Удивительные донумы

Тому, кто приезжает в Сирию хотя бы ненадолго, не прикоснуться к этой овеянной романтикой и в то же время мрачной странице истории — периоду крестовых походов — невозможно. Невозможно потому, что та страница писалась кровью и огнем прежде всего на сирийских землях, хотя «авторство» главным образом принадлежит французскому духовенству и мелким феодалам — рыцарям. Недобрую память о них арабы сохранили вплоть до XX века, всех европейцев называя «ифранджи» (франки) и вкладывая в это слово далеко не лестный смысл. Однако кроме памяти о смерти и разрушениях, повсюду сопровождавших крестовые походы, от той эпохи осталась целая система замечательных рыцарских замков; некоторые из них сохранились почти в первозданном виде и представляют собой уникальные образцы средневековой военной архитектуры. Однако, перед чем как познакомиться с сирийскими замками, обратимся к событиям, породившим эти замки, столкнув в более чем двухсотлетием противоборстве крест папской Еврспы и полумесяц мусульманского Востока.

Конец X — начало XI века. Западная Европа с алчностью поглядывает на восток. Покоя Европе не дают старый «зуб» на арабов за захваченную ими Испанию и легендарные богатства, которыми якобы полны дворцы исламских халифов.

На Арабском Востоке тем временем происходит то, что рано или поздно всегда случалось с непомерно разросшимися империями: когда-то единый арабский фронт, сплотившийся вокруг зеленого знамени ислама, начали разъедать внутренние противоречия. На севере Сирии хозяйничали турки-сунниты. Юг контролируют египетские халифы династии Фатимидов, исповедовавшие шиизм. Друзы заправляли значительной территорией, сейчас относящейся к горному Южному Ливану, но в тот период и вплоть до середины нашего столетия — сирийской. В горах на севере Сирии порядки устанавливает секта нусайритов, а в горах несколько южнее — общины исмаилнтов и ассасинов. Ужесточаются притеснения сирийских христиан — маронитов, яковитов, несториаи. Более того, Фатимиды, особенно третий халиф династии — Хаким, известный своим религиозным шовинизмом, от гонений на собственных подданных, исповедовавших христианство, перешли к нападениям на пилигримов из Европы, вопреки имевшемуся договору грабя и обирая их караваны. Трогать христиан, смиренно идущих поклониться гробу господню в сарацинами[26] же занятый Иерусалим?! Это уже был казус белли, за который Европа не замедлила ухватиться.

Первым голос поднял паломник Герберт, в будущем папа Сильвестр II. Возвратившись из Палестины в 986 году, он в открытом письме возопил о страданиях Иерусалима и призвал всех христиан на помощь святому городу. Искры, высыпанные распаленным богословом, попали на горючую смесь из христианского фанатизма пополам с разбойничьим авантюризмом. Французы и итальянцы незамедлительно зажглись жаждой мщения, в паломничество стали прихватывать с собой оружие, а дабы оно не заржавело, начали время от времени совершать набеги на прибрежные поселения арабов.

К концу XI века отношения между Европой и мусульманами накалились до предела. 26 ноября 1095 года папа Урбан II, француз по происхождению, обратился к христианской пастве со словами: «…предпримите путь к гробу святому, исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините ее себе…». «Кто здесь горестен и беден, там будет богат». И паства, среди которой были и верующие, искренне желающие спасти христианские святыни, и военные, жаждущие битв, славы и завоеваний, и манимые будущими барышами купцы, и проходимцы всех мастей, и раскаявшиеся грешники, искавшие искупления грехов в тяготах походной жизни, и отпетые преступники, самое дно общества, для которых любые перемены означали облегчение, — вся эта разношерстная западноевропейская орда потянулась на освященную папой римским большую дорогу.

Самый крупный отряд — 150 тысяч человек — выступил в августе 1096 года, и его поход вошел в историю под названием первого крестового похода. К поясам участников, главным образом французов, норманнов и итальянцев, были подвешены прямые тяжелые мечи, па груди — кресты (отсюда «крестоносцы»). Их девизом было: «Deus lo volt» («Этого желает бог»).

Дойдя до земель «нечестивого народа», многие рыцари вдруг поняли, что воля божья — не лететь сломя голову в Палестину, а немедля поделить между собой самые лакомые куски сирийского пирога. Валдуин занял город Эдессу и основал Эдесское графство — первое из крестоносных государств на Востоке. Предводитель норманнов повернул па запад и захватил Киликию, где жили тоже далекие от ислама армяне и греки. Его вассал и родной дядя Боэмунд тем временем после долгой и трудной осады взял Антиохию. Она стала главным городом Антиохийского княжества — другого государства крестоносцев, к которому несколько лет спустя Танкред (из Нормандии) присоединил Латакию и Апамею. Графы Раймонд Тулузский и Готфрид Бульонский двинулись на юг, стараясь придерживаться побережья Средиземного моря. To, что они выбрали маршрут, проторенный уже многими завоевателями Востока, а не углубились во внутреннюю Сирию, спасло от разорения крупнейшие города — Халеб, Хаму, Хомс, Дамаск, которые позже крестоносцы 1ак и не смогли взять. Те же города, что оказывались у них на пути, или после недолгого сопротивления отдавались на милость победителя, или покупали себе мир за золото.

Практически нигде не встречая отпора, а от многих христиан и некоторых бедуинских племен получая даже поддержку, 7 июня 1098 года крестоносцы подошли к своей заветной цели — Иерусалиму. Их было около 40 тысяч, п у тысячного гарнизона, оборонявшего Иерусалим, шансов на победу, конечно, не было. 15 июля город пал, и благородные рыцари из христианской Европы устроили на его улицах беспощадную резню. Летописцы сообщают о «грудах голов, и рук, и ног, которые можно было видеть повсюду, на всех улицах и площадях»[27]. Арабский историк Ибн аль-Асир уточняет число жертв: 70 тысяч человек. Образовалось третье, главное из четырех (несколько позже Раймонд Тулузский займет Триполи, и графство Триполийское станет четвертым) крестоносных государств в Сирии — королевство Иерусалимское. Глава его, Готфрид Бульонский, впрочем, отказался от титула короля, не смея ходить в короне там, где спаситель носил терновый венец, и, смыв кровь горожан со своего меча, смиренно присвоил звание «защитник святого гроба». Но двенадцать лет спустя его брат Балдуин, граф Эдесский отбросил предрассудки, короноьался и стал первым настоящим монархом Иерусалимского королевства.

И в Европе, и на только что завоеванных территориях воинствующие христиане праздновали победу, которая казалась окончательной и бесповоротной. На деле же, однако, ситуация для крестоносцев складывалась не так уж радужно. Государства крестоносцев, простиравшиеся с севера на юг на весьма внушительные расстояния, которые в разные годы колебались от 600 до 900 километров, располагались на очень узкой полосе в 90–100, а в районе Триполи — всего около 40 километров. И всему этому столь растянутому фронту с востока постоянно угрожали многочисленные, хотя пока и разрозненные, силы мусульман. Да, превосходство закованной в железо кавалерии крестоносцев над легковооруженными арабскими всадниками в открытом бою было продемонстрировано первым крестовым походом, но еслт несколько рыцарей могли решить исход одной конкретной битвы, то удерживать в течение длительного времени обширные земли, пусть даже при поддержке местных христиан и «врагов врагов» из числа мусульман, было уже значительно сложнее. Тем более что ряды папских воинов сокращались, и не только за счет потерь: многие рыцари после взятия Иерусалима сочли свою миссию исполненной и вернулись домой. С Готфридом Бульонским, например, в Иерусалиме осталось всего 300 конных рыцарей. Подкрепления из Европы приходили редко и были недостаточными. Естественным и единственным решением, благодаря которому крестоносцы продержались на территории Сирии почти 200 лет, было строительство укреплений — замков и крепостей. То, что не могли сделать солдаты, должны были выполнить камни.

Сооружение замков как стратегия колонизации началось в правление короля Балдуина I (1100–1118), и вплоть до XIV века, пока из Сирии не ушел последний крестоносец, над фортификациями неустанно трудились военные строители франков. За этот период были возведены и перестроены десятки замков, которые по назначению условно можно подразделить на три группы.

К первой можно отнести замки, предназначавшиеся для охраны маршрута паломников к гробу господню. Они строились преимущественно на юге, между Яффой и Иерусалимом, то есть вне территории современной Сирии, поэтому в этой книге мы на них не станем задерживаться.

Вторая группа включает укрепления на Средиземно-морском побережье. Поскольку во всех прибрежных городах существовали старые фортификации, оставшиеся от византийцев или арабов, крестоносцы лишь перестраивали их, расширяя и усиливая в соответствии с собственными военными представлениями. А по средневековым понятиям, укрепленному городу полагалось иметь помимо крепостных стен хотя бы небольшой донжон, или башню-замок, причем расположенный не в центре города, а в углу и с выходом на открытую местность. В случае падения города в таком донжоне можно было держаться еще какое-то время в надежде на подкрепление. Увы, эти замки столько раз переходили из рук в руки, что до нас дошли в основном их благородные руины. Лучше других, пожалуй, сохранились укрепления в Тартусе: остатки замка тамплиеров с великолепной крепостной башней-донжоном и двух концентрических линий обороны. Часть третьей стены, окружавшей город, и собор можно с некоторой натяжкой назвать почти целыми.

И наконец, третья группа, в которую входят замки стратегического назначения — огромные, неприступные бастионы, возводимые не столько для защиты какого-то конкретного юрода, сколько для охраны растянутого восточного фланга государств крестоносцев и контролирования проходов в горах и ущельях. Замки эти расположены в столь изолированных, труднодоступных местах, что после изгнания из Сирии крестоносцев их ратные судьбы большей частью завершились, и в дальнейших войнах они уже не участвовали, благодаря чему и сохранились для потомков во всем их средневековом величии. Это они в первую очередь встают перед мысленным взором, когда речь заходит о замках крестоносцев: расположенные на сирийской земле Саон — замок Саладина, замок Крак де Шевалье, Калаат аль-Маркаб и другие.

В 35 километрах от Латакии, в окружении каменистых холмов, на каменном уступе, целиком из камня, стоит одно из уникальных сооружений раннего средневековья — замок Саладина. Предполагают, что укрепления на этом важном участке Нусайритских (Ансария) гор существовали еще при финикийцах. Известно, что к началу первого крестового похода там уже стояла византийская крепость Саон. Развалины старого замка, равно как и напоминание о его недолгой активной истории в послекрестовый период — минарет, бани, рассыпающиеся постройки арабского городка, — еще различимы в зелени травы, переплетении ползучих кустарников и пестроте диких цветов, медленно ведущих свое наступление на древние камни. И все же византийские и арабские сооружения не столько скрадываются горной растительностью, сколько просто теряются на фоне грандиозных сооружений, оставленных крестоносцами.

Серпантин головокружительной дороги выводит к замку неожиданно, открывая его сразу во всем великолепии: треугольные, с километр длиной фортификации, с двух сторон переходящие в глубокие, крутые обрывы. С третьей стороны от горного массива плато, на котором расположился замок, отделяет ущелье, словно прорубленное в скале волшебным мечом. Но волшебного меча не было. Были годы изнурительного труда, по объему сравнимого разве что с возведением пирамид. 170 тысяч тонн горной породы высекли из кряжа руки рабов и пленников крестоносцев, и ров длиной 156 метров, шириной от 15 до 18 метров и глубиной 28 метров превратил Саон в остров в каменном море. А поскольку задуманный ров был слишком широк для обычного подъемного моста, франкские строители оставили посередине рва монолитную скальную опору под двухпролетный мост — ее игла по сей день возвышается как памятник создателям этого рукотворного каньона.

На дно рва солнце заглядывает лишь в полдень. Неподалеку бьет родник. В отвесной стене вырублены ниши под конские стойла; несколько в стороне в скале зияет пещера для пленных — ни один враг, пусть даже плененный, не должен был осквернить своим присутствием рыцарский замок, строившийся крестоносцами как символ собственной незыблемости.

Укрепления замка и в самом деле внушают мысль о полной его неприступности. С востока помимо рва Саон защищают также крепостные стены, три малые круглые башни и донжон — массивное, квадратного сечения двухэтажное сооружение со стороной 25 метров и единственным входом в пятиметровой толще внешней стены, перекрытым подъемной решеткой. За воротами донжона сразу располагается нижний зал со сводчатым потолком, который в центре переходит в мощную четырехгранную колонну; такая же колонна поддерживает потолок и в зале верхнего этажа, куда ведет вырубленная прямо в стене лестница. К донжону примыкает, но не соединяется с ним проходом самое обширное в замке помещение, разделенное четырьмя рядами пилонов на пять залов и связаннее с круглыми башнями и колодцем-цистерной. Вторая цистерна, вмещавшая около 5 тысяч кубометров воды, располагалась с северной стороны замка, почти лишенной дополнительных укреплений и тем не менее самой безопасной благодаря отвесной пропасти. Южную стену обороняли три сильные квадратные башни, самая западная из которых служила и главным входом. На запад треугольник Саона, повторяя треугольную форму скалы, обращен вершиной, которая надежно защищена глубоким обрывом.

Тем поразительней факт, что замок, с 1110 года являвшийся оплотом крестоносцев в Антиохии и контролировавший проход из долины Оронта к морю, в июне 1188 года был взят Саладином за… час! Полагают, что это короткое, но жаркое сражение разворачивалось следующим образом. Саладин начал обстрел Саона с противоположной стороны восточного рва, а когда осажденные решились на контрвылазку, штурмом ворвался через самое уязвимое место в обороне замка — северо-восточный угол. После непродолжительной схватки гарнизон сдался, и оставшиеся в живых были отпущены на свободу за выкуп: десять золотых за мужчину, пять — за женщину и по два — за каждого ребенка. Захватить Саон вновь крестоносцам не удалось.

Многие европейские авторы склонны это молниеносное взятие «неприступного» Саона объяснять численным превосходством арабов, мощностью батареи из шести (по тем временам — большая сила) осадных катапульт, метавших камни весом до четверти тонны (следы от их попаданий до сих пор видны на укреплениях замка), а также I рубой тактической ошибкой командира гарнизона. Арабские исследователи, однако, взятие Саона прежде всего относят на счет полководческого таланта легендарного национального героя арабов Салах ад-Дина (что в переводе означает «благочестие веры»), широко известного в Европе под именем Саладин.

Аль-Малик ан-Насыр (царь-победитель) ас-Султан Салах ад-дин Юсеф ибн-Айюб родился в 1138 году в городе Такрид на реке Тигр, в семье высокопоставленного курдского военачальника. Хотя с детства Саладин был склонен больше к теологии, чем к ратному делу, судьба распорядилась по-своему: в 1169 году он попадает в Египет и становится визирем фатимидского султана Нур ад-Дина. С этого момента начинается карьера Саладина, которую он посвятил трем основным целям: превращению египетского шиитского ислама в суннитский; объединению Египта и Сирии под единой властью; джихаду («священной войне», своего рода контркрестовому походу) против франков.

Первой цели Саладин достиг довольно быстро и легко; вторая осуществилась, когда умер Нур ад-Дин и власть над Египтом и Сирией сосредоточилась в его руках. Теперь, владея государством, сплоченным испытаниями полувековой войны и ненавистью к захватчикам-иноверцам, можно было приступать к выполнению третьей задачи.

На крестоносцев, уже изрядно потрепанных в сражениях с Hyp ад-Дином, обрушился новый, энергичный, фанатично религиозный, талантливый противник. Саладин наносит франкам поражение за поражением, берет город Тиберию в самом центре Палестины. В июле 1187 года армии христиан и мусульман сходятся в решающем сражении под Хиттином. Зная преимущества тяжелою вооружения крестоносцев, Саладин искусно использует его слабую сторону, долгое время избегая прямой атаки и обстреливая из луков рыцарей, изнемогающих в своих доспехах под палящим июльским солнцем. Из 20 тысяч крестоносцев мало кому удалось спастись. Среди пленников оказался сам король Иерусалимского королевства Ги де Лузпниан. Саладин оказал ему почести, достойные королевского ранга, и освободил под клятву никогда больше не поднимать меч против мусульман, которую тот впоследствии нарушил, приняв участие в следующем крестовом походе. За выкуп получили свободу другие знатные рыцари. Но далеко не все. На долю попавшего в плен Реджинальда де Шатильона, лорда Керакского, выпала совсем иная судьба. Рядом с его замком Керак к югу от Иерусалима пролегал маршрут мусульманских паломников, и, нарушая договоренность, Реджинальд часто грабил идущие в Мекку караваны; его флот в Красном море не давал покоя жителям аравийских и нубийских берегов, а однажды он с вооруженным отрядом высадился в Хиджазе, двинулся на Медину и за сутки пути от священного города ислама был остановлен спохватившимися арабами. Как пишут средневековые историки, Реджинальд собирался в Медине ни мало ни много как захватить гроб с телом пророка Мухаммеда, отвезти его к себе в Керак и допускать к нему мусульман за специальную плату! Набожный Саладин поклялся лично отрубить голову святотатцу и на глазах Ги де Лузиниана исполнил клятву.

После сражения под Хиттином победы Саладина следовали одна за другой: пал Иерусалим, были взяты замки Керак, Бельвуар, Бофор, Сафад, Саон… К 1189 году у франков остались лишь города Тир и Антиохия да графство Триполи. Такой оборот событий всколыхнул христианскую Европу на очередной крестовый поход, предводителем которого был хорошо знакомый нам по «рыцарской» литературе король Англии Ричард I Львиное Сердце и в котором участвовали король Франции Филипп II Август и германский император Фридрих I Барбаросса. Большинство городов и замков Ричард Львиное Сердце так и не сумел отвоевать у Саладина, тем не менее несколько крупных побед ему удалось одержать, в частности после почти двухлетней осады взять Акру. Город сдался, надеясь добыть свободу за выкуп в 200 тысяч золотых, однако, не смог внести его в течение месяца, и Ричард I приказал предать смерти 2700 пленников.

Саладин, сам в таких случаях продававший «неплательщиков» в рабство, был огорчен суровостью своего противника, но это не повлияло на его политические планы и не помешало устроить брак своего младшего брата и сестры Ричарда I, после чего в ноябре 1192 года был заключен мир. По его условиям внутренняя территория Сирии признавалась мусульманской с правом беспрепятственного прохода христианам-паломникам, а Палестина делилась приблизительно поровну. История подтвердила, что со стороны Саладина это был мудрый, тактически правильный шаг, позволивший арабским силам перегруппироваться, закрепиться на отвоеванных территориях и подготовиться к решающему наступлению на крестоносцев.

Салпдин умер в марте 1193 года от лихорадки в возрасте 55 лет. Его могила рядом с мечетью Омейядов в Дамаске — одно из самых почитаемых мусульманами мест. Саладин прославился не только как выдающийся полководец и защитник ислама, но и как покровитель просвещения. Он основал в Египте и Сирии школы, семинарии; двух ученейших мужей своего времени — Кади аль-Фадыля и Имада аль-Исфахани — он сделал своими визирями; его личным секретарем и биографом был историк Баха ибн-Шаддад. Саладину от Фатимидов достались несметные сокровища, в том числе и легендарный сапфир «Аль-Джабаль» (гора), который, по описанию собственноручно взвесившего его Ибн аль-Атира, весил 17 драхм (более 250 карат) и сиял во мраке подобно лампе. Все эти богатства, включая и уникальный сапфир, Саладин роздал приближенным, не оставив себе ничего. Личное его состояние равнялось 47 серебряным дирхемам и одному золотому динару. Зато память о Саладине. которую не измерить никакими богатствами, жива и не меркнет уже сотни лет. 10 марта 1957 года сирийское правительство приняло решение замок Саон (как выражение признательности народному герою от благодарных потомков) переименовать в Калаат Салах ад-Дин — замок Саладина.

Между самой южной оконечностью хребта Ансария и северными отрогами Ливанских гор лежит плодородная долина реки Кебир. Не только водой увлажнялась эта долина — во все времена ее землю обильно орошала кровь человеческая, пролитая отнюдь не в спорах за урожайные наделы. С древних пор известная как Бекаа, эта долина представляет собой естественный и самый удобный проход от Средиземноморского побережья на восток, в густонаселенную долину реки Оронт, к городам Хомс, Хама и дальше во внутренние равнины Сирии.

Даже сегодня, когда проложены новые автомобильные и железные дороги, когда между городами имеется воздушное сообщение, магистраль Хомс — Тартус — самая оживленная трасса, связывающая центральные районы Сирии с ее побережьем. Стоит ли говорить, что для крестоносцев, полностью зависевших от морской связи с Южной Европой, долина Кебира имела жизненно важное значение? Для охраны этого прохода, который природа оставила в стене горных хребтов вдоль береговой полосы, крестоносцы построили ни мало ни много пять замков: Крак де Шевалье, Аккар, Арима, Шато Руж и Шато Блан[28]. Все замки находились один от другого в пределах прямой видимости, через световую сигнализацию имели постоянную связь и составляли эффективную стратегическую сеть; самым мощным из этой группы, несомненно, был Крак де Шевалье, или Замок рыцарей.

Он расположен на некотором удалении от автострады Хомс — Тартус и с дороги напоминает причудливую зубчатую корону, венчающую высокую, крутую гору несколько в стороне от основного хребта. Первые укрепления на этой горе возникли задолго до крестоносцев и у арабов назывались Хосн ас-Сат (Замок на склоне). В 1031 году эмир Хомса расширил укрепления в небольшую крепость, поставил в ней гарнизон из курдов и переименовал в Хосн аль-Акрад (Курдский замок). Возможно, слово «крак» во франкском названии Крак де Шевалье и пошло от искаженного «акрад» — в ранних документах крестовых походов писалось, кстати, не «крак», а именно «крат»; возможно, слово «крак» взято крестоносцами для своего нового замка по аналогии с их уже упоминавшимся выше замком Керак к востоку от Мертвого моря; так или иначе, впервые эта крепость была захвачена Раймондом Тулузским в 1099 году, в самом начале первого крестового похода. Судя по средневековым хроникам, крестоносцы не собирались брать крепость. Они и прошли бы ее стороной, если бы им случайно не стало известно, что местные жители спрятали в Курдском замке от завоевателей свой скот. Без каких-либо особых затруднений Хосн аль-Акрад был взят. Устроив по случаю победы пир и прихватив добычу, Раймонд поспешил на юг, к главной цели, покинув замок, о чем ему пришлось пожалеть три года спустя, когда он вернулся к замку и нашел его уже куда более укрепленным и обороноспособным. Взять его вновь стоило немалых усилий, однако к 1110 году он был опять в руках крестоносцев. И тут выяснилось, что содержать замок не менее сложно, чем брать. Ведя войну с сарацинами на одном фронте и с финансовыми проблемами — на другом, граф Триполийский к 1142 году вконец отчаялся и передал замок рыцарскому ордену госпитальеров.

В этом отношении судьба Крак де Шевалье не исключение: к 1186 году на все государства крестоносцев на Востоке в руках рыцарей-«частников» оставалось лишь три замка к югу от Бейрута, все другие были либо проданы, либо отданы орденам госпитальеров и тамплиеров, которым, несомненно, сподручнее было управляться со столь обширным и беспокойным хозяйством — на один только Крак де Шевалье с 1110 по 1142 год сарацины наступали не менее десяти раз. У военных орденов имелись средства, и весьма внушительные, которые постоянно пополнялись как за счет налогов с зависимых территорий, так и за счет пожертвований и дотаций из Европы. Подчиненность непосредственно папе римскому ограждала их от феодальных распрей, раздиравших прочее рыцарство; пуританская монашеская дисциплина, религиозный фанатизм, безоговорочное подчинение младшего по положению в ордене старшему делали их серьезной военной силой, способной на ведение не только кратковременных боевых действий, но и затяжной войны. Там же, где не могли сражаться закованные в броню рыцари-монахи и орденский флот, действовали дипломаты в сутанах, представлявшие ордены госпитальеров и тамплиеров при европейских дворах.

Именно при госпитальерах началась капитальная перестройка бывшего Курдского замка в Крак де Шевалье, превратившая его в буквальном смысле в камень преткновения для многих мусульманских полководцев: под его стенами понес поражение Нур ад-Дин, а Саладин, приглядевшись к укреплениям замка, отменил осаду, даже не попытавшись его штурмовать. Что же касается госпитальеров, засевших в Краке, то те воевали, как говорится, не покладая рук. То они объединялись с мусульманами Дамаска против султана Камиля, то заключали союз с сектой ассасинов против изрядно ущемившего их права короля Боэмунда IV, то не давали покоя близлежащим городам и укреплениям, то с тамплиерами Таргуса нападали на Хаму, совершали рейды против Джеблы и Халеба и однажды осадили даже крепость собственного ордена — замок Маркаб. Более или менее рыцари угомонились только к 1229 году, когда по договору между франками и арабами за госпитальерами были закреплены права на Крак де Шевалье. Еще через три года ордену вернули все его былые привилегии, отобранные светской властью, однако дни крестоносцев на сирийской земле были уже сочтены.

Военные кампании султана Бейбарса, талантливого и расчетливого полководца, постепенно отсекали от рыцарских владений кусок за куском. Один за другим пали замки в районе Хомса и Хамы — Крак де Шевалье впервые при госпитальерах начал испытывать серьезные трудности. В одном из писем в Европу гроссмейстер ордена Хьюз Ревель жаловался на то, что с потерей земель, плативших замку подати, оскудела орденская казна и что если в былые времена в одном только Крак де Шевалье стояло до двух тысяч солдат, то теперь в нем и в крепости Маркаб, вместе взятых, едва наберется три сотни воинов. Предчувствие беды не обмануло гроссмейстера: три года спустя после этого письма султан Бейбарс, объединив силы с ассасинами и эмиром Хомса и Саона, начал осаду Крак де Шевалье, оказавшуюся в истории замка последней.

Рассчитывать на то, что госпитальеров удастся взять измором, не приходилось — в замке имелся запас провизии на пять лет. Бейбарсу необходимо было решить, с какой стороны повести войска на штурм. Почти отвесный северный склон, как и западный, несколько более отлогий, но защищенный дополнительной насыпью за первой линией стен, нечего было и думать взять приступом. На первый взгляд более доступную южную сторону защищала целая система искусственных преград: рой с водой, за ним внешняя стена с двумя угловыми круглыми и центральной квадратной башней, еще один ров и массивный насыпной откос, выложенный скользкими каменными плитами и подпирающий самые мощные в замке укрепления южной внутренней стены. Пытаться ворваться в замок с юга значило обречь армию на большие потери, к тому же это вовсе не гарантировало успеха. Оставалась последняя, восточная сторона, которую сами крестоносцы определили себе как главный вход, — ее и решил штурмовать Бейбарс.

Каждый шаг на пути к победе давался мусульманскому войску немалой кровью. Сперва им пришлось взбираться по узкой, хорошо простреливаемой с внешних стен тропе к основанию, а точнее, к первой линии укреплений замка. Затем надо было преодолеть ров: мост через него крестоносцы, естественно, подняли. Атакующие овладели главными воротами и оказались в длинном широком коридоре, стены которого были снабжены многочисленными амбразурами, через которые в них градом сыпались стрелы. Коридор делал один за другим три поворота, и в каждом углу солдат Бейбарса встречало хорошо организованное сопротивление. Прежде чем подступиться к башне второй линии обороны, арабам, продвигаясь по страшному коридору, пришлось взять еще четверо промежуточных ворот и подъемную решетку. Но и это было не все. Когда 29 марта 1,271 года арабы закончили подкоп под башню и ворвались за вторую линию стен, в самый центр Крака, в их руках очутились Большой зал, где проходили пиры и военные советы рыцарей, казармы, часовня, стодвадцатиметровый коридор западной стены с башнями, склады, хлебопекарня, колодец — только самих госпитальеров нигде не было видно. И тут Бейбарс обнаружил, что уцелевшие крестоносцы укрылись в южном редуте. Эта третья, и последняя линия обороны состояла из трех самых высоких в замке башен, соединенных проходами, имела все необходимое на случай длительной осады и могла держаться, пока не кончатся припасы и будут стоять ее стены. А разрушить их было непросто: бойницы нижнего уровня в центральной, например, башне были прорезаны в стене толщиной восемь с половиной метров!

Возможно, Бейбарсу не хотелось тратить силы на еще один подкоп и штурм, возможно, ему просто было жаль разрушать столь замечательное укрепление, которое могло пригодиться в Дальнейшем, — так или иначе, султан предпочел прибегнуть к хитрости. По его распоряжению приготовили письмо якобы от командующего госпитальеров в Триполи, в котором осажденным было приказано капитулировать. После того как «надежный человек» доставил этот приказ в редут, рыцари долго колебаться не стали. 8 апреля 1271 года гарнизон Крак де Шевалье сдался и под обещание по дороге вести себя мирно был отпущен в Триполи. Таким образом, пробыв 161 год в руках крестоносцев, замок возвратился к законным хозяевам.

Если бы победитель Крак де Шевалье, султан Бейбарс мог сегодня взглянуть на замок, он бы обнаружил, что за семь веков он не утратил своего великолепия. Все так же одна над другой две линии крепостных стен; погрузившись в воспоминания о былом могуществе, замерла просторная и строгая круглая башня редута — резиденция гроссмейстеров ордена госпитальеров; в Большом зале, на северном пилоне, еще не так давно можно было прочесть предостережение на латыни, которому, сами же начертав его, не вняли крестоносцы: «Имей богатство, имей ум, имей красоту — но бойся гордыни, которая оскверняет все, к чему прикасается». А над главными воротами, с которых он когда-то начинал штурм замка, султан прочитал бы длинную куфическую надпись, подробно рассказывающую потомкам о победах великого Бейбарса.

В этой главе, в рассказах и о Саоне, и о Крак де Шевалье, не случайно упоминалась секта ассасинов (или орден). Политическую ситуацию в Сирии XI–XIII столетий трудно оценить, не приняв во внимание эту «мусульманскую неоисмаилитскую организацию»[29], возникновение и расцвет которой хронологически совпали с периодом крестовых походов. Не следует преувеличивать роль ассасинов в войне между крестом и полумесяцем, однако в балансе сил на протяжении двух веков, сами того, возможно, не осознавая, они играли роль не слишком большой, но достаточно весомой гирьки, которая появлялась то на одной, то на другой чаше весов и не раз выравнивала пошатнувшееся было равновесие.

Секта неоисмаилитов, или низаритов, возникла в XI веке в результате раскола секты исмаилйтов, одной из крупнейших сект шиитского ислама, и к концу столетия набрала такую силу, что шейху низаритов Хасану ибн Саббаху удалось образовать независимое государство со столицей в иранском городе Аламуте. В политической борьбе низариты широко использовали терроризм; исполнители террористических акций якобы вводили себя в транс с помощью гашиша (или хашиша) — отсюда их название «хашишин», в ряде европейских языков превращенное в «ассасин» и получившее значение «наемный убийца». По мнению некоторых исследователей, в мрачном ремесле убийства ассасины достигли совершенства и не уступали знаменитым ниндзя в средневековой Японии.

В Сирию ассасины начали проникать практически одновременно с крестоносцами, только те прокладывали себе путь огнем и мечом и шли с северо-запада, а ассасины действовали кинжалом и интригой, двигаясь с северо-востока. В начале XII века эмир города Халеба Рыдван первым из сирийских вельмож поддержал ассасинов, примкнув к их секте, за что был характерным образом отблагодарен: неизвестные в платье суфиев[30]прямо в мечети во время молитвы закололи его злейшего врага эмира Хомса Джанаха ад-Даулаха. С этого убийства в 1103 году открылся сирийский «черный список» ассасинов, а вскоре за ними числилось уже несколько десятков террористических акций, в том числе таких громких, как убийства эмира Мосула и командующего турецким экспедиционным корпусом в Сирии Маудуда, дамасского атабека[31] Бёри и фатимидского халифа Амира. Оплотом ассасинов были Нусайритские горы, где они владели хорошо укрепленными замками, такими, как Каф, Кадмус, Масьяф, Шейзар, Аалайка. Одно из самых ранних дошедших до нас описаний ассасинов оставил некий Бенджамин из Тудельг, паломник, побывавший в окрестностях Банияса и Джебльг в 1163 году. «В этой местности, — пишет он, — живет народ, именуемый ассасины, и верят они не в догматы магометанства[32], но в того, кого считают воплощением своего пророка Кармата[33]. Его приказания выполняются беспрекословно, хотя бы от них зависела жизнь или смерть. Они называют его „шейх аль-хашишин“, то есть старейшиной, и все деяния этих горцев подчинены его повелениям. Резиденция его располагается в Кадмусе… Волей своего старейшины ассасины преданы друг другу, и все их страшатся, ибо преданность их такова, что, получив приказ, они с готовностью рискуют собственной жизнью и идут на убийство даже царей. Страна их простирается на восемь дней пути»[34].

Во второй половине XII столетия ассасины, которых, по оценке историка Вильгельма Тирского, насчитывалось около 60 тысяч, представляли в Сирии серьезную силу, и многие военачальники стремились заручиться их поддержкой. Дары и подношения рекой текли в Масьяф, куда в XII веке сирийские ассасины перенесли свой центр, и золото мусульманских вельмож перемешивалось в их сундуках с золотом крестоносцев. Но, принимая дары как должное, ассасины прежде всего исходили из интересов собственной секты и без тени смущения меняли союзников, примыкая к той стороне, которая в настоящий момент сулила большую выгоду. Так, в 1126 году ассасины присоединились к Тухтигнну, сельджукскому атабеку Дамаска, и выступили против франков. В 1149 году в одной из битв они сражались вместе с крестоносцами против Нур ад-Дина, проводившего антишиитскую политику. В 1152 году ассасины убивают графа Раймонда II Триполийского, а в 70-х годах дважды покушаются на жизнь Саладина. Мотивы этих покушений оценивают по-разному. Одни считают, что ассасинов нанял дамасский вельможа, мстящий Саладину за то, что он взошел на трон вместо прямого наследника Нур ад-Дина. Другие связывают их с попыткой шейха ассасинов обратить часть своих людей в христианство и убийством Саладина завоевать доверие крестоносцев.

Так или иначе, первый раз лазутчики ассасинов проникли в лагерь Саладина во время осады им Алеппо в декабре 1174 года, подобрались к его палатке и только благодаря счастливой случайности были опознаны и в кровопролитной схватке убиты. Другой раз покушение почти удалось. В мае 1176 года, во время осады города Азаза, убийцы переоделись воинами Саладина, напали на него — но верные эмиры бросились на защиту вождя, и благодаря их храбрости и отличным доспехам он отделался лишь легкими ранениями. Такую вопиющую дерзость нельзя было оставлять безнаказанной, и в августе того же года Саладин осадил крепость Масьяф, однако снял осаду. Почему? На этот вопрос также нет единого ответа. Кто полагает, что Саладина отвлекло наступление, предпринятое в этот момент франками в долине Бекаа; кто снятие осады приписывает вмешательству дяди Саладина, эмира Хомса; а Ибн аль-Асир это неожиданное перемирие и в дальнейшем полное отсутствие каких-либо конфликтов между ассасинами и Саладином объясняет заключенным ими тайным соглашением, по которому в Тире 28 апреля 1192 года был убит заклятый враг Саладина, маркиз Конрад де Монферрат, титулованный король Иерусалимского королевства.

Убийц, проникших в Тир под видом христианских монахов, удалось взять живыми. Сразу же после ареста они признались, что являются ассасинами, но на дальнейших допросах показали, что убийство совершено по «заказу»… короля Англии Ричарда 1, тоже недолюбливавшего чрезмерно самостоятельного маркиза.

Впрочем, показаниям ассасинов не очень-то доверяли. Рашид ад-Дин Синан, наиболее известный шейх ассасинов, правивший ими с 1162 года в течение трех десятилетий, славился коварством и хитростью и не раз прибегал к распространению ложных слухов через своих исполнителей, которые по его приказу готовы были облачиться в любое платье, выполнить задание, дать себя арестовать, а на допросе «признаться» в чем нужно.

Об их фанатизме пишет один французский граф, посетивший преемника Синана в его замке. Дозор на высоких башнях замка несли вооруженные, завернутые в белые одежды ассасины. Желая произвести на гостя впечатление, шейх подал сигнал — и тотчас двое из стражей, ни секунды не раздумывая, бросились с башни вниз, на острые камни.

Неудивительно, что сильные мира сего предпочитали не ссориться с ассасинами и даже платить им дань. Только рыцарские ордены госпитальеров и тамплиеров, для которых смерть одного или даже нескольких членов особой катастрофы не представляла, не боялись ассасинов и сами брали с них налоги. Госпитальеры, например, как пишет арабский историк Аль-Макризи (ум. в 1442 г.), получали с ассасинов «1200 динаров и 100 муддов[35] ячменя и пшеницы».

К середине XIII века существование ассасинов в Сирии значительно осложнилось из-за антиисмаилитских настроений, исподволь подогреваемых правителями. То в одном городе, то в другом устраивались побоища, в которых ассасины гибли десятками тысяч. В тот же период монгольский хан Хулагу разгромил их государство в Персии, а в 1256 году, захватив столицу ассасинов Аламут, повесил их последнего верховного шейха и двинулся на Сирию.

Сирийские ассасины из двух зол решили выбрать меньшее и присоединились к мусульманскому владыке Бейбарсу, рассчитывая, во-первых, отомстить монголам, а во-вторых, завоевать таким образом благосклонность султана. Но Бейбарс, всю жизнь посвятивший борьбе за освобождение мусульманского Востока от ненавистных христиан-франков и язычников-монголов, вовсе не был намерен терпеть у себя под боком столь опасных раскольников. Использовав силы ассасинов в войне с монголами и прибегнув пару раз к их услугам в устранении противников (убийство Филиппа де Монфора, графа Торонского; покушение на английского принца Эдварда), Бейбарс сперва заменил шейха ассасинов собственным ставленником, а затем начал отбирать у них один за другим замки. Утратив в 1273 году свой последний замок Каф, ассасины Сирии навсегда лишились того влияния и могущества, какое они имели в XI–XII веках.

Тем не менее исмаилитская секта низаритов сохранилась но сегодняшний день более чем в двадцати странах Азии и Африки, а у их духовного главы, носящего титул ага-хан, имеются две резиденции — в Индии и в Кении.

И ассасинов, и крестоносцев Крак де Шевалье разгромил приблизительно в одно время султан Бейбарс, однако список его врагов на этом не закончился. На четырнадцать лет дольше, чем их собратья по ордену в Крак де Шевалье, продержались в Сирии госпитальеры замка Маркаб, который крестоносцы называли Маргат. «Маркаб» по-арабски означает «наблюдательный пункт». Когда по дороге Тартус — Латакия приближаешься к городу Баниясу, невозможно не заметить квадратную башню-форпост, похожую на гигантскую шахматную туру, в нижней части спускающегося к морю склона Взгляд сам собой скользит по этому склону вверх, через горные террасы, все дальше от берега и дороги, и вдруг останавливается, словно зацепившись за зубчатые укрепления на одной из вершин. Это и есть замок Маркаб — исполин, каменный рыцарь, выдвинувший свою башню на горизонталь побережья в партии, разыгранной около восьми веков назад. Даже на расстоянии замок поражает размерами, обилием башен, выступающих из мощных стен, строгой красотой форм. А в погожий день замок как будто светится — это солнечные блики играют на черных базальтовых плитах, из которых сложен Маркаб. Каждый камень в кладке четко оттенен линией светлого цементирующего состава, и этот черно-белый силуэт еще больше подчеркивает угрюмое величие средневековой цитадели.

И все же снизу, с шоссе, видна лишь малая толика великолепия Маркаба. Полностью оно открывается с самого замка. Повторяя конфигурацию горы, крепостные стены окружают Маркаб треугольником, и с каждой стороны расстилается своя, незабываемая по грандиозности и яркости панорама. С одной стены далеко внизу видишь цветущую зеленую долину, край олив и фруктовых садов, — один из ключевых проходов в горах к побережью; с другой, сколько хватает глаз, тянутся островерхие отроги хребта Ансария, летом темные, зимой покрытые снежными шапками; с третьей угадывается вдали Средиземное море. И ни один звук с автострады не долетает сюда — тишина, которой окутано торжественное одиночество Маркаба, так же незыблема, как и сам замок.

Туристы не так уж часто посещают Маркаб, на главных воротах его висит огромный, под стать самой крепости, «амбарный» замок. В деревне у основания замка живет сторож, он же хранитель Маркаба, он же гид, который охотно поднимется с гостями по относительно неплохой асфальтированной дороге к укреплениям, по мосту переведет через высохший ров, поросший чахлой травой и желтоцветным дроком, отомкнет врата, расположенные в полвысоты западной стены. С этого момента время для посетителя останавливается, и он переносится в средневековье. Сводчатые каменные коридоры; башня Тур де Эперон, принявшая основной удар мусульманского войска, — светлый цемент между ее камней до сих пор пестрит засевшими в нем наконечниками стрел; готические своды часовни, в которую поднимался для молитв епископ Валении (Валенией крестоносцы называли город Банияс), в середине XIII века переселившийся из города в более безопасный, на его взгляд, Маркаб; склады, хранившие пятилетний запас продовольствия для гарнизона в тысячу человек; парадный зал, где гроссмейстер госпитальеров принимал в 1229 году венгерского короля, привезшего Маркабу и Крак де Шевалье ценные дары «на укрепление обороны»; темница, куда в 1195 году Ричард Львиное Сердце заточил Исаака Комнина, правителя Кипра, вступившего в союз с Саладином… Каждое прикосновение к стенам старинного замка оживляет эпизод истории.

На месте Маркаба, как и других замков, еще задолго до крестоносцев строили свои укрепления и византийцы, и арабы, и турки, однако, только попав в руки госпитальеров в 1186 году, Маркаб начал превращаться в ту неприступную крепость, которая почти столетие контролировала округу и наводила страх на соседние города. До того времени Маркаб административно входил в княжество Антиохия, но к 1189 году (завершению первой победоносной кампании Саладина и началу третьего крестового похода) от княжества, помимо Маркаба, из сколько-нибудь значительных пунктов оставалась одна его столица, город Антиохия, и замок приобрел фактически полную автономию.

Судьба Маркаба напоминает судьбу Крак де Шевалье: оба замка являлись сильнейшими цитателями крестоносцев в Сирии, оба из-за своего местоположения и воинственности госпитальеров для мусульманских правителей, по выражению одного арабского историка, были «словно кость в горле», оба, очевидно, пали бы под натиском Бейбарса, если бы его смерть в 1275 году не подарила Маркабу короткую, на четырнадцать лет, отсрочку. Впрочем, не исключено, что преемник Бейбарса, султан Калавун терпел бы госпитальеров и несколько дольше, если бы те окончательно не скомпрометировали себя, выступив против султана на стороне монголов в 1281 году. Калавун успешно отразил нападение монгольского хана, тем самым развеяв последнюю надежду госпитальеров на реванш, а затем обратил свой вполне справедливый гнев на замок Маркаб.

В полной секретности подготовив большое количество осадных лестниц и башен, катапульт, собрав к себе в войско лучших лучников и обеспечив их достаточным запасом стрел, Калавун 25 апреля 1285 года появился под стенами Маркаба. Госпитальеры, закаленные и умелые воины, защищались упорно. В течение месяца они одну за другой отбивали атаки мусульман, уничтожили у них несколько катапульт, сожгли с помощью «греческого огня» осадные башни. Осознав, что штурмом взять Маркаб будет непросто, Калавун решил прибегнуть к самому трудоемкому, но зато безотказному методу взятия крепостей — подкопу. Его солдаты начали вести подкоп под основную башню замка, Тур де Эперон. Постепенно грунт из-под башни был извлечен, вместо него под фундамент подвели деревянные сваи и обложили их сухим хворостом. Оставалось лишь поднести огонь: сваи начали бы гореть — и башня вскоре обрушилась бы. Но султану, рассчитывавшему в дальнейшем использовать Маркаб в войнах с монголами, жаль было разрушать сильнейшую крепость замка. Он сообщил защитникам Маркаба, что подкоп завершен, и предложил им взглянуть на котлован. Убедившись, что Тур де Эперон обречен, госпитальеры капитулировали. Султан Калавун обошелся с рыцарями, доставившими ему столько хлопот, поистине по-рыцарски: всем была сохранена жизнь и свобода, а знатным крестоносцам позволили взять с собой столько имущества, сколько могла поднять лошадь.

Взятие Маркаба вовсе не примирило султана Калавуна с госпитальерами. Он продолжил кампанию и двинулся вдоль Средиземноморского побережья, одно за другим захватывая укрепления и ровняя их с землей. Орден тамплиеров Калавун пока не трогал: в апреле 1282 года он продлил мирное соглашение, заключенное с ними еще Бейбарсом, на десять лет и десять месяцев.

Но постепенно приближался черед тамплиеров. Разделавшись с одним противником, Калавун начал приготовления к осаде крупной тамплиерской крепости в Акре, но в 1290 году умер.

Замыслы Калавуна довел до конца его сын Ашраф. Не дожидаясь, пока истечет срок соглашения, он осадил Акру и начал обстреливать ее из 92 катапульт. Месяц спустя город превратился в груду развалин, и крестоносцы, получив заверения, что им будет сохранена жизнь, капитулировали. Однако они напрасно рассчитывали на милосердие победителей: войдя в город, Ашраф забыл про обещания и приказал предать казни всех тамплиеров.

Вместе с Акрой крестоносцы утратили и последние остатки боевого духа. В том же месяце они покинули Тир и Сидон, в июле оставили Бейрут, а в августе — Тартус.

И только на островке Арвад напротив Тартуса тамплиеры держались еще одиннадцать лет, благодаря чему история крестовых войн в Сирии перешла и в XIV век. Над воротами у руин арвадского замка по сей день можно различить немого свидетеля финальных сражений — герб короля Лузиниана с изображением прикованного к пальме льва. В 1303 году с падением замка на Арваде закрылась последняя страница долгой и кровавой истории крестовых походов в Сирии.

Глава 5

Старые, как Рим, и старше

Рассказывая о Сирии, волей-неволей часто употребляешь слово «древний». Древности в этой стране с необозримой историей окружают тебя повсюду, куда бы ты ни отправился. В безлюдных пустынях это курганы «телли», таящие для будущих археологов загадки исчезнувших народов. В оазисах это колоннады античных городов и стены языческих храмов. В деревнях, столь малых, что их не найдешь и на самой подробной карте, можно обнаружить развалины римских вилл с хорошо сохранившимися мозаичными полами. С горных вершин Средиземноморского побережья холодно и неприступно взирают на мир средневековые замки арабов и крестоносцев. В крупных городах как святыни оберегаются памятники исламской культуры времен первых халифов. Век на шкале сирийской истории — всего лишь «вчера»…

И все же то — древности рукотворные, на них мы смотрим с благоговением как на памятники цивилизациям, давно и безвозвратно растворившимся в океане времени. Однако существуют в Сирии и другого рода древности, благополучно прошедшие через испытание временем и в наш космический век вполне живые и даже здравствующие, — старинные ремесла и профессии.

Искусство обработки металла, вероятно, родилось вскоре после открытия человеком самого металла. Примерно в V тысячелетии до н. э. появились мастера с молотами и молоточками, клещами и резцами, наковальнями и формами для отливок, способные превращать мертвую, бесполезную руду в изделия, столь необходимые людям. Первой продукцией древних кузнецов, похоже, были не предметы кухонной утвари, а приспособления для борьбы с четвероногими и двуногими врагами. Самые ранние металлические находки в раскопках были именно наконечники для стрел и копий, то есть оружие. Слава сирийских оружейников была высока и в доисламский период, а с появлением знаменитой дамасской стали сделалась легендарной. Вспомните роман Вальтера Скотта «Талисман», где прославленный мусульманский полководец Саладин демонстрирует Ричарду Львиное Сердце острие своей сабли, перерезая пополам подброшенный в воздух шелковый платок. Некоторые арабские исследователи убеждены, что победе над крестоносцами мусульманским воинам в немалой степени способствовал легкий, прочный, слегка изогнутый дамасский клинок, который, несмотря на тонкость, не ломался под ударами других мечей. Секреты изготовления дамасской стали знали лишь несколько семей оружейников, занимавшихся этим ремеслом из поколения в поколение, и неудивительно, что после кровавого похода Тимура, угнавшего в рабство лучших дамасских ремесленников, технология была забыта.

К концу XIX века русскому металлургу П. Аносову удалось разгадать эту тайну, но в производство дамасская сталь больше не пошла — долгая эра холодного оружия подходила к концу. Сегодня в Сирии любители восточной экзотики покупают и кинжалы с широким лезвием, обоюдоострым или заточенным с одной стороны, и тяжелые сабли, но покупателей интересует не качество клинка, а отделка рукоятей и ножен, в которую оружейники вкладывают все свое мастерство. Они сияют золотом и серебром или синей эмалью, поражают затейливыми орнаментами.

В каждом сирийском городе есть базар, на каждом базаре — если не ряд, то хотя бы несколько мастерских медников. Найти их даже в незнакомом месте не составляет труда: пока они далеко, их слышно по характерному стуку молоточков, а когда они попадают в поле зрения, приходится прищуривать глаза от блеска вывешенных и выставленных на продажу изделий. Здесь и узкогорлые кувшины с чешуйчатой насечкой, и похожие на соусницу масляные лампы наподобие той, которую тер, вызывая джинна, Аладдин, и изящные арабские кофейники с комплектом фаянсовых пиалок в медных подстаканничках. Полки витрин завалены всевозможным литьем: пепельницами разных форм, подсвечниками, фигурками верблюдов, павлинов, черепах. Но больше всего, пожалуй, туристских сувениров типа «тарелочка восточная декоративная». Тарелочки с аятами из Корана и с сюжетом из Библии, с растительным восточным орнаментом и изображением Георгия Победоносца, с мекканской Каабой к просто с надписью «Ай лав ю». Впрочем, неверно было бы думать, что медники изготовляют тарелки только декоративного назначения. В их лавках-мастерских вы можете приобрести любую расхожую посуду — от самого маленького чайного блюдечка до исполинского, в несколько обхватов, блюда, способного вместить сразу девять фаршированных баранов-кузи. А если сегодня чего-то и нет, не беда: сделайте заказ — и через неделю вы получите то, что вам надо. Потому что уже сотни лег, как у прадедов их прадедов, прыгают в мастерских сирийских медников звонкие молоточки, накатывая на красный металл затейливую вязь арабских орнаментов, подрагивает пламя в горнах, где привариваются причудливо изогнутые ручки к длинноносым кувшинам и кофейникам, грызут медь стальные острия, врезая в нее имена всемогущего и изречения из Корана. Есть медники, которые продолжают изготовлять предметы, утратившие свое назначение, например бронзовые чернильницы или песочницы для промокания чернил песком, похожие на солонки в подставке для вращающегося зеркальца, или метрового диаметра необычное приспособление, представляющее собой большое блюдо с высокой крышкой посередине в виде резной полусферы с мусульманским полумесяцем вместо ручки — первоначальное назначение не только утрачено, но и забыто. В лучшем случае вам объяснят, что это жаровня, что раньше такие жаровни заполняли горячими углями и использовали для обогрева. Такое объяснение верно лишь отчасти: сегодня мало кто помнит, что лет триста назад такие жаровни служили для церемонии «обкуривания бород». В середину жаровни помещали угли, на них клали благовония и накрывали крышкой. Как только из отверстий в ней начинал подниматься ароматный дым, слуги обходили с блюдом всех присутствующих, поднося его каждому к подбородку и обкуривая бороду. Таким способом хозяин давал понять, что прием окончен, и гости расходились, унося в бородах благоухание. Впрочем, загадочность такого рода изделий служит своеобразной рекламой, подтверждающей их связь со стариной, и сирийцы их охотно покупают для создания, в доме «колорита».

Стара, как Рим, из древнего же Рима пришедшая в Сирию профессия банщика. Баня была одним из немногих элементов римской культуры, который пустил корни в восточных колониях империи и дожил, пусть видоизменившись, до наших дней. Среди развалин римских городов и памятников более позднего времени обязательно присутствуют термы — римские бани. Однако было бы несправедливо отдавать приоритет в банном деле римлянам. Задолго до них древние греки посещали бальнеумы, то есть помещения, специально отведенные для мытья как холодной, так и подогретой водой. Герои «Одиссеи», вернувшись после битвы или путешествия, перед 1ем как сесть за трапезу, снимали с себя усталость с помощью горячей бани и растирания маслами. Гомер подробно описывает мытье в такой бане. Сначала под треножником разжигали огонь; на треножник водружали бронзовый сосуд, откуда кипяток переливали, в банный чан и разводили холодной водой; тот, кому готовилась баня, забирался в этот чан, ему мыли голову и плечи, затем растирали ароматическими маслами и одевали в свежие одежды. В роли банщиков выступали женщины, как правило рабыни или служанки; если же гостю хотели выказать особое почтение, ими руководила сама хозяйка. Так, например, поступила Елена, когда под маской нищего она узнала Одиссея; аналогичные услуги оказала греческому герою и волшебница Цирцея. И все же греки относились к бане как к обыденной гигиенической процедуре и даже частое мытье горячей водой считали проявлением мягкотелости.

Именно римляне превратили бани в комплекс удовольствий и для тела, и для духа, придав им поистине римский размах. Здания бань отличались оригинальностью, законченностью архитектурных форм и технических решений. Для римлян бани были местом отдыха л собраний, где можно было совершить омовения, пройти гидропроцедуры и получить массаж, проделать комплекс гимнастических упражнений на спортивной площадке, посидеть в тени деревьев у плавательного бассейна, уединиться в библиотеке, принять участие в дискуссиях, для которых отводился специальный зал, или насладиться выступлением артистов в другом зале. В IV веке в одном только Риме насчитывалось 856 бань, подразделявшихся на домашние — причем каждый римлянин среднего достатка имел хоть небольшую, но собственную терму — и общественные, куда вход зачастую был бесплатным.

Банные помещения включали в себя холл, часто совмещаемый с раздевалкой (аподитариумом); холодный зал (фригидариум), большую часть которого занимал бассейн с холодной водой; промежуточный зал (тепидариум), где поддерживалась нейтральная температура как воздуха, так и воды в бассейне; горячий моечный зал с ванными (кальдариум) и, наконец, парильню (судаториум) с сухим или мокрым паром. Котельная располагалась внизу, и тепло благодаря совершенству системы отопления распределялось таким образом, чтобы в каждом зале воздух и емкости с водой нагревались как раз до температуры, предназначенной именно для данного помещения. Естественно, к залам примыкали и служебные комнаты — для рабов-банщиков, для банной стражи, призванной следить как за благопристойностью, так и за самочувствием посетителей и вовремя выпроваживать «засидевшихся», — а также кухня. Что же касается «выпроваживания», то это касалось лишь посетителей общественных бань. Патриции, а тем более особы императорской фамилии никакого ограничения в продолжительности банных процедур не знали. По размерам их бани не имели себе равных. Так, бани императора Каракаллы занимали территорию 11800 квадратных метров. Банный комплекс Диоклетиана занимал более 13 гектаров, а поверхность бассейна в его фригидариуме имела площадь 3600 квадратных метров. Известно, что императоры Коммод и Галлиен проводили в банях буквально дни и ночи, устраивали там многосуточные оргии, а потом пытались прийти в себя, отлеживаясь в ваннах и обливаясь потом в судаториумах, что часто приводило к обморокам, болезни и даже смерти, но это мало кого заботило.

С уходом из Сирии римлян и византийцев ушел и былой размах частных бань, однако общественные бани успели к тому времени прижиться и стали излюбленным местом времяпрепровождения арабов. И сказал дамасский поэт:

В хаммам[36] вошел я с друзьями, Словно в сопровождении нимф или лун… О, чуден хаммам, Под которым бегут чистые реки. Добрая слава у твоего хаммама, хозяин, И, хоть огонь здесь пылает, подобно адскому, Мы называем это место раем[37].

По воспоминаниям арабского историка Ибн Шаддада, в Дамаске в XIV веке насчитывалось 85 хаммамов — не так уж мало для города с менее чем стотысячным в тот период населением. Качественные потери — размер и роскошь помещений, изощренность процедур — тоже быстро восполнялись. Если первые мусульманские предводители еще тяготели к простым обычаям своих предков-кочевников, то более поздние поколения арабов, и прежде всего вельможи, поняли все удовольствия хаммама, вошли во вкус — и вскоре вновь начали появляться бани, отделкой и убранством похожие на дворцы. Около двух десятков бань сохранилось со средневековья по сей день, а некоторые из них, например хаммамы Нуреддин, Малик аз-Захир, Тайрузи, Фатхи, принимают в сегодняшней Сирии посетителей точно так же, как и пятьсот лет назад, и с XVI по XX век на протяжении всего турецкого господства (турецкие бани, кстати, происходят от арабских, а не наоборот, как ошибочно полагают), и во времена войн с крестоносцами, которых немало поражала приверженность арабов к чистоте.

Простые, рядовые хаммамы имели три-четыре помещения: раздевальный зал, аналогичный римскому аподитариуму; промежуточный, соответствовавший тепидариуму; парильню, состоявшую из моечной и парильных кабинок, то есть объединявшую сразу и кальдариум, я судаториум; котельную, которая, в отличие от римской системы отопления термы, нагревала помещения не через систему дымоходов, а непосредственно через каменный пол «горячего» зала. Хаммамы побогаче могли иметь шесть, семь и более помещений и до обеда обслуживали мужчин, а во второй половине дня — женщин. Вот как описывает посещение дамасского хаммама исследовательница Востока прошлого века Изабель Бертон:

«Сперва мы входим в просторный зал, освещаемый дневным светом через отверстие в куполе потолка. В центре большой мраморный бассейн. По углам бьют четыре фонтанчика. Вдоль стен стоят диваны, покрытые подушками. Здесь мы заворачиваемся в шелковые и шерстяные простыни, а на головы повязываем полотенца. Дальше наш путь идет поочередно через шесть комнат, также освещаемых через купольные отверстия. Все комнаты облицованы мрамором и снабжены массивными каменными раковинами и скамьями, над каждой из которых — краны для горячей и холодной воды; для стока в мраморном полу имеется желоб.

Мы минуем первую комнату, прохладную; проходим следующую, теплее; в третьей, где температура около 120°Ф (около 50 °C. — Г. Т.), задерживаемся.

Здесь начинаются банные процедуры. Сначала вам мыльной пеной тщательно промывают волосы. Потом, если вы пожелаете, вас растирают намыленной фланелью; затем — щеткой и мылом; в третий заход для мытья берут мыло и „лиф“. Лиф — это волокно пальмовой завязи, размоченное в воде, высушенное на солнце и растянутое. Лиф напоминает большую губку из белого конского волоса, и дерет он подобно платяной щетке. После каждой процедуры вас окатывают с головы до ног водой из таза. Затем снова намыливают и снова обмывают. К этому моменту уже начинаешь подумывать: а не хватит ли? Но тут вам на лицо, шею и руки высыпают похожий на мел белый порошок и ведут дальше, из комнаты в комнату одна жарче другой. Последняя комната самая жаркая, пар в ней может быть как мокрый — и тогда там около 150°Ф (65 °C), так и сухой — тогда температура может подниматься до 300°Ф (150 °C). В этой комнате вы пробудете около 20 минут. Там вам, чтобы не допустить обморока и усилить потение, подадут ледяной шербет, а полотенце на голове смочат холодной водой. Белый порошок сходит куда-то сам по себе. Подошвы ног вам растирают шершавым, пористым камнем, и к концу процедуры кажется, что кожи там вообще не осталось.

Затем — обратный путь через псе комнаты с десятиминутной остановкой в каждой из них, где вас снова намыливают и обмывают водой, которая от комнаты к комнате делается все прохладнее. Самое жуткое испытание уготовано в холодной комнате, когда на вас обрушивается поток совсем ледяной воды. В этой комнате вас намыливают в последний раз, причем теперь это делают посредством полотенец.

Мы возвращаемся в зал, где раздевались, завернутыми в простыни и ложимся на диваны. Все вокруг усыпано лепестками цветов, курятся благовония. Нам подносят обжигающий горький кофе, в губы вкладывают мундштук наргиле. Подходит женщина-массажист и начинает мять рас так, как будто месит тесто. Под ее магнетическими пальцами засыпаешь.

Проснувшись, обнаруживаешь, что играет музыка, женщины веселятся, танцуют, едят сладости и орешки. Мусульманские женщины принимают в хаммаме куда больше процедур, чем приняла я. Особенно популярны крашение волос хной, выщипывание бровей, маникюр. Вас также могут умастить ароматными маслами, а на ладонях и ступнях хной нарисовать маленькие полумесяцы и звездочки. В прихожей сидит старик. В хаммам он входить не имеет права: грех. Его работа — делать татуировки. На листочке бумаги он изображает, какие узоры обычно желают выколоть себе на руке клиенты. Захватив кусочек кожи пациента, старик достает из ящичка набор иголок и наносит рисунок, прокалывая кожу до кроdи; затем по тем же точкам он проходит вторым набором игл, предварительно окунув их в ружейный порох, — это не очень больно, лишь слегка пощипывает. Вся операция занимает 15 минут и стоит 5 франков.

Всего же в хаммаме мы пробыли четыре часа»[38].

Автору, посетившему дамасский хаммам на 110 лет позже госпожи Бертон, остается лишь подтвердить, что с тех пор в традиционной сирийской бане мало что изменилось — разве только появилось электрическое освещение, — и добавить, что вместо татуировщика свои услуги в холле предлагает парикмахер, что мылил его эвкалиптовым мылом «Гар», специально для бань изготовляемым в Халебе, умащивал разведенным в горячей воде душистым благовонием «тра’абе», а после сдирал кожу жесткой, как наждак, рукавицей потомственный «муфаррак» (банщик) и что мышцы его были расплющены в процедуре, аналогичной той. что описала госпожа Бертон. С той, правда, разницей, что автора мяли пальцы не гурии-массажистки, а здоровенного усатого массажиста «мукейса».

Если корни профессии банщика, как и самих бань, восходят к рубежу новой эры — «рабочий стаж», внушающий уважение, — то истоки другой древней профессии, сохранившейся в сегодняшней Сирии, следует искать значительно глубже. Около пяти тысяч лет назад, во времена распространения письменности, на Востоке зародилась самая, может быть, архаичная из живущих ныне на Земле специальностей — профессия писца.

На первых грамотеев, клинописью царапавших на глиняных табличках, соплеменники смотрели как на чародеев. Социальный статус писца был не ниже, чем у врачей и звездочетов, и при каждом монаршем — и зачастую неграмотном — дворе корпели, увековечивая на камне, глине, пергаменте, бересте или папирусе откровения властелинов, первые носители письменного языка. На Востоке это ремесло особенно расцвело в исламский период, когда жажда художественного мироотражения, скованная запретами религии, вылилась в искусство каллиграфии. Буквенные орнаменты на старинных мечетях в Андалусии, Бухаре, Багдаде, Дамаске — памятники непревзойденному мастеру каллиграфии, чей талант был приложен к архитектуре. Но и те, кто избирал себt и своему «каляму» жанр эпистолярного творчества, тоже не оставались без работы. Кто только не прибегал к услугам писца: купцы, ремесленники, жалобщики, просители! Писцы вели летописи, снимали копии с обветшавших манускриптов, составляли документы, оформляли торговые сделки. Причем опытный писец мог предложить клиенту на выбор сразу несколько каллиграфических стилей: древний куфический, изящный, аккуратный насх, размашистый мухаккак, вертикально вытянутый сульс…

В наши дни трудно представить профессию более диковинную, чем профессия писаря. Грамотность во второй половине XX столетия вырвалась за рамки привилегии немногих сделалась жизненной, насущной необходимостью каждого народа, каждого человека. Пришедшая к независимости почти полностью неграмотной, Сирийская Арабская Республика за сравнительно короткий срок добилась в области образования ощутимых успехов: в четырех крупных городах открыты университеты, принят закон о всеобщем и бесплатном начальном образовании, ежегодно за парты садится около двух с половиной миллионов школьников — четверть всего населения. Тем не менее в стране пока немало людей, чье образование обтекаемо определяется словом «доначальное». А как человеку, за плечами которого лишь два-три класса, а то и ни одного, прожить без помощи писца на Востоке, где весомость и убедительность послания находится в прямой зависимости от витиеватости слога и затейливости почерка и стиля, а это, в свою очередь, свидетельствует об уважении к адресату?

И сидят, перебирая испачканными чернилами пальцами бусины четок, по всей Сирии у министерств, ведомств, контор скромно одетые, сутуловатые люди в очках. Па раскладных столиках перед ними — нехитрый канцелярский набор: стопка писчей бумаги, дырокол, папки-скоросшиватели. Клиенты обычно не сразу подходят к первому свободному писцу, а долго ходят поодаль, приглядываются, кому лучше доверить свои заботы. Моя проблема — получение сирийских водительских прав. В Сирии международные правила движения не действуют, но, предъявив советское водительское удостоверение, можно избежать малорадостного экзамена в дорожной полиции. Однако для этого необходимо все правильно оформить. Писец сочувственно выслушивает мою просьбу, качает головой: мол, непростая задача, непростая. Задумывается, наморщив лоб. И вдруг — о радость! — чело его светлеет, задача решена. Он делает взмах руками, сразу становясь похожим на берущего аккорд пианиста, и на лист справа налево ложатся первые строки прошения: «Высокочтимый господин такой-то, сын такого-то, да пребудут в Вашем доме мир и благополучие…» Через полчаса, рассчитавшись с писцом, я становлюсь владельцем целой папки бумаг, должным образом составленных, подшитых, скрепленных марками госпошлины: все это должно убедить местную ГАИ в моей водительской состоятельности. Правда, заказ выполнен не от руки, а напечатан, но таковы уж веяния времени, виртуозов пера превратившие в виртуозов пишущей машинки.

Тем не менее искусство предков-каллиграфов не забыто. Если клиенту требуется не официальное письмо, а послание сугубо интимное: допустим, нужно открыться возлюбленной, но рука его не в силах передать страдания раненого сердца, — что ж, тогда писец, решительно переместив машинку прямо на землю, освободит стол, достанет лист самой лучшей бумаги, белой, как сахарная пудра, и пером создаст шедевр арабской любовной лирики.

В успехе послания нет нужды сомневаться — писец подберет именно те слова, что необходимы. Кому, как не представителю тридцатипятивековой профессии, призванной в буквы обращать смятение души человеческой, знать все ее струны?

Всему миру известно прославленное венецианское стекло. Однако мало кто знает, что до того, как освоить технологию обработки стекла, Венеция долгое время стеклянные изделия вывозила из Сирии. И только в позднее средневековье, когда разоренные ордой Тимура сирийские ремесла уступили рынок, в Европе стали осваивать нюансы и тонкости стеклодувного искусства, сырье, впрочем, предпочитая ввозить из той же Сирии, где, по распространенному в тот период мнению, хранились магические секреты его изготовления. Вот, например, характерный комментарий итальянца Джерома Дандини, в 1698 году совершившего путешествие в Ливанские горы: «…и тут я заметил 50 или 60 верблюдов, которых вели арабы — народ темнокожий и свирепый. Верблюды эти везли золу, которая готовится путем сжигания некой травы, произрастающей в тех местах. Золу ссыпают в большом количестве в специальные ямы, где ее уплотняют, а после сырье партиями отправляют в Венецию и многие другие страны Европы, которые изготовляют из него тончайшие стекла»[39].

В некоторых мечетях стран Ближнего Востока до сих пор сохранились люстры со стеклом начала исламского периода. В Национальном музее в Каире стоит бутыль — древнейший в мире образец эмали по стеклу, — на которой эмалью начертано «ан-Насыр Салах ад-Дин» — имя прославленного мусульманского султана и полководца XII века.

Национальный музей в Дамаске располагает уникальной коллекцией старинного сирийского стекла. Там и разноцветные стеклянные гирьки, точность которых удостоверяют печати многих поколений халифов — от омейядского Абдель Малика бин Марвана (VII век) до фатимидского Фаеза Биназра-Илля (XII век). Рядом с ними стоят флаконы для благовоний и притираний, сделанные словно не из стекла, а из мутной слюды. В Алеппском зале музея выставлены браслеты из стекла, кувшины и вазы, стекло которых отливает металлическим перламутровым блеском, — эти изделия, украшенные бирюзой, вставленной прямо в стеклянную массу, датируются XI–XIII веками. В витринах с экспонатами, найденными при раскопках дворца XI века в городе Ракка на северо-востоке Сирии, можно видеть нарядные стеклянные кубки в форме современных фужеров на длинной тонкой ножке, приземистых, расширяющихся в верхней части стаканчиков и даже цилиндрических чашек, удивительно напоминающих наши чайные. Многие из них разукрашены цветными орнаментами, а на одном кубке, дабы не было сомнений в его назначении, красивыми арабскими буквами выписано: «Выпей и возрадуйся».

Арабы находили стеклу немало различных применений. Широкое распространение получили среди сирийцев картинки, нарисованные на стеклянных пластинах. Сюжеты разные: и просто цветные узоры, красиво играющие на солнце, и иллюстрации к арабским сказкам с пояснительным текстом. Одно время рынок был буквально наводнен ими. Поэтому основная часть таких картинок, хранимых в сирийских домах или выставленных в лавках, ничего общего с искусством не имеет, а скорее представляет арабский вариант примитивных, безвкусных комиксов. Однако существовали и настоящие шедевры этого прикладного искусства, мастера которого достигли больших высот и снискали широкое признание. Одним из патриархов росписи по стеклу в Сирии считается Харб ат-Тинави, имевший мастерскую-магазин неподалеку от ворот Баб аль-Джабий в старом Дамаске; его ремесло, сегодня ставшее уже редкостью, продолжают его дети.

Немного осталось и стеклодувов, специализирующихся на изготовлении посуды. Пусть витрины посудных лавок ломятся от французского небьющегося стекла, японского фарфора и гонконгской пластмассы, все же находятся люди, предпочитающие нарядной холодной штамповке хоть и грубоватую, но душой мастера согретую посуду ручного производства. Для них потомственные стеклодувы, как чародеи, из комочка плавленого стекла выдувают вазы, кувшины, кружки… Изделия распродаются тут же, «с пылу» — вокруг стеклодувных мастерских всегда толпятся ценители стекла и просто зеваки завороженные чудом созидания.

Высокого мастерства достигли сирийцы в типично дамасском художественном промысле «аз-зуджадж аль-муашшак». Это удивительно нарядные композиции из раскрашенных гипсовых орнаментов и цветной стеклянной мозаики. «Аль-муашшак» находил применение в дверных витражах, люстрах и светильниках, его вставляли в узкие, закругленные сверху окна в стене и куполе под потолком. Традиции этого вида декоративно-прикладного искусства, основанного еще при Фатимидах известным в арабском мире мастером аль-Гибн аль-Шами, хранят и развивают современные сирийские художники: Тауфик Тарик, Абдульхамид Абд ар-Рабух, ученик Тарика Зухейр Саббап.

Близок «аль-муашшак» знаменитый «ар-ракш» — вид искусства, сложившийся еще раньше, в доисламскую эпоху, и достигший расцвета в период Фатнмидов. «Ар-ракш», особенно распространившийся в Дамаске и Халебе, — это рельефный гипсовый узор, наложенный на резные деревянные поверхности и расписанный сочными, яркими красками, преимущественно алых, темно коричневых, желтых и зеленых цветов. В старину в богатых домах и мечетях «ар-ракш» покрывал потолки и стены, украшал дверцы шкафов и книжные полки, им отделывались мебель и михраб (ниша в стене мечети, указывающая направление на Каабу). Великолепием и сложностью орнамента отличается михраб мечети Омейядов в Дамаске — точная копия оригинала, сгоревшего при пожаре 1892 года. Около семидесяти лет потребовалось сирийским художникам, чтобы восстановить уникальный «ар-ракш», и во время экскурсии по Великой мечети гиды с благодарностью называют имена талантливых реставраторов аль-Хумави, ат-Тавама, братьев Малас.

Как в память о России зарубежные гости увозят изделия Палеха и Хохломы, так из Сирии уезжают, обязательно приобретя дамасскую инкрустацию. Это исконный промысел сирийской столицы, во времена ислама распространившийся по всем крупным городам Сирии. Перед произведениями художников-инкрустаторов можно простаивать часами, поражаясь поистине виртуозному мастерству умельцев и точности, с какой выполнен сложнейший орнамент, состоящий из геометрических элементов. Треугольники, ромбы, квадраты, звездочки с пятью и шестью лучами, сведенные в симметричные узоры главным образом белого цвета в сочетании с коричневатыми тонами — шоколадным, кирпичным, бурым. Такая цветовая гамма определена материалами, которые идут для инкрустации: слоновая кость, перламутр, черное и красное дерево, клен, бук, дуб.

Передо мной на столе стоит шкатулка с типичной дамасской инкрустацией. В ее крышке размером 30 на 15 сантиметров — не менее 10 тысяч крохотных кусочков, сложенных в нарядную, сочную мозаику. Можно представить себе, какой это кропотливый труд — собрать все эти тысячи деревянных, перламутровых и костяных пластиночек в нарядный узор, причем вручную, с помощью лишь самых простых инструментов. Конечно, у инкрустаторов, как у всяких мастеров, есть свои маленькие хитрости, которых они, впрочем, не скрывают. Если понаблюдать за работой над той же, скажем, шкатулкой, можно заметить на столе у мастера несколько необычные многогранные палочки. Это и есть его «орудия», намного ускоряющие процесс инкрустирования.