поудить зеркальных карпов. А потом опять вернуться на пляж, искупаться и снова растянуться на белоснежном, пропитавшемся солнцем песке, терпеливо добывая вожделенный южный загар.
Но даже на самом лучшем пляже загорать целый день напролет — занятие утомительное. К полудню все насыщаются солнцем и морем, удаляются на обед и непременную сиесту, а к вечеру, едва разольется над горизонтом бледно-розовый закат, выходят за другой, не менее важной, чем первая, половиной курортных радостей на корниш.
Корниш — это набережная, которая, как правило, является и главной (а зачастую и единственной) улицей любого арабского курортного местечка, пустынная, как пересохший хурджин, утром и, как восточный базар, оживленная после захода солнца. Та же картина и в Латакии. Заполнив Латакийский корниш от края и до края, отдыхающие самонадеянно мнят себя его хозяевами. Но они заблуждаются. Истинные хозяева корниша — торговцы, ибо не успеет приезжий ступить на вечернюю набережную, как оказывается в радушном и плотном кольце коммерсантов различных возрастов и рангов, наконец-то дождавшихся своего часа. Мальчишки лет восьми-девяти, босоногие и чумазые, насильно впихивают вам в руку или бросают в карман, ежели таковой в курортном вашем ансамбле имеется, жевательную резинку. Подростки вполголоса, словно заклинание, произносят названия контрабандных сигарет. Контрабандисты повзрослее и понахальнее открывают свои бездонные чемоданы прямо на тротуарах и торгуют, постоянно озираясь, готовые при первом признаке опасности раствориться в толпе: с полицией шутки плохи, против контрабанды в Сирии сейчас ведется серьезная борьба. Сияют ярко освещенные тележки с игрушками, надувными мячами и сладостями. Источают дразнящие ароматы лотки с печеной кукурузой, призывно булькают котлы, в которых варятся большие и нежные, как пастила, коричневые бобы. Манят, сыпя в темноту озорными искрами, шишкебабные мангалы[17].
На этой первой партии мелких торговцев нейтрализуются покупательные способности большей части отдыхающих. Для тех, кто не поддается мелким соблазнам, заготовлены искушения покрупнее. Для них разверзли стеклянные пасти дверей многочисленные казино, которые арабы произносят как «казино». Казино эти ни малейшего отношения к азартным играм не имеют, зато сулят неземные удовольствия ценителям восточных танцев.
Допустим, и этот искус обойден. Проявивший верх самообладания отдыхающий благополучно вернется с корниша к себе в гостиницу. То ли от жаркого вечера, то ли от сознания собственной стойкости ощутит духоту, распахнет окно; в номер тотчас с потоком свежего воздуха ворвется ночной курорт, сверкающий, праздничный, звенящий тысячами мелодий и голосов. Ворвется и примется дразнить «стойкого из стойких», зазывать, уговаривать, льстить ему, победителю корниша, до тех пор, пока победитель не хлопнет дверью и не выбежит на улицу — отпраздновать свою «победу» в каком-нибудь маленьком уютном кафе на бесконечной гирлянде корниша, которая переплела пестрой веселой лентой все, кажется, Средиземноморское побережье Сирии.
Глава 3
Удивительные донумы
Теперь, когда мы, читатель, взглянули на историю столицы Сирии и совершили прогулку по сирийскому Средиземноморью, настала пора познакомиться с географией н природой всей страны. Но главу эту, задуманную как рассказ о природе и географии Сирии, мы тем не менее начнем с политики. Ибо, прежде чем приступить к разговору о Сирии, необходимо условиться, что под названием «Сирия» подразумевать, то есть, как это принято, договоримся о терминах.
Сирия, одна из древнейших стран мира, под разными названиями упоминаемая в самых ранних письменных источниках, всегда и с коммерческой, и с военной точки зрения имела исключительно выгодное географическое положение. Караванные пути, связывающие Южную Европу и Северную Африку, Индию и Аравию, густой сеткой покрывали карту Сирии, пересекались в щедрой зелени оазисов, которые быстро развивались в ключевые города: Дамаск, Сур (Тир), Халеб (Алеппо), Тадмор (Пальмира), Хомс, Хама… В Сирии имелись плодородные рачнины — рай для земледельцев и скотоводов, и побережье с удобными морскими бухтами, и богатые рыбой реки и озера, и горные хребты, идеальные для создания крепостей и фортов. Горы и равнины были покрыты лесами, изобилующими животными; мягкий, теплый климат позволял выращивать самые изысканные фрукты. Стоит ли удивляться, что на протяжении всей истории Сирии к ее землям устремлялись народы со всего света: в древности — различные племена кочевников, греки, римляне, византийцы, персы; в средние века — крестоносцы, монголы, турки; в наш бурный двадцатый век — международный империализм в лице англичан, французов, американцев, израильтян…
Соответственно кроилась и перекраивалась территория Сирии, сужались и расширялись ее границы. Наиболее постоянными — более 400 лет — были границы Шама, как называлась Сирия в период турецкого ига, куда входили также Ливан, Палестина и Иордания.
С поражением Турции в первой мировой войне за передел Сирии принялись страны-победительницы, главным образом Англия и Франция.
Западную часть, включавшую Ливан, район Латакии и так называемый Александреттский санджак — округ портового города Александретта (нынешний Искандерун), взяли себе французы; англичане прибрали к рукам юг страны и Палестину и лишь восточную зону с ее малоосвоенными пустынями передали законным хозяевам — арабам, да и то чисто формально, дав власть своему ставленнику эмиру Фейсалу. Затем, после основательной грызни, Англия отдала Франции свои сирийские владения, в обмен на что французское правительство признало право Великобритании на оккупацию Палестины и Ирака. «Непристроенными» оставались земли эмира Фейсала, и в 1920 году путем политических интриг французы и их получили под свой мандат.
В сентябре того же года французские оккупационные власти издали декрет, провозгласивший «христианский Великий Ливан», в состав которого помимо горного Ливана, и при турках пользовавшегося определенной автономией. включили округа Бейрут, Триполи, Сур, Сайду, а также плодородную межгорную долину Бекаа. Тогда же в районе Латакии было образовано «государство алавитов»[18]; позднее мандатные власти щедрой рукой предоставили «автономию» округам Дамаск и Халеб, Александреттскому санджаку, а год спустя образовали еще «государство Джебель эд-Друз».
Но и на этом «закройщики» из Европы не остановились: составили из «автономных» Дамаска и Халеба и «государства алавитов» так называемую Сирийскую федерацию, а 5 декабря 1924 года французский верховный комиссар генерал Вейган объединил Дамаск и Халеб в одно государство, которое назвал Сирией. Таким образом, страна теперь оказалась поделенной на четыре части: Сирию, Александретту, «государство алавитов» и «государство Джебель эд-Друз». Однако и этим не кончилось. В 1936 году два последних «государства» были включены в собственно Сирию, а Александреттский санджак — опять же с благословения Лиги наций — три года спустя передан Турции.
С уходом оккупационных войск в 1946 году Сирия, теперь уже республика, казалось, наконец обрела твердые границы, однако в результате агрессии, поддержанной империализмом США и Западной Европы, Израиль в 1967 году оккупировал часть сирийской провинции Кунейтра и Голанские высоты. Сирийская Арабская Республика с полным правом отказывается признавать притязания Израиля и решительно требует освобождения захваченных территорий.
Сегодняшняя Сирийская Арабская Республика — это суверенное государство, расположенное между 32°43′ и 37°20′ северной широты и 35°43′ и 42°25′ восточной долготы. На севере САР имеет границу с Турцией протяженностью 845 километров, на востоке — с Ираком — 596 километров, на юге — с Иорданией — 356 километров, а на юго-западе — границу длиной 74 километра с Израилем и 359 километров — с Ливаном. Береговая северо-западная линия, омываемая Средиземным морем, тянется на 183 километра[19].
Фактическая площадь современной Сирии, включая незаконно оккупированные Израилем территории, составляет 185 179,17 квадратных километра, или, в переводе на официально принятую в стране единицу площади, 20 350 000 донумов[20]. Относительно небольшая по сравнению с некоторыми азиатскими и африканскими соседями, Сирия сконцентрировала на своих донумах столько удивительного многообразия, сколько не встретишь даже в более обширных странах.
Сирию принято условно подразделять на четыре природно-климатические зоны. Прибрежная, западная зона заключена между Средиземным морем и хребтом Ансария, который на севере переходит в турецкие горы Акра, а на юге — в горный массив Ливан.
Те же Ливанские горы образуют западную границу другой зоны, включающей их самих, хребет Антиливан и пролегающую между ними низменность. Эта низменность — так называемый Сирийский грабен, крупнейший в мире по протяженности разлом в земной коре, который простирается от Юго-Восточной Африки через Красное море к Турции. На территории Сирии грабен подразделяют на долину Бекаа и низменность Эль-Габ, когда-то заболоченную, а сегодня — одну из самых плодородных в республике.
Третья зона — внутренние районы Центральной Сирии, равнины и низменности с отдельными горными массивами. Сюда входят богатые, цветущие равнины Дамаска, Хомса, Халеба, Хасеке, Деръа — житницы Сирии, дающие пшеницу, ячмень, хлопок, сахарную свеклу, бобовые. В период жатвы эти равнины похожи на наши поля накануне уборки: те же солнечно-желтые просторы, теплый, усталый ветер, разгоняющий пыль за машинами и шуршащий щеточками спелых хлебных колосьев… Сходство еще больше усиливает вышедшая на поля советская техника: трактора, уборочные комбайны, юркие зеленые «уазики».
И наконец, четвертую, юго-восточную зону образует Сирийская пустыня, сухое и почти ровное плато, лежащее над уровнем моря на высоте 500–800 метров.
В каждой зоне свой, особый климат. Если на море в январе в погожий день вполне реально искупаться и даже позагорать, то в этот же день в горах Антиливана может выпасть метровый снег. Низменность Эль-Габ, допустим, будут хлестать почти тропические ливни, а совсем рядом, по восточную сторону гор, в центральной зоне, феллахи, теряя последнюю надежду, станут молить Аллаха выжать на пересохшую землю хотя бы маленькое облачко: засуха — или 150 миллиметров осадков в год (что почти одно и то же) — для Сирии, увы, не редкость. Летом в Сирийской пустыне, как в тех самых «песчаных степях аравийской земли», можно весь день изнывать от жары, а ночью, если одеяло легкомысленно оставлено дома, выбивать зубами дробь — суточные перепады температур, случается, доходят до 25 градусов. Чувствительна и разница летних и зимних температур. Например, в 1983 году максимальная температура была зарегистрирована 11 июля в Абу-Кемале па востоке страны (плюс 44,6 градуса в тени), а 27 января того же года в горном поселке Сергайя в 60 километрах от Дамаска температура упала до рекордного минуса — 18,5 градуса.
Соответственно разнятся и виды почв: от плодородных средиземноморских красноземов до загипсованных суглинков и песчаников пустынь, где земледелие без ирригации невозможно.
При такой широте климатического и геологического диапазонов, какими располагает Сирия, стоит ли удивляться разнообразию ее растительного мира! В Сирии, по мнению специалистов, при правильном уходе может произрастать практически все.
На довольно узкой — от 20 до 30 километров — полосе приморской низменности каждый незастроенный донум земли чем-то засеян, засажен и дает по нескольку урожаев в год. Это и всевозможные цитрусовые, и злаки — пшеница и кукуруза, и овощи; это и инжир, виноградники, оливы — в древности, благодаря своей устойчивости к засухе, главные фруктовые культуры Сирии.
Заговорив о фруктах, нельзя не сказать, что сирийский фруктовый базар летом — одно из самых пестрых и радующих глаз зрелищ. Еще в апреле, с последними весенними дождями, он вспыхивает ошеломляющими красками, не гаснущими до глубокой осени. На протяжении всего этого сезона рыночные прилавки ввергают покупателя в растерянность богатством выбора.
Кучами, внавалку лежат тугие оранжевые апельсины. «Юсеф-эффенди» — так арабы называют мандарины — крутобокие и внушительные, как восточные вельможи, кожура ноздреватая и благоухающая, от мякоти отделяется при легком прикосновении. А вот с нанарджа, огромного, весом до килограмма, желтого плода, бугристую кожуру можно срезать только ножом — кстати, она одна и идет впрок: ее сушат, измельчают и добавляют в соки, варенье и кондитерские изделия, горькую же мякоть обычно выбрасывают.
Арбузы, полосатые круглые и одноцветные продолговатые, напоминающие перезрелые кабачки, вместе с небольшими душистыми дынями вываливают на улицы грузовиками. Пока вся дынно-арбузная гора не будет раскуплена, продавец поселяется возле нее. Простенький тент, два угла которого привязаны к колышкам, а два — придавлены арбузами, допотопные ржавые весы да неизменный медный чайник с примусом — вот и готова «фруктовая палатка», открытая круглосуточно.
С замиранием сердца проходишь мимо лотков с клубникой: кажется, тяжелые, налитые ягоды вот-вот взорвутся, брызнут во все стороны алым соком. Пол навесами в фанерных ящиках — каждый плод в отдельной бумажной розеточке — спокойно и уверенно ждут своих покупателей бархатные румяные персики и сочные груши, проминающиеся от одного взгляда. В бочонках и больших картонных коробках оливы на любой вкус — и соленые, и маринованные, и только что сорванные.
Олива продолжает широко культивироваться в Сирии; в 1983 году в стране насчитывалось около 23 миллионов оливковых деревьев, из которых значительная часть растет в Средиземноморье. Ежегодный урожай оливок составляет почти полмиллиона тонн, тем не менее оливковые плантации все расширяют: требуя мало, оливковое дерево воздает сторицей. Для всех сирийцев олива — неизменный ингредиент многих блюд, а для бедняков — еще и важнейший продукт питания, богатый жирами, углеводами и витаминами. Оливковое масло, обладающее способностью храниться весьма долго, употребляется в пищу, используется для приготовления лекарств, мазей и благовоний; там, где нет электричества, им заправляют фитильные лампы. Мякоть отжатых олив идет на корм скоту, а давленые сушеные косточки — превосходное топливо. Издревле оливе приписывали магические свойства, использовали в культовых обрядах. Например, принято было оливковым маслом мазать брови умирающему. На оливу немало ссылок в библейских источниках. В Библии растения предлагают маслине царствовать над ними (Кн. судей, 9,8). А голубь Ноя вернулся в ковчег «со свежим масличным листом» в клюве (Быт., 8,11). Оливковая ветвь сделалась символом мира и счастья. Когда сирийцы слышат эту легенду, они вздыхают и говорят: «Эх, если бы каждая ветка оливы приносила хотя бы один день мира и счастья…»
Спускающиеся к Средиземному морю склоны хребта Ансария — севернее от Латакии густо, южнее реже — поросли пушистой халебской сосной, вечнозеленым кустарниковым дубом, можжевельником, буком, тутовником. Тех, кто окажется в сосняке осенью или весной, ждет сюрприз: между деревьев, на усыпанной хвоей влажной теплой почве, он увидит блестящие желто-шоколадные шляпки. Это самые настоящие маслята — так же хорошо нам знакомые, как и розоватые рыжики, которые пристроились рядом, под лапами сирийских сосен. Грибов в сезон вырастает великое множество, к ним вполне применимо выражение «хоть косой коси», однако сирийцы почему-то к такому богатству совершенно равнодушны, по грибы в лес не ходят и в то, что они пригодны в пищу, верить отказываются. Зато обожают другие грибы, которые к ним на стол попадают из… пустыни.
Пустынные грибы, которые в Сирии называют «кямма», не что иное, как трюфели, в ресторанах Европы стоящие баснословно дорого. Кямма и в Сирии недешевы, поскольку отыскать их в пустыне — дело весьма сложное: в отличие от других грибов они не поднимают над поверхностью шляпки, ибо таковой не имеют. Кямма и не похож на гриб: это буроватый, напоминающий картофель клубень, который растет и зреет под землей на глубине 10–15 сантиметров. Над созревшей кяммой на поверхности вспучивается небольшой бугорок, часто почти незаметный, но бедуины его находят. Для многих бедуиног’ сбор кяммы — важный промысел, и в сезон, вооружившись серповидным ножом, они выходят в пустыню целыми семьями и за неделю набирают по нескольку мешков трюфелей. Перед приготовлением кямму надо очистить от кожуры ножом, тщательно промыть все трещины, чтобы не оставить песчинок, после чего гриб можно жарить, варить, солить, мариновать — сирийский трюфель великолепен во всех видах. Хотя, на вкус автора, и уступает грибам, выросшим в наших лиственных или хвойных лесах.
К сожалению, чем дальше на юг от Латакии, откуда в свое время древесина вывозилась даже в другие страны, тем больше леса редеют. На протяжении многих лет хищнически вырубаемые колонизаторами, которых будущее Сирии нимало не заботило, лесные массивы превращались в рощи, рощи — в рощицы, а те и вовсе таяли, оставляя голые, едва прикрытые кое-где чахлой травой склоны. Так, например, выглядят сегодня горы в окрестностях Дамаска; античные авторы утверждали, что путь из Дамаска в Пальмиру (около 250 километров) можно было проделать, не выходя из тени деревьев, — поверить в это теперь, двигаясь тем же маршрутом, но уже по совершенно пустынной местности под палящим солнцем, крайне трудно.
Однако сирийцы полны решимости восстановить лесные богатства страны и предпринимают в этом направлении деятельные шаги. Среди ранних постановлений САР, принятых вскоре после получения независимости, был декрет № 18 от 4 февраля 1953 года, по которому каждый последний четверг года объявлялся Ид аль-Шаджера (Праздником дерева). В тот далекий день на различных участках страны люди высадили 75 тысяч деревьев — и это было только начало. Год от года посадки увеличивались, с 1960 года их стали включать в план пятилетки, а в 1977 году была учреждена Высшая комиссия по лесонасаждениям. Результаты не замедлили сказаться; в 80-х годах ежегодно высаживалось не менее 22–25 миллионов деревьев, большей частью хвойных, и к 1983 году площадь лесных посадок составила более 5 миллионов донумов, или около полумиллиона гектаров! Тридцать лесопитомников обеспечивают саженцами праздники дерева, в которых участвуют представители предприятий и учреждений, высокопоставленные руководители и отряды детских и молодежных организаций. Плоды такого уважительного отношения к дереву уже видны: приживаются саженцы на склонах горы Касъюн в Дамаске, пустили корни молодые сосенки перед въездом в Хомс, радующая глаз зелень поднимается вдоль многих сирийских дорог, вокруг городов, поселков, сельскохозяйственных угодий.
Там, где подрастают деревья, появляется жизнь: приходят зайцы, лисы, вьют гнезда лесные птицы, роют норы забавные ушастые ежи.
Кроме названных животных здесь можно встретить шакала, изредка волка, если очень повезет — степную рысь (каракала) или гиену. В горах на севере, говорит, еще встречаются горные козлы. В пустынях помимо типичных для такой местности грызунов, змей и насекомых попадаются небольшие желтые вараны, которые весной вылезают из-под земли погреться на солнышке и исчезают в своих норах при малейшей опасности. От обитателей степных районов и пустынь — хорошо переносящих безводье газелей, антилоп, онагров — осталось одно воспоминание. Что уже неплохо, ибо от многих животных, которыми раньше была богата Сирия, не сохранилось и воспоминаний. Мало кто слышал, что вплоть до новой эры в низменности Эль-Габ близ Идлиба водилось множество слонов и что именно туда карфагенский полководец Ганнибал ездил отлавливать боевых слонов для своего войска. Львов из Сирии высоко пенили за свирепый нрав римские патриции, выписывавшие в империю диких зверей для гладиаторских боев. Водились львы в Сирии и во времена крестовых походов, после которых изображение гривастого хищника вошло в геральдику многих европейских рыцарей. Бродили по степным равнинам Сирии тогда и леопарды.
Да что уходить столь глубоко в историю. Еще не так давно, в начале нашего столетия, в Сирийской пустыне и Трансиордании водились страусы. А в конце прошлого века британский дипломат и исследователь Ричард Бертон писал о медведях, которые в горах Антиливана по ночам наводили страх на местное население и разоряли посевы «ечевицы. Бертон в 1870 году сам видел шкуры убитых крестьянами медведя-самца и медвежонка. Крестьяне рассказывали Бертону, что подразделяют медведей на два вида: «акиш» (вегетарианцы) и «ляххам» (мясоеды). По их мнению, медведи залегают в спячку на период «марба’нийя» (наступающий после зимнего солнцестояния и длящийся сорок дней) и охотиться на них лучше всего в начале сентября, когда они выходят лакомиться спелым виноградом. Заинтригованный рассказами очевидцев, Бертон решил лично принять участие в медвежьей охоте в горах Антиливана. «Почти на каждой тропе мы находили отпечатки, напоминающие большой человеческий след, и лежки животных. Одного медведя, крупного самца, мы подняли и даже сделали по нему несколько выстрелов, однако он скрылся в пещере. После этого мы пытались поохотиться на куропаток, но они, похоже, умели бегать быстрее нас»[21].
То, что в Сирии всего сто лет назад водились медведи, сегодняшним сирийцам кажется совершенно неправдоподобным. Что же касается куропаток, то они встречаются и в наши дни, хотя и далеко не в том количестве, как прежде, когда охота на них являлась любимым спортом всех тех, от мала до велика, кто имел лук со стрелами или ружье. Им, своим предкам, в весьма значительной мере сирийцы «обязаны» теперешней скудостью дичи. Последующим поколениям, впрочем, вовсе ничего не останется, если охота и дальше будет вестись по принципу «бей все живое». Я сам люблю охоту, и потому мне особенно больно было видеть, например, как цепь «охотников» прочесывала зеленый весенний луг под Эс-Сувейдой на юге Сирии и палила во всякую взлетающую птаху — будь то перепелка, жаворонок или воробей. Уток и гусей на озерах ловят в сети и забивают палками. Феллахов трудно упрекнуть в браконьерстве: точно так же поступали их деды и прадеды. Однако сегодня к природе, израненной огульным наступлением до зубов вооруженного человека, пора относиться по-новому. Важно отметить, однако, что в сирийской прессе все чаше появляются статьи, проникнутые тревогой за животный и растительный мир страны и призывающие к охране окружающей среды.
Призывы не остаются без внимания. С каждым годом ширится уже упомянутая программа лесонасаждений. С 1978 по 1982 год правительственным указом по всей территории Сирии была запрещена охота, и запрет в ближайшее время предполагается возобновить. Создана организация по охране окружающей среды, которая добивается, чтобы предприятия, производящие загрязняющие природу отходы, такие, как Хомский нефтеперерабатывающий завод, завод азотных удобрений на озере Каттына близ Хомса, цементный завод на побережье под Тартусом, приобретали современные очистные сооружения, эффективные дымоуловители, устраивали надежные хранилища для отходов, устанавливали системы биологической и химической очистки сточных вод — во имя спасения вод чистых, еще не загрязненных, которые для страны означают жизнь.
А водоемов в Сирии, вопреки ее «пустынной» репутации, немало. Это водохранилище Эль-Асад на Евфрате площадью 604 квадратных километра; соленое озеро Эль-Джаббуль под Халебом с водным зеркалом до 239 квадратных километров; озеро Каттына — по мнению ряда ученых, искусственного происхождения, одно из древнейших водохранилищ на земле; пересыхающее озеро Атейбе под Дамаском; хрустально-прозрачное озеро Хатуние у восточных границ и темноводное Мзариб — на юге; водохранилище Растан на Эль-Аси (Оронте); множество мелких озер и прудов, используемых для разведения рыбы.
По территории Сирии протекают 16 рек с притоками, общая протяженность которых тоже складывается в цифру, способную вызвать удивление: 2126 километров! Даже в самые засушливые месяцы (июль и август) они несут в среднем 1200 кубометров воды в секунду.
Назовем главные из них. Эта Барада — не самая крупная, но достойная того, чтобы быть названной первой. Именно благодаря ей возник и сделался столицей государства город Дамаск — сердце Сирии.
Евфрат, или, как его называют арабы, Эль-Фурат, — главная водная артерия Сирии, на территории этой страны имеющая протяженность 600 километров. Евфрат дает республике и воду, и хлеб, и электроэнергию, с Евфратом у государства связаны многие планы и перспективы — но об этом отдельный рассказ.
Вторая по величине река Сирии (325 километров на ее территории) — Эль-Аси, которая берет начало в горах Баальбек в Ливане, бежит меж гор по ею самой намытой плодородной долине на север через Сирийский грабен и впадает в Средиземное море на территории Турции.
Как и почти все, с чем соприкасаешься в Сирии, Оронт имеет древнейшую историю и не одно название. Римский географ Страбон писал, что прежде река называлась Тифон (в греческой мифологии — гигантский огнедышащий змей) и в Оронт была переименована в честь человека, построившего через нее первый мост. Арабы назвали реку Эль-Аси, не отменяя, впрочем, старого названия: на сирийских географических картах обычно пишут «Эль-Аси», а следом в скобках «Оронт» или наоборот. «Эль-Аси» по-арабски означает «мятежник», чему сирийцы дают три объяснения.
Согласно первому, наиболее распространенному, «мятежность» Оронта проявляется в том, что, в отличие от других сирийских рек, он течет не на юг, а на север и нигде не поворачивается к священной Каабе. По другой версии, Оронт называли мятежным за бурный нрав, стремительное, с завихрениями и водоворотами течение в верховье и ближе к устью, печально известному в прошлом рыбакам и мореплавателям, входившим в Оронт с залива Антакья.
Третье «обвинение в мятежности» Оронгу основано на якобы нежелании реки делиться своей водой с человеком, что в целом справедливо: Оронт течет в довольно глубоком каньоне и использовать его для орошения непросто. До появления электронасосов жителям долины Оронта приходилось брать воду для орошения земель только с помощью норий.
Нория — древнейшее и остроумнейшее ирригационное сооружение, водоподъемное колесо, которое приводится в движение течением. Оно стоит вертикально, лопасти по его окружности выполнены в форме лотков, которые при вращении колеса черпают воду, а в верхней точке выливают ее в отводящий желоб, откуда она под уклон бежит на поля, к домам, баням, фонтанам. Вот, казалось бы, и все — однако, когда узнаешь, что нории изобретены не менее 5 тысяч лет назад, хочется склонить голову перед гением неизвестных инженеров древности.
Остатки норий обнаружены в Египте — там они называются сакии — неподалеку от Александрии, их возраст определен в 4,5 тысячи лет. В Месопотамии были найдены еще более древние свидетельства существования там норий: клинописные таблички с контрактами на их аренду. В Каирском музее есть фрески римской эпохи, где изображены водяные колеса и другие водоподъемные механизмы. На территории Советского Союза, в Средней Азии, также известны нории: большое 12-мегровое колесо обеспечивало водой знаменитую обсерваторию Улугбека под Самаркандом. Нории диаметром по 4–5 метров черпают воду из канала Бозсу между Ташкентом и Чирчиком, позволяя узбекским земледельцам за ночь орошать по (3–7 соток земли; водоподъемные колеса стоят в Зеравшане и под Хивой. А родиной норий, где они были впервые построены и откуда потом распространились по другим странам, многие исследователи считают сирийский город Хаму на реке Оронт, древностью соперничающий с Дамаском.
Хаму так и называют в Сирии: город норий. Первый же мост через Оронт, который пересекаешь в Хаме, открывает вид на огромное колесо, напоминающее «чертово» из парка отдыха — с той, правда, разницей, что вместо пестрых кабинок на нории закреплены черно-коричневые от возраста и сырости деревянные лотки, а вместо цветных огоньков обод ее окутывают искрящиеся брызги и струи, сливающиеся на солнце в ослепительный ореол. Но еще до того, как увидишь норию, слышишь ее песню: монотонный, протяжный скрип трущихся деревянных деталей, который, кажется, проникает сквозь все — здания, деревья, — наполняет воздух. Однако нория у центральной площади на шоссе Дамаск — Халеб не самая большая.
Наиболее крупное колесо стоит неподалеку, в нескольких сотнях метров вниз по Оронту. Как и все другие нории, оно имеет собственное название: Мухаммадия. Построена в XIV веке, диаметр — 21 метр, высота опорной стены еще больше. Оттуда, с самого ее верха, бесшабашные мальчишки под испуганное оханье зрителей совершают головокружительные прыжки в почти неподвижную прохладную глубину подколесного омута.
Другие нории в Хаме не столь велики, и не все они функционируют: ремонт водоподъемного колеса сложен и дорог, далеко не любое дерево годится на изготовление снашивающихся частей. Обод, к примеру, как считает потомственный хранитель норий в Хаме Абдель Гани Абу-Хусейн, следует делать только из шелковицы или ореха, а трущиеся детали — из абрикоса. Однако муниципалитет принимает все возможные меры к тому, чтобы восстановить неисправные колеса, каждое из которых, безусловно, интереснейший памятник старины. Это уникальная нория в районе Шейх-Мохиддин, объединяющая одновременно и водоподъемник, и мельницу; нория Ма’амурия неподалеку от центра города, колесо которой весит 200 тонн, а почти пятиметровая ось — 5 тонн; Хусамия и ад-Дахше, снабжавшие водой старый город; ад-Ддура и другие вдоль русла Оронта, подающие воду в частные сады. В самой Хаме сейчас 18 колес, а по всему губернаторству Хама их насчитывается 72. Хотя в 1935 году, по воспоминаниям Абу-Хусейна, норий было не менее 120 штук.
Норки входят в число главных достопримечательностей Сирии, но взглянуть на них в Хаму съезжаются не только туристы, но и специалисты по ирригации. Например, Организация ООН по вопросам продовольствия и сельского хозяйства (FAO) рассматривает проект создания норий в Шри-Ланке, Таиланде: беднейшим крестьянам простые в изготовлении и экономичные нории могут оказать существенную поддержку.
Если лежащие близ рек или ручьев участки земли можно оросить посредством норий, то необъятные просторы Сирийской пустыни требуют современных ирригационных сооружений, комплексного использования всех водных ресурсов страны. Схема такого использования разрабатывается сейчас с помощью советских гидрологов. Задача для Сирии архиважная, ибо Сирийская пустыня занимает почти 60 процентов территории страны и, хотя ежегодные осадки в среднем не превышают там 220 миллиметров, обеспечивает кормами две трети поголовья овец. Сирийская пустыня по-арабски называется Бадият Шам, что можно перевести как «степь Шама». Потенциал ее огромен, единственное, чего ей не хватает, это воды. Весной, когда увлажненную дождями почву пригревает пока еще нежное солнце, с донумами Бадият Шам происходит чудо, сравнимое разве что с весенним пробуждением тундры. Земля покрывается малахитовым травяным ковром, зацветают колючие кустарники, распускаются полевые маки, незабудки, ирисы… Увы, пора цветения длится недолго. Прекращаются дожди, солнце, оставив нежности, набрасывается на землю со всей обжигающей яростью, и Бадият Шам обретает сблик того, чем ее принято считать: пустыни. Или, точнее, полупустыни с потрескавшейся поверхностью, где овцам чем ближе к лету, тем труднее находить корм и где лишь верблюды чувствуют себя как дома.
Верблюд — поистине животное пустыни и, по убеждению бедуинов, создано Аллахом только для них. Богатство бедуина определяется количеством у него верблюдов, ибо ни одно домашнее животное не может сравниться с ним выносливостью в пустыне и силой. Верблюд спокойно ступает по растрескавшейся, раскаленной земле, вязкому, сыпучему песку, полю, усеянному базальтовыми обломками и валунами, где ни ослу, ни лошади не пройти. Они умеют плавать и делают это с удовольствием, когда выпадает такая редкая возможность. Если же нет воды, верблюды обходятся без нее дольше, чем кто-либо другой: в жару — неделю, а если попрохладней — то и дней двадцать. Когда бедуин пригоняет свои стада к колодцу, он прежде всего дает напиться верблюду, который выпивает за один прием по 80–100 литров, обеспечивая себе запас на несколько дней. Если нет пресной воды, верблюд станет пить и солоноватую. Ест он практически все: колючки, любую солому, толченые косточки фиников, сушеную саранчу. На побережьях ему дают сушеную рыбу.
Верблюд обладает отличными «ходовыми качествами». С грузом до 300 килограммов он проходит по 30–35 километров в сутки, а с одним седоком — более сотни километров. Немецкий ученый-этнограф Лотар Штайн рассказывает о верблюде, который с седоком на спине проделал за восемь суток переход через пустыню длиной 1200 километров[22]. Для взрослого вьючного верблюда вполне посильна ноша в 400 килограммов, а рекордсмены поднимают ношу до 800 килограммов.
Бедуины говорят: «Клянусь жизнью верблюда, который дает нам пищу». Это выражение можно понимать не только в переносном, но и в прямом смысле. Хотя грубоватое, волокнистое мясо верблюда уступает говядине, арабы и сейчас едят верблюжатину не так уж редко, а прежде блюда из нее считались вполне обыденными.
В Сирии, например, в 1978 году было забито 7365 верблюдов, хотя к началу 1983 года это число снизилось в пять раз. Наиболее лакомыми частями у верблюда считаются мясо горба и печень. Весной, когда есть свежая зелень, в Хаме и Хомсе готовят «халюб» — верблюжьи потроха и ноги, которые вместе с зеленым чесноком, зеленым луком, уксусом и специями кладут в большой горшок, замазывая его горловину глиной, и вечером ставят в погашенный только что танур; к обеду халюб ютов. А на больших бедуинских пирах до сих пор (правда, теперь в исключительных случаях) подают известное из восточных сказок кушанье — жареного верблюда, фаршированного бараном, фаршированного курами, фаршированными трюфелями…
Молоко верблюдицы не такое жирное, как коровье, но в день от одной кормящей самки можно надоить до 10 литров прекрасного питательного молока, которое не только утоляет жажду, но и, по мнению бедуинов, дает здоровье и бодрость.
Весной с верблюдов снимают шерсть, из которой изготовляют теплую одежду, полотнища для шатров, войлок, одеяла. Из шкуры верблюда шьют обувь, конскую сбрую. Из высушенного верблюжьего вымени делается сосуд для хранения молока. В пустыне, где хворост для костра найти крайне сложно, в качестве топлива используется навоз верблюдов. Даже их моча идет в ход: когда нет воды, ею моют голову, а при появлении на свет ребенка обтирают новорожденного в своеобразном обряде бедуинского «крещения».
Истории известна верблюжья кавалерия, игравшая роль ударной силы в отдельных арабских войсках. Отбирали особо злых верблюдов и специально обучали их. В бою они не только несли вооруженного всадника, но и сами топтали врага подковами с острыми шипами, а иногда пускали в ход мощные длинные зубы.
Верблюды давали арабам даже развлечения. В ряде арабских стран (Сирия в их число не входит) верблюжьи бега составляли популярнейшее зрелище.
Уважение и почет жителей пустыни к верблюду нашли отражение в языке: австрийский ученый Хаммер-Пургшталл насчитал в арабской литературе 5744 различных названия и эпитета, относящихся к верблюду![23]
Существует около двадцати пород верблюдов, цвет которых разнится от белого через все желтые и коричневые оттенки до почти черного. Верблюды бывают двугорбые (бактрианы) и одногорбые (дромадеры), но на Арабском Востоке знают только последних. Изображения одногорбых верблюдов можно встретить на старинных барельефах, мозаиках, в древних наскальных изображениях, на камнях, лежавших на пересечении караванных путей. Известны египетские статуэтки верблюдов, датируемые 2500 годом до н. э. В Тель-Халафе на востоке Сирии при раскопках найдено изображение одногорбого верблюда, насчитывающее около 5 тысяч лет. Не определено пока, сколько тысячелетий небольшому камню с петроглифами и изображением дромадера, хранящемуся в историческом музее в Эс-Сувейде.
Однако распространенное мнение, будто родина верблюда — Арабский Восток, неверно. Палеогеографы и палеонтологи убедительно доказали, что родина верблюда, как и его ближайшей родственницы ламы, — Северная Америка. И уже оттуда в плиоцене (7 млн. лет) и плейстоцене (3 млн. лет) предки лам мигрировали в Южную Америку, а предки современных верблюдов распространились в Европу через перешеек, который связывал тогда континенты на месте нынешнего Берингова пролива.
Тем же путем проникли в Азию и лошади, от которых берет начало знаменитый арабский скакун — гордость арабов, символ красоты и жизни, с которым связаны их победы, слава, героизм. Арабы считают, что после Адама, которому, как известно, были подвластны все животные, первым, кто укротил и оседлал лошадь, был прародитель арабов Исмаил бен Ибрагим, и поэтому верят, что они узнали лошадь раньше других народов. Так это или нет — мнения на этот счет расходятся. Однако большинство ученых-исследователей полагают, что первыми коневодами в Восточном Средиземноморье были гиксосы — кочевой народ, пришедший в Сирию в XVIII–XVII веках до н. э. Гиксосы настолько почитали своих лошадей, что хоронили их отдельно или вместе с хозяином: такие захоронения были найдены при раскопках кургана Тель аль-Аджуль в районе Газы[24].
Так или иначе, уже ко II тысячелетию до н. э. лошадь была приручена и для кочующих по пустыням племен стала ценнейшим достоянием, более того, другом, сидя на крепкой спине которого можно было пасти скот и отыскивать новые пастбища, охотиться и спасаться от преследования. В арабской литературе многие сотни страниц посвящены горделивому красавцу скакуну. В XI веке арабский писатель Ибн-Рашик в книге «Аль-Омр» («Жизнь») писал, что ничто так не радует сердце араба, как три вещи: известие о рождении сына, хорошие стихи и добрый конь. Сам пророк Мухаммед не обошел вниманием коня, сказав, что добро, сокрытое в лошадях, откроется в день Страшного суда.
В Сирийской Арабской Республике коневодство уже не имеет былого значения, однако в степях можно и теперь встретить пастуха с отарой овец или погонщика верблюдов, восседающего на грациозной, тонконогой лошади. В городе всадник-бедуин, приехавший верхом за покупками или в гости, не редкость. А на базарах по-прежнему есть одна-две лавки шорников, где с безнадежной обреченностью ждут покупателя покрытые пылью седла, чересседельники, уздечки и прочая упряжь, названья которой не без труда вспоминает и сам торговец.
Не менее, чем верблюд и скакун, символичными для восточного мира стали цветы — с той, правда, разницей, что верблюдов и лошадей становится все меньше, а цветов все больше. В Сирии обожают цветы. В городах все лоджии являют собой цветники в миниатюре. Каждый кусочек земли во дворах домов, если он не занят деревьями, превращен в газон или клумбу. Цветочных магазинов в Дамаске в несколько раз больше, чем в Москве, и какой бы букет вы ни выбрали — гвоздики, левкои, ноготки, астры, — продавец поздравит вас с приобретением и долго будет упаковывать цветы в хрустящий целлофан, перекладывая их веточками зелени, стараясь расположить самым выигрышным образом. В столице, в гостинице «Шератон», каждую весну проводится выставка цветов, куда съезжаются десятки цветоводов из Сирии и из-за рубежа, и каждый в качестве экспоната привозит какое-нибудь маленькое зеленое чудо. И все же, что бы ни поражало посетителей, заставляя их ахать и прищелкивать языком, королевой выставок всегда остается роза.
Роза издавна вплелась в быт сирийцев. Известно, что еще 2 тысячи лет назад она была предметом экспорта Финикии. Аббасидский халиф Аль-Мутавакилль говорил, что он, король султанов, и роза, королева цветов, достойны друг друга. В Сирии впервые стали делать розовую воду. Когда Саладин в 1187 году освободил от крестоносцев Иерусалим, он объявил, что не вступит в город, пока там стоит запах врагов. Чтобы «очистить атмосферу», из Дамаска в Иерусалим срочно направили 500 верблюдов с грузом розовой воды. При этом следует учесть, что на приготовление одного литра розовой воды (по рецепту Авиценны) требовалось около 600 граммов лепестков!
Когда же в XVII веке было впервые изготовлено розовое масло, одной капли которого достаточно, чтобы пропитать воздух в большом доме, роза превратилась в настоящую драгоценность. Про розовое масло нельзя даже сказать, что оно шло на вес золота, временами оно стоило в два, три и даже пять раз дороже.
Что придает розе столь удивительный аромат? Трудно сказать. Американские ученые, проведя химический анализ, пришли к выводу, что запах розы создают около 30 различных веществ. Но когда все эти вещества были синтезированы, то получился раствор, имеющий запах жженой резины. К сожалению — а может быть, и к лучшему, — в лабораториях удается воспроизвести далеко не все, что создает природа.
Удивительные сирийские донумы продолжают взращивать этот удивительный цветок как с помощью садоводов, так и без нее. В мае — июне на холмах расцветает дамасская роза; тогда же на каменистых осыпях в горах Антиливана распускается нежно-розовая
Глава 4
Крест против полумесяца
Кто в детстве не зачитывался романами о благородных, галантных, закованных в сверкающие доспехи воинах Вальтера Скотта и несколько менее благородных, но могучих и непреклонных — Генрика Сенкевича? Кто не помнит фильм об Александре Невском, где рогатые шлемы псов-рыцарей вместе с головами слетали с плеч под секирами русских ратников? Кто не мечтал хоть однажды побывать в средневековом замке, заглянуть в щель амбразуры, через которую смотрели на готовящегося к штурму противника угрюмые глаза крестоносца, пройтись по булыжной мостовой, по которой цокали копыта боевых коней, потрогать каменные стены, в которых гуляло эхо, разносившее звуки от бряцания мечей?
Поделиться книгой: