Помоги проекту - поделись книгой:
«Любишь?» спросило что-то из угла потолка, где плавно колыхалась еле видная паутина. «Точно любишь? А как же этот, с хайром и гитарой?»
Ника вытерла слезы и, крадучись, покинула холодную ванную. Легла, погасила кокетливое, в стеклянных рюшках, бра на стене и, вытянувшись под тонким одеялком, закрыла глаза. Ника флиртовать не умела, даже в мыслях. Все семь лет, с того дня, как Никас, включив свою стоваттную улыбку, помахал ей на дискотеке, расталкивая горячую дергающуюся толпу и положил руку на талию, а другой обнял и прижал к широкой груди, — она его и видела, когда ложилась одна. И ей хватало. Может быть, еще и потому что виделись они из этих семи лет в общей сложности года два, все остальное время Никас болтался в своих рейсах на торговых судах. Нет, конечно, приходилось ей помечтать и о других, как сама она смеялась — о молочнике и почтальоне. Но то были цыплячьи мечты, вполне себе невинные и в них Ника засыпала, беседуя или путешествуя или вот с парашютом прыгая. Но не более. Для более был у нее Никас — невысокий и широкоплечий, с рубленым смуглым лицом и немного медвежьей большой фигурой. И знаменитой на полгорода Никасовой улыбкой, из-за которой Веронике бывшие его барышни обрывали телефон, рассказывая о грехах и дурных наклонностях упущенного красавца.
Но тихий вопрос, что прозвучал с потолка маленькой ванной, пришел снова. И Ника, злясь сама на себя, увидела этого, с длинными русыми волосами, забранными в небрежный хвост. Тонкой рукой держит гитару, поставленную между острых колен.
Она сидела в самом углу и неловко улыбалась, делая вид, что улыбается просто так, в сторону. А он в ответ на шумные просьбы взял гитару, склонил худое лицо, прислушиваясь. Тронул струны и запел хрипловатым кошачьим голосом.
Пел пацанскую песенку, какие поют все парни, сидя в летней темноте парков и сквериков, но ироничная улыбка кривила уголки губ, и Ника с восторгом понимала — он посмеивается над этими городскими наивными шансонетками. А потом нашел ее глазами, кивнул. И спел именно ей, не отводя глаз от пылающего Никиного лица.
Ника тогда ушла одна, будто спасаясь. Бежала по городским осенним улицам и шептала про себя слова о вольной смешливой Левконое, которая всегда и везде выживет, пока мужчины бьются. Потому что она — вот такая. Что хочет, то и делает.
— Атос! — закричали, хлопая изо всех сил барышни, когда он допел, — еще, Атос, спой, про Себастьяно и золото! И про беду глаза зеленые, спой!
Тинка потом сказала, зовут его Аркадий, ужасное какое имя. Впрочем, Коля, Колясик, Колян, как Никаса называли дружки, еще ужаснее. Аркадий Дымченко. Атос или — Дыма. И что через три дня уезжает, в свой Краснодар, как она выразилась — в столицу помидорья. Но вернется весной, потому что с ребятами-научниками пойдет в рейс, на полгода. К берегам Африки. Сомали. Кения. Там слоны и огромные баобабы.
Засыпая, Ника, повернулась на бок и, улыбаясь, обхватила пальцами гитарный гриф, теплый от руки Атоса.
— Подержи, — сказал, туже стягивая русые волосы на затылке, — сейчас приведу слона.
Зачем нам слон, ватно удивилась Ника, но послушно кивнула, беспокоясь лишь о том, чтоб не заснуть раньше, чем Атос со слоном вернутся. А то, что она скажет маме про гитару…
Слон оказался большим и мягким на ощупь, как старое плюшевое покрывало, что лежало на маминой кровати. Ника держалась за свисающее ухо, шла, проминая босыми ногами упавшие листья. Слушала, как с другой стороны слона Атос мурлыкает песенку и струны гитары еле слышно отзываются в такт его шагам. Нике было грустно и хорошо. Что-то шуршало в кармане платья, но она прогоняла воспоминания, ну, не в сон же пускать все эти дурацкие неприятности. Лучше послушать, что там поет Атос.
Гитара тенькнула, скрипнула, и вдруг застучала, будто певец забарабанил по корпусу пальцами. Ника, слегка удивляясь, ускорила шаг — обогнать мягко идущего великана, увидеть.
И открыла глаза в темноту, перемешанную с бледным светом уличного фонаря.
Легкий стук умолк. И вдруг раздался снова.
Она села, с закружившейся головой, прижимая к груди одеялко. Сердце заколотилось изо всех сил, мешая слушать. Сглатывая пересохшим горлом, поняла — в окно стучат. Потянула одеялко на плечи, будто собираясь укрыться с головой и страстно желая, чтоб стук прекратился. Но снаружи завозились, в приоткрытую форточку послышались какие-то стуки и шлепки. И после паузы — снова стук.
Ника сползла с постели. Пригибаясь, ушибая коленки об кресло, прокралась к окну сбоку, шевельнула занавеску, пытаясь разглядеть. В неверном свете фонаря, перекрытом тяжелыми ветками акации, было видно — кто-то топтался у окна, кто-то вроде жирафа, длинный и качающийся.
— Ну что там? — вопросил сдавленный мужской голос.
— Сичас, — прошипел в ответ шепот.
И стук раздался снова.
Ника, перебирая руками по дереву подоконника, просунулась ближе. И присела от грохота упавшего с гладильной доски утюга. Зажмурилась, проклиная себя.
— Куся? Ты там?
Голос Васьки над головой прозвучал одновременно испуганно и радостно. Ника взвилась, сдирая с головы занавеску, окутавшую плечи. Дрожащими руками повернула оконную ручку. Прошипела в щель, откуда тут же полез томный акациевый аромат:
— Чокнулась? Ночь же! Ты что тут?
— Кусинька, тс-с-с, я сказать пришла. Ну, Куся, не ругайся. Выйди, а?
Ника оглянулась на темную комнату, белеющую дверь. Когда мама просыпалась ночью и шла в кухню налить себе воды, дверь отделялась от комнаты узкой черточкой света. Сейчас черточки не было.
— Вас увидит соседка, черт. Черт!
— А вылези. Митя поймает. Ну, важное же, Куся. Я б не пришла.
Отодвигая босой ногой утюг, Ника тихо, как пушинка, проследовала обратно, все еще дрожащими руками натянула платье. И сидя на постели на секунду застыла, ухнув во времени почти на десяток лет назад. Когда они со Светкой возвращались с дискотеки, мама, гремя, проверяла замок и засов, заглядывала в комнату к дочери. А потом Ника кралась к окну и, открыв, выскальзывала наружу, нащупывая ногой отогнутую петлю арматуры в бетонной стене. Бежала к лавочке на площадке, где днем сушили белье. И там, вчетвером, они сидели еще часа два, шептались и пили сухарик, передавая друг другу бутылку. Сдавленно смеялись, толкая друг друга локтями. А потом ребята подсаживали Нику обратно и шли провожать Светку. Так было три. Нет, наверное, раз пять. Потому что Светка жила на пятом этаже, ее в окошко не подсадишь и на лавочку ночью могла только, если родители уезжали вместе на дачу, и она оставалась со старшим братом, который вообще возвращался к утру.
За окном гулко вздохнули, шепчась. Ника снова подбежала, и, леденея от собственной решительности, поставила босую ногу на шершавый подоконник. А потом ухнула вниз, неловко цепляясь за торчащие уши незнакомого Мити.
В кустах, что закрывали старую скамейку, вросшую в траву, она вздохнула свободнее, оглядев черные окна и пустынный двор.
— Васька, ну ты даешь. А если б я заорала, воры там?
— А мы б как дернули! Да, Митя? Знакомься, это Митя, он тренер в качалке. Ну, я тебе говорила же сегодня! А это Вероника, Куся, то есть.
Горообразный Митя что-то пробормотал, и Ника пробормотала в ответ. Щелкнула зажигалка, осветив горбоносый Васькин профиль. Красный огонек сигареты сел в темноту, разгораясь и угасая в такт словам.
— В общем слушай. Сперва, ты меня прости. Ну, прости, я болтаю, как дура полная. Я ж не знаю ничего. Про Никаса. Совсем-совсем не знаю. Вот.
— Ладно. И что?
— Ой, пахнет как. А? Обож-жаю, когда акация…
— Вася, ты блин, чего принеслась? Мне пора домой. Мать проснется если, мало не покажется. Ты бы позвонила просто!
— Ага, ночью. У тебя телефон в коридоре, вот тогда Нина Петровна точно в обморок свалится, а то я не знаю, как она на меня смотрит. В общем, я Митю спросила, про эти, что в письме.
— Анаболики, — подсказал невидимый Митя, благоухая дезодорантом и одеколоном.
— Да! Он сказал, привозят сейчас, из-за бугра. И мужики их жрут, чтоб мускулы росли. Вот смотри!
Маленькие пальцы нащупали руку Ники и потащили вверх, к арбузному плечу Мити.
— Чуешь, какой? О!
— И что?
Ника убрала руку.
— Ну, я думаю, а вдруг тебе пригодится? Девки не едят эту химию. Ну, почти. Может этот Крис, может, они с Никасом просто вместе занимаются? А имя, ну кликуха у него такая. Есть же имя такое. Помнишь, этот, который Смоки, ну сто лет назад, классный такой?
И Васька фальшиво запищала хриплым голоском:
— Ви шел лейди тудуда, вы шел лейди…
— А завтра не могли рассказать это все?
Васька прекратила вокальные изыски и возмутилась.
— Завтра! Я ж вижу, какая ты расстроенная. И Митя утром едет на сборы. Так что, вот сегодня мог рассказать, а завра уже нет.
Ника хмыкнула. Много же рассказал Митя, сидящий на краю лавки безмолвной горой.
— Ладно. Спасибо. Я обратно.
— Кусь, ну, давай посидим, а? Смотри, ночь, какая!
Звезды висели низко, запутывая свет в перистых черных листьях. По площадке, фыркая, ходил бесстрашный еж, шумно суя нос в кусты и возясь там. Маленьким черным привидением выходил обратно. Изредка покрикивали сонные стрижи, может, им что-то снилось? И запах акации стоял нагретыми за день пластами, кружил голову.
И, правда, сидеть бы и сидеть. И Ника поняла, кажется, почему шебутная Васька притащила терпеливого Митю сюда, а не погнала сразу в душную квартиру, счастливо пустую от папы. Ваське тоже хотелось просто посидеть, разглядывая звезды и прижимаясь плечиком к арбузным бицепсам очередного ухажера. Когда же в последний раз Ника сидела вот так, без всякой цели, просто задрав голову вверх и глядя, как плывут спутники между неподвижных звезд. Неужели еще до свадьбы? Так давно?..
Она поднялась, отодвигая сунутую Васькой пачку сигарет.
— Мне обратно надо влезть.
— Я помогу, — гулко сказал Митя.
У бетонной стены Ника поставила ногу в сплетенные митины руки и пролезла в полуоткрытое окно, с радостью ощущая, какая она легкая и быстрая. Спрыгнула на пол и высунулась, чтоб помахать Ваське.
Свет за спиной вспыхнул ярко, как удар. Волной прокатился по комнате теплый воздух, завизжали кольца на карнизе, когда Нина Петровна, строевым шагом пройдя мимо Ники, рванула оконную створку.
— Та-ак, — сказала в освещенное белое лицо растерянного Мити, что застыл с протянутыми вверх руками.
Ника, переводя взгляд на мать, отстраненно подумала, что мужик-гора с лица оказался мальчишкой — лет шестнадцати, не больше. Анаболики значит, мышцы, химия…
— Идите отсюда, молодой человек! — льдом в голосе Нины Петровны можно было наморозить грузовик мороженого.
— А ты! — она дернула штору, отгораживая комнату от Мити и сладкой весенней ночи, — ты! Ты!!! Только сына отправила и значит, сразу, все можно?
Ника прошла мимо и свалилась на смятую постель. Резко заболела голова при мысли, что сейчас надо все объяснять, говорить много слов, звонить Ваське и тыкать трубку в заледенелое лицо матери, чтоб услышала оправдания. Но сил не было. Оказывается, дурацкое письмо, тихо лежа в кармашке платья, высосало все силы, все их Ника потратила, пытаясь оправдать своего мужа, как там пишут психологи — подсознательно. Думая, вроде бы, о другом, но глубоко внутри перебирая варианты, защищая и после так радуясь аргументам безмолвного Мити — вдруг и, правда, просто товарищ по тренировкам, а никакая не Кристина…
И вот родная мать стоит над ней, с готовностью прожигает обвиняющим взглядом. Будто Ника чужая, незнакомая, от которой можно ждать самых гадостных гадостей.
— Мам, ты бы хоть меня спросила, в чем дело.
Нина Петровна, уперев руку в бок, саркастически рассмеялась. И ушла в коридор, хлопнув за собой дверью.
Ника повалилась навзничь. Потом вскочила, хлопнула рукой по выключателю. И снова легла, глядя в темноту сухими глазами.
Все. Хватит. Вот теперь уже баста. Она выйдет утром, умоется ледяной водой, туго завяжет хвост, наденет то серое строгое платье. Нет, лучше юбку и белую рубашку с пуговками. Холодно расскажет матери о Кристине, что пишет ее ненаглядному Коленьке. И уйдет искать себе жилье. Завтракать не станет.
«Скитаться уйдешь» — подсказал внутренний голос, — «котомку не забудь».
— Да иди ты, — вслух ответила Ника.
Крепко зажмурила глаза, желая, чтоб утро не наступало вовсе.
Глава 3 Ника и майские хлопоты
Но утро наступило. Неумолимое и прекрасное майское утро, полное радостного солнца и криков ласточек за криво задернутой занавеской.
— Ма-ла-ко-о, — шаркая, прокричал парень, ведя в поводу потрепанный велосипед с бидоном на багажнике, и повторил, удаляясь, — ма-ла-ко-о-о.
Девять часов, поняла Ника и прислушалась. В квартире стояла тишина. Проспала. Мама час назад уехала на огород, хоронить вместе с товарищем Эдуардом экзотический топинамбур. Это обрадовало, не придется смотреть в скорбное лицо, можно спокойно позавтракать, обдумывая ночное решение.
Ника стащила платье, в котором заснула. Подумав, сунула ноги в шорты, извиваясь, как вчера Васька, натянула их на круглую попу и, выдохнув, попробовала застегнуть пуговицу. Как и у Васьки, пуговица не застегивалась. Ника печально выдралась из шортов и повесила их на спинку стула, чтоб укоряли постоянно. Накинула халат и, не застегиваясь, отправилась на кухню, убеждая себя, что поесть придется, день предстоит хлопотный.
На столе в плоской тарелке громоздилась горка оладьев, рядом стояла баночка с медом. Намазывая блестящий жидкий янтарь на румяный оладушек, Ника совсем загрустила. Мама, конечно, глупит, сил терпеть уже нету. И логично и правильно жить отдельно. Но как набраться решимости?
Она насыпала в чашку кофе и плеснула туда кипятку. Села, печально кусая оладушек.
Если бы только решимость. Но Никас, уходя в рейс, оставил ей денег впритык прожить до начала лета. И что теперь? Дома она месяц проживет, а если снимать квартиру, это ж сколько сразу нужно выложить? Да еще еда. И на автобус. А потом еще ехать встречать Никаса в порт, если они придут из рейса в другой город. Ну, на билет ей займет Клавдия Сергеевна, как всегда будет противно, когда станет тыкать пальцем в свою записную книжечку и повторять:
— Вы молодые, а то не знаю, вам бы тока покидать денежки, куда ни попадя. Вот записую, а как вернете, я вам на сберкнижку и положу.
Получается, если менять жизнь, то всю целиком. Бросать работу… Никас прав, в детсаду платят копейки, да еще сменной воспитательнице, которая заменяет отпускниц и заболевших. А на полную ставку как идти, если муж моряк и каждые пару месяцев приходится срываться и мчаться в другой город! Иногда вечером принесут телеграмму, и утром уже надо ехать. А Никаса пароход постоит три дня в одном порту, пять в другом, и снова в рейс, на два, а то и четыре месяца. Так и мотаются жены следом за судами, не на каждой работе такую сотрудницу держать будут.
Ника намазала третий оладик и отодвинула тарелку подальше, чтоб не соблазняться. Васька сегодня на своих парикмахерских курсах. До вечера. Хоть бы ухо кому не откромсала, после страстной ночи с арбузным Митей.
Ника вспомнила белое лицо атлета, мускулы и черную майку-алкашку. Маму с ее обвиняющим лицом. Письмо в кармане платья.
Совсем непонятно, что делать. Может быть, не надо ничего делать? Дождаться Никаса, пусть все объяснит. И вместе с ним посмеяться. Рассказать ему, как влезала в окно…
Выполаскивая чашку, подумала — ну уж нет, нельзя ему про окно рассказывать. Все они там в рейсах цыкнутые на изменах жен. Не поверит. Сожрет потом ее, при каждой ссоре будет вспоминать. Или уйдет сразу.
Чашка звякнула о прутики сушилки. Ника села, тяжело, как старуха. Еще когда встречались, Никас отвадил от нее всех подружек, а она наивно сначала и не понимала, что делает это специально. Был и разговор, изрядно позже, Никас раскричался, разбудив маленького Женечку, и долго упрекал Нику, рассказывая, как тяжело болтаться в море месяцами, думая о том, что она каждый день выходит из дому, стукая каблучками, и идет, куда хочет. И может быть, у нее там завелся кто, а Никасу остается кусать подушку, маясь в консервной банке посреди соленой воды.
Она тогда сперва рассмеялась, не веря, что он это всерьез. А он ушел, хлопнув дверью. И уже утром позвонила мама Клава, с криками, чтоб Ника бежала срочно, Колинька в милицию попал, напился.
— Плакал! — пугала Нику в трубку, — рубаху на себе порвал всю, вот кричал, она меня не любит совсем. И убежал.
Ника тогда закричала в ответ, что не пойдет, что взрослый, нечего было по улицам шляться с дружками, из одного бара в другой, а сама уже нащупывала ногой туфли, понимая — придется идти. Ведь муж.
Поделиться книгой: