Помоги проекту - поделись книгой:
— Угу. — Ника почувствовала, как слезы подпирают веки изнутри, — такая счастливая аж не могу… Не дали ему отпуска.
— Ой… — Васька бросила стягивать шорты и жалостно, как недавно мама, уставилась на подругу, — слушай, а он тебе часом не изменяет? Это ж не первый раз уже.
— С ума сошла? Он меня любит. И я его.
— Угу, — неопределенно сказала Васька.
В коридоре топал и кашлял дядя Леня, громыхал кастрюлями в кухне.
— Что угу? Что? — возмутилась Ника, — не смотри так, будто я помирать легла. Ты не понимаешь!
Трагическое лицо Васьки раздражало, и, глядя на горбатый, как у отца нос и вздетые выщипанные брови, Ника заговорила быстрее:
— Я ж знала, когда замуж шла. У меня и папа всю жизнь в море. Ну вот и Колька… У них так. То один порт, то другой, то пошлют в рейс раньше, чем думали. И отпуск к чертям.
— И где ж твой папа? — подытожила Василина, снова напяливая треники, — ходил ходил в рейсы, а потом хлоп и женился на буфетчице. Так?
— Ничего не женился.
Василина подняла тонкий палец с алым ногтем:
— Но вас бросил. И живет с ней. Доплавался, значит.
— Не живет. Он теперь от нее бегает, боится в один рейс снова попасть. А она за ним.
— А Нина Петровна?
Ника горько рассмеялась, накручивая прядку на палец:
— Нина Петровна теперь с ним ведет долгие беседы по телефону. Он ей плачется на жизнь. А она сидит как курица, ни с кем даже не закрутит. Только дома все губы красит да платья меряет. А могла бы, ей мужики звонят. С топинамбурами.
— Чего?
Ника махнула рукой.
— Кусенька, — сказала Васька, — ты главное, не переживай. Я тебя не брошу, выживем, ну даже если он козел и тоже спит с буфетчицей. А мы зато запишемся в качалку. У нас открылась в подвале. Там такие мэны, я в окно заглядывала, ахренеть, бицепсы, мышцы, эти как их — гантели… у меня купальник спортивный есть, я тебе дам, он талию, знаешь, как утягивает. И мы с тобой та-акие ка-ак зайдем, и бедром и глазом и они все…
В дверь постукали.
— Да? — Василина перестала расписывать прелести подвальной жизни.
— Вася, поехал я.
За приоткрытой дверью зашуршало, загремело и затопало. Васька, страшно подмигивая Нике, выскочила в прихожую.
— Газ выключай, воду смотри не оставляй, сырку я тебе там купил, колбаски, суп в холодильнике. Лука натер. Ну, буду через недельку. Двери никому не открывай, поняла?
Прогремев замком, Васька ворвалась в комнату и заплясала, вскидывая ноги в растянутых штанинах и вертя перед носом подруги глянцевой сигаретной пачкой:
— Покурим, а?
— Мать унюхает, мне ж через полчаса домой.
— Кусильда, какая ты скучная. Почти тридцать, а все матери боишься.
— С ума сошла? Мне двадцать пять!
— Я и говорю — тридцатник, — согласилась Васька, — пошли на кухню, сыру пожрем, с кофем. Я говорю, папа, что-то сыру захотелось адыгейского, так он мне приволок шесть кругов по два кило. Прикинь! Пожрем и покурим. А мать не унюхает, ты ж мне еще голову намажешь луком. Чтоб волосы росли.
— Тебе папа и лук натер?
— Ага!
— Застрелиться…
Доедая пятый ломоть сыра, пока Василина в ванной, нескладно напевая, шуршала полиэтиленом, заматывая намазанную луком голову, Ника вдруг вспомнила — письмо. Усаживаясь на низкую балконную скамеечку, достала измятый конверт, на котором от адреса остались лишь слова «Красная поляна, д.» и кусочек фамилии получателя «Алешк…», все остальное было щедро утоплено в остро пахнущем соусе.
Поддела клапан конверта, раздумывая, верно, от племянницы Никаса письмо, но что она делает в какой-то Красной поляне?
«Кей, привет! У тебя все окей? Мои в середине мая валят на какой-то слет, теперь я гордый одинокий орел, прикинь, на целых две недели. Как твое плечо, Кей, мазило пользуешь, что от меня получил? А мне тут сосед притаранил новье — для наращивания мышц, называется анаболики, буду пробовать, увидишь, не узнаешь. Надеюсь, наш уговор в силе. Надеюсь, расскажешь конец той истории, которую начал и не успел. Поржем вместе. Смотри же, как обещал, никому, кроме меня. Пусть у меня право первого слушателя, окей?
Ладно. Пока-пока, до встречи в п. по п. из р.
Желтый квадрат света из кухонного окна падал на смятый листок и Ника, прислоняясь спиной к холодному бетону, медленно разгладила бумагу на коленке. Над ее головой вертелась Васька, шумно затягивалась и, с наслаждением пристанывая, выдыхала дым над железными перила балкона.
— Обожжаю мальборо! Еще эти классные, что ты у Никаса тогда уперла, как их? Ротменс, да? Чего молчишь? Что?
Упала рядом на корточки, сунула к плечу Ники голову, обмотанную полиэтиленом, из-под которого зловеще благоухал лук.
— Чо пишут?
— Я… я не пойму что-то. Какой-то Крис. Кею какому-то письмо.
Она пошарила под ногами и поднесла к свету упавший конверт.
— Ну вот. Фамилия — наша. Алешкины.
— Курить будешь? Нет? Пошли тогда в кухню, там стол.
В кухне они сели на холодные табуретки и уставились на листок, разложенный на столе. Васька вслух с выражением перечитала письмо. Пожимая худыми плечиками, призналась:
— Неа, не врубаю. Хотя… Кей это, может быть, Коля? Ты тоже его зовешь Никас. Так может этот самый Крис, он его так зовет?
— Странно как-то. Чего-то не пойму, с чего бы двум мужикам так общаться.
— А может он у тебя гомик? Ну, я так, Куся. Я ж чисто предположила!
— Дура ты, Васька…
Они посмотрели друг на друга. Ника неуверенно засмеялась, качая головой:
— Не-ет. И не думай даже. Конечно, нет!
— Ага… ты поняла да, тоже поняла? Не гомик он. Крис — это баба. Девка.
Ника встала, комкая листок.
— Я же сказала — нет! И не баба. И не гомик. Это другое все!
— Что именно? Скажи тогда, что это?
Васька выхватила письмо.
— Кей, привет! У тебя все окей? — пропела бархатным голосом с утрированно женскими интонациями и посмотрела на Нику значительно. Шевеля губами, пропустила несколько слов и продолжила:
— Надеюсь, наш уговор в силе. Надеюсь, расскажешь конец той истории, которую начал и не успел.
Снизу посмотрела на растерянную подругу:
— Ну? Ты слушай, слушай! …Смотри же, как обещал, никому кроме меня. Пусть у меня право первого слушателя, окей? …до встречи в п. по п. из р.
Кристина… Ты видишь, все сходится! Вот сука, а? Мазило она ему! До встречи, значит! А что это за буквы? Как думаешь?
— В порту по приходу из рейса, — хрипло ответила Ника и взяла со стола красную пачку.
— Точно! — обрадовалась Васька и прикусила губу, глядя как та чиркает спичкой мимо коробка.
Глава 2 Ника и тайные сны
В темном подъезде Ника наощупь пробралась к своей двери и, тыкая ключом, заворочала в замке. Ключи визгнул и остановился. Ника, убирая с плеча мешающие волосы, покорно нажала кнопку звонка. После недолгого ожидания дверь открылась и, глядя вслед маминой ночнушке Ника сказала покаянно:
— Я уже пришла.
Ночнушка не ответила. Дверь в мамину комнату тихо открылась и закрылась.
Ника прошла к себе, нервно прислушиваясь. Вздохнула в ответ на шаги в коридоре и приготовилась. Мама вошла, по-прежнему не глядя на дочь, скорбным привидением прошествовала к шкафу и стала шарить на полке, роняя пузырьки.
— Мам… Мама. Ты что ищешь? Давай найду.
Нина Петровна, прикусив пухлую губу, уронила еще один пузырек, на этот раз на пол. Медленно опустилась на колени, шаря рукой. И всхлипнула, когда ее пальцы встретились с рукой Ники, что кинулась помогать.
— Не надо! — кликнула голосом умирающей чайки, — не надо… я… сама. Как всегда. Пока ты там…
— Мам! Я была у Васьки. Мы болтали. Тут же рядом!
— Где? Где моя валерьянка!
Пухлые пальцы сжимали пузырек, голова никла, свешивая темные кудрявые пряди.
Ника поднялась, глядя на мать сверху. Сжала кулаки, беспомощно разводя руки.
— Мама. Я всего на полчаса опоздала. От Васьки попробуй уйди, я ей голову мазала. Луком. Чего ты начинаешь снова!
— Луком… завтра ни свет ни заря, на огород. Ты отказываешься со мной ехать. А кушать зимой все захотят!
— Да что кушать? Вы там на своих фазендах не урожаи собираете, а хороните продукты.
— Не смей!
— Это твой Эдуард так шутит, сама рассказывала. Вот говорит, похоронил мешок картошки. Да в магазине дешевле купить, чем нам с тобой таскаться за пятнадцать километров!
Мать поднялась, опираясь рукой о колено, с видом старухи, бредущей к смертному ложу. Глянула укоризненно. Ника закатила глаза и села, сдирая через голову платье. Нина Петровна встала в позу, изящно уперев в пол босую ногу. Подбоченясь, задрала подбородок. И начала.
— Да разве думала я, когда тебя рожала! Ты ушла и бродишь там. А темно. И платье у тебя, все обтягивает прямо. Там на лавочках сидят хулиганы! И Василина твоя мне не нравится. И никогда не нравилась.
— Ты чего от меня хочешь? — голос у Ники стал угрюмым и внутри, закипая, плеснула ярость. Она задышала носом, стараясь справиться с возмущением.
— Я тут одна… — Нина Петровна чуть опустила голову, проверяя, казнится ли блудная дочь, — совсем одна! — и, убедившись, что та сидит, упорно глядя на журнальный столик, заваленный газетами и женечкиными книжками, наконец, призналась, — а вдруг бы позвонил Коленька? Тебя нет. Что я ему скажу?
Последний вопрос повис в тихом воздухе, будто начертанный огненными знаками.
Вот опять, устало подумала Ника, кладя рядом скомканное платье, в кармашке которого зашуршало письмо. Коленька, что скажет Коленька, а вдруг нахмурит брови, вдруг усомнится, вдруг скажет, ай-яй-яй, матушка, что же ваша доченька так себя ведет…
— Тебе твой Коленька важней меня, да?
Мать несколько смутилась.
— Не важней. Но соседи! Что скажут соседи, когда увидят, пробираешься домой, буквально в полночь! Ты замужем, Вероника! У тебя — сын. Ты должна соблюдать правила. И себя держать на высоте!
Нике показалось, что восклицательные знаки, выплывая из возмущенно округлых губ матери, подпрыгивают и выстраиваются в пустоте, торопясь вслед за огненной надписью. Милая хорошая Нина Петровна, которую любят на работе, которая и правда — тихая, приятная мечтательная женщина, никому зла не причиняет и так этим гордится. Да что ж почти каждый день она устраивает этот домашний театр?
— Слушай. Иди спать а? Я спать хочу.
— Валерьянка, — жалобно простонала Нина Петровна, бессильно повесив руки. И пошла в кухню неверной походкой сломленного человека.
— Моя валерьянка…
Ника положила руку на платье, и письмо ехидно зашуршало под ладонью. Вскочив, быстро пошла на резкий лекарственный запах. Стоя у дверного косяка, сказала:
— Мне уже тридцать почти. Что ты меня дергаешь, а? Да я сама могу жить, и ничего не станет со мной. Не побегу по мужикам и не сопьюсь, и не стану буянить и бить окна. И сына воспитаю, как положено, я ж воспитатель с дипломом, забыла? Почему ты думаешь, что если не будешь нос совать и каждую секунду меня конто…, …тро, …контролировать, то я сразу на помойке? Я не школьница зеленая!
Мать не ответила, лишь пузырек жалобно зазвенел о краешек рюмки. Ника отвернулась и кинулась в ванную комнату. Слушая шаркающие шаги матери, быстро плескала в лицо ледяную воду, сдерживаясь, чтоб не пошвырять в зеркало шампуни и мыльницы. Села на краешек ванной и, заплакав, стала ждать, когда хлопнет дверь в материну спальню. Нет. Надо уходить. Снять квартиру и жить отдельно. Сколько раз говорила Никасу, доказывала, объясняла. О том, что две хозяйки на одной кухне — вселенское зло. Что пока они молодые и пока родители здоровы, им нужно жить самостоятельно. Никас посмеивался в ответ. А однажды, став серьезным, сказал ей:
— Что-то слишком ты рвешься пожить отдельно. Это пока я в рейсах, да? Может, и подночевывать кто прибежит, пока я в машине херачусь весь в масле?
Ника тогда онемела от обиды и растерянности. Попыталась опять объяснить, но Никас, злясь все сильнее, отрезал:
— Короче. Есть у тебя с Женькой комната, платить за нее не надо. И ты на глазах у матери. Думаешь, мне деньги легко достаются? А твоя зарплата просто тьфу, на пуговицы не хватит. И больше на эту тему не говорим, ясно?
Тем и закончились попытки Ники выбраться из-под неумолимого крылышка Нины Петровны. Время от времени она мучительно прикидывала — а когда должен наступить тот самый момент, в который вот — все, баста, хватит, беру Женьку подмышку и ухожу сама, а вы тут целуйтесь. Но Никас, блестя крупными зубами, чинил старые краны, до которых у отца десять лет руки не доходили, приносил Нике букетищи цветов и в телеграммах не забывал написать «целую люблю». И Нике казалось, что она сама — склочная стерва, такой муж, ах какой муж, все соседки глазами провожают да шепчутся — какая пара. Всем бы такого мужа… Если б еще не любила. А то ведь любит.
Поделиться книгой: