Помоги проекту - поделись книгой:
Особую «любовь» Роза Люксембург заслужила на «оранжевой» Украине за следующий тезис против ленинской национальной политики:
«Украинский национализм в России был совсем иным, чем, скажем, чешский, польский или финский, не более чем просто причудой, кривляньем нескольких десятков мелкобуржуазных интеллигентиков, без каких-либо корней в экономике, политике или духовной сфере страны, без всякой исторической традиции, ибо Украина никогда не была ни нацией, ни государством, без всякой национальной культуры, если не считать реакционно-романтических стихотворений Шевченко. Буквально так, как если бы в одно прекрасное утро жители “Ватерканте” вслед за Фрицем Рейтером захотели бы образовать новую нижненемецкую нацию и основать самостоятельное государство! И такую смехотворную шутку нескольких университетских профессоров и студентов Ленин и его товарищи раздули искусственно в политический фактор своей доктринерской агитацией за “право на самоопределение вплоть” и т. д. Первоначальной шутке они придали значимость, пока эта шутка не превратилась в самую серьезную реальность».
В рамках позитивной дискриминации нерусских «наций» огромные ресурсы тратились на поддержку «культурно отсталых народов», которые выбивали для себя отдельные бюджеты на борьбу с отсталостью, кстати, очень напоминающие сегодняшние программы развития Северного Кавказа. Рассмотрим кратко эту политику на примере советского спорта.
Именно в такой институциональной рамке оказался российский спорт, которому пришлось также адаптироваться к условиям советской насильственной этнизации всей общественной сферы. Приведу несколько примеров.
Прежде всего спортсмены и команды – как правило, русские, – оказавшиеся на территории национальных республик, автоматически превратились в спортивных представителей титульных наций. При этом для некоторых республик директивно введенный спорт из маргинального института, низко оцениваемого в традиционных обществах, получив религиозное или квазирелигиозное значение, стал важным источником идентификации и смысла. Иногда это принимало формы, находящиеся по ту сторону здравого смысла.
Так, на пике сталинизма в 1948 г. в Тифлисе вышла книга, доказывающая, что футбол не был британским изобретением, а имел корни в народной грузинской игре лело, а также в русской шалыге. Причем авторы были русские[45].
При этом с точки зрения социологии спорта советский спорт претерпел важные изменения неспортивного характера. Помимо традиционных для спорта фигураций, включающих: а) спортсменов или команды, соревнующиеся в дружеской конкуренции; б) спортивные контрольные инстанции (судьи, федерации, спортивные организации (общества); в) зрителей; г) организации или предприятия, поддерживавшие спорт финансово и организационно, сюда добавляется новое – этнополитическое – измерение: национально-республиканское, а точнее, этническое, в интересах титульной нации. Это тут же усложнило всю систему внутриспортивных отношений в СССР.
Более того, некоторые проблемы, вызванные этнизацией советского спорта, актуальны до сих пор. Достаточно вспомнить о матчах нынешней российской футбольной Премьер-лиги с участием кавказских команд…
Причем манипуляции с этническим фактором в советском спорте начались довольно рано – еще в 1920-е годы. Так, уже во время первой Спартакиады народов СССР команды были разбиты на две группы. В первую вошли все иностранные команды вместе с командами союзных республик (!), а во вторую – команды от РСФСР[46].
Здесь нужно сделать объяснение: до революции основное соперничество в спорте, например в футболе, проходило между командами Москвы и Санкт-Петербурга. Сильные команды были также в Харькове и Одессе. Но, естественно, никто не считал тогда эти команды украинскими. Спартакиада 1928 г. внесла в советский спорт этот новый элемент – противостояние республиканских сборных Украины и России[47].
Неудивительно, что высокопоставленные болельщики из числа руководителей республик старались как могли помочь своим командам. Так, одним из страстных болельщиков тбилисского «Динамо» был Лаврентий Берия. В полуфинале Кубка СССР 9 сентября 1939 г. московский «Спартак» выиграл у подопечных всесильного наркома со счетом 1:0, а затем 12 сентября победил в финале ленинградский «Сталинец» со счетом 3:0 и на глазах 70 тысяч болельщиков получил кубок.
Неожиданно через несколько дней было принято решение переиграть полуфинальный матч 30 сентября, поскольку руководство «Динамо» (Тбилиси) опротестовало результат матча, посчитав, что после удара игрока «Спартака» Протасова вратарь Шавгулидзе выбил мяч с линии ворот, и гол был засчитан неверно. В повторном матче 30 сентября вновь победил «Спартак» (3:2), но почему-то финальный матч решили не переигрывать. Так впервые в истории мирового футбола был сыгран полуфинал после финала![48]
Стоит ли говорить, насколько это близко к тому, какими усилиями руководство, например, кадыровской Чечни обеспечивает успехи грозненского «Терека», который в 2004 г. неожиданно для всех стал обладателем Кубка России, получив, помимо этого, серебряную саблю от Владимира Путина.
Стоит ли говорить, что абсурдность такого вмешательства высокопоставленных национал-предпринимателей в сферу спорта дискредитирует саму идею честной конкуренции, что, собственно, и делает спорт привлекательным в качестве последнего убежища для благородного агона, свободного от манипуляций.
Кроме того, это дополнительное – националистическое – измерение превращало в головную боль и без того непростую проблему формирования советских сборных по игровым видам спорта. Хотя победы сборных представлялись в той же советской прессе как некое идеальное воплощение огромного многонационального союза.
Оставим здесь эти дифирамбы дружбе народов без комментариев. Отметим лишь то, что и здесь налицо неспортивное измерение в советском спорте, который сам был вписан в рамку институализированного национализма по-советски. Сегодня в этой же рамке продолжает существовать спорт российский. Поэтому нам остается только гадать, чем закончится очередной матч московского «Динамо» в Махачкале или ФК «Краснодар» в Грозном…
Олег Неменский
СОВЕТСКИЙ МУЛЬТИНАЦИОНАЛИЗМ И СОВРЕМЕННАЯ РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (СССР и Российская Федерация как фабрика наций)
Любые рассуждения о том, почему распался Советский Союз, должны, на мой взгляд, исходить из того простого факта, что СССР был совсем не тем, за что себя выдавал.
Что создала партия большевиков?
Большевики были самой западной по мысли и по форме партией в дореволюционной России. Они несли с собой западные технологии политического действия и общественной организации. В числе прочего, они привнесли в сферу государственной политики актуальные западные понятия «нация», «национальное государство». Большевики были не только «строителями коммунизма», но и «нацио-строителями», и, к сожалению, именно в сфере nation-building а оказались действительно успешны.
В то время в западной общественной мысли было два основных деления общества – классовое и национальное. На деле в дореволюционной России наций почти не было (две, к тому времени уже в целом сложившиеся, – польская и финская – получили независимость), да и классового самосознания, в отличие от Запада, тоже почти не наблюдалось. Чтобы подогнать российское общество того времени под эти западные категории, надо было проводить большую кампанию по формированию соответственно национального и классового самосознания.
С одной стороны, большевики делали упор именно на классовом делении, а национальный вопрос был для них боковым. Однако будущее советское общество мыслилось как бесклассовое (и довольно быстро было таковым объявлено), а вот национальное деление оставлялось – более того, советская система именно его создавала и утверждала. Социализму отводилось социально-экономическое содержание, национализму – форма. В качестве господствующей заявлялась идеология интернационализма. У нас часто ассоциируют ее с чем-то, отрицающим национальное деление, что в корне неверно. Inter-natio – совсем не a-natio, т. е. она не отрицает, а утверждает национальное деление, дополняя его лозунгом дружбы между народами. Эту систему можно смело назвать еще и «мультинационализмом», так как она не столько контролировала отношения между уже созданными нациями, сколько создавала их.
Кстати, СССР не был и советским обществом. Оригинально русская советская система власти, сложившаяся в 1905–1907 гг., была полностью подчинена партийной власти большевиков уже с 1918 г., а потому стала фикцией. Окончательно она была упразднена по Конституции 1936 г. и заменена принципами западного парламентаризма, разве что парламент назывался по-прежнему Верховным Советом. Конституция 1936 г., помимо уничтожения советской системы власти, ввела в обиход и понятие наследуемой от родителей «национальности», которую стали записывать в паспорта. Корни этого понятия те же, что и у «нации» в нацистской идеологии, – немецкая нациологическая мысль конца XIX – первой половины XX в. Его утверждение в советском обществе означало разрушение традиционной русской идентичности. Это социо-биологическое понимание национальности вошло в сознание и, к сожалению, господствует до сих пор, блокируя русскую идентичность через культурный нигилизм и идею «смешанной крови». На Западе от такого понятия национальной идентичности полностью ушли после Второй мировой, а у нас оно господствует по сей день.
Так, несмотря на, казалось бы, идейное оппонирование Западу, Советский Союз был гигантским вестернизационным механизмом, и проводившаяся в нем силовая модернизация во многом была направлена на приведение местного быта в соответствие западным образцам. И в первую очередь это касается национального принципа. Наравне с декларируемым интернационализмом, важнейшей целью, реализуемой Союзом все время его существования, было переформатирование общественной жизни на всем пространстве бывшей Российской империи по национальному принципу. СССР был своего рода националистической фабрикой: вобрав в себя огромное, поначалу бесформенное скопище разнообразного «этнического материала», Советский Союз за несколько десятков лет создал на его основе максимальное количество вполне западного типа наций.
При этом у Советского Союза как у системы была еще одна вспомогательная цель. Еще В.И. Лениным была осознана опасность преобладания гигантского русского народа, а тем самым подрыва национальных проектов «малых наций». Эта опасность побудила его сформулировать доктрину сдерживания «старшего брата», «великодержавный шовинизм» которого был признан «в 1000 раз опаснее буржуазного национализма» других народов страны. От русских отделили этнографические массы населения западных регионов для реализации нерусских национальных проектов Украины и Белоруссии, а великороссов оставили именно на положении «населения»: им единственным было отказано в создании своей национальной республики. Центральная союзная республика – РСФСР – была лишь вторым этажом СССР, не являясь, в отличие от всех других, национальным формированием. Так, при торжестве националистической мысли в масштабах всего Союза был найден способ не допустить создания единственно русской нации как несоразмерно большой и традиционно воспринимаемой как вечно опасной для цивилизованного мира.
Распад СССР был абсолютно закономерным явлением. Он был предрешен логикой действия самого механизма: процесс создания нации неизбежно приводит к постановке вопроса о ее суверенитете и независимости. Только добившись их, нация реализует себя, оформляется как полноценный nation-state. Распад СССР не был завершением действия «советской» фабрики наций, а, наоборот, был ее победой, ее утверждением: с конвейера сошла основная партия новых наций. То есть революции в 1991 г. не было, система не сломалась, ничто не рухнуло. Разве что распалось пространство исторической России, но над этим работали все 70 лет. Можно даже сказать, что декабрь 1991 г. – не поражение Советского Союза, а его победа, победа заложенного в нем механизма. СССР распался не из-за того, что был неэффективен (как это нередко пытаются представить). Наоборот, он распался именно из-за своей эффективности как мультинационалистического образования.
Экс-РСФСР, современная Российская Федерация, представляет собой ровно ту же систему национальной политики, что была и в СССР, – она ее в прямом смысле слова продолжает. С отпадением вроде как дозревших до самостоятельной жизни наций в ней остались старые «автономии», в которых процессы нациообразования еще идут, но, хотя и развиваются по нарастающей, все же далеки до завершения. А русские по-прежнему не имеют каких-либо своих органов самоуправления даже на уровне культурной жизни, благодаря чему создание их нации просто невозможно – по крайней мере, до той поры, пока все малые народы РФ не созреют до отделения от «матки». В результате Российская Федерация представляет собой довольно странный политический организм: исторически огрызок империи, она является государством и не архаичным, и не национальным, а потому и по-прежнему не описываемым ни языком западной политологии, ни понятиями старой русской культуры.
Фабрика наций продолжает работу в виде Российской Федерации. РФ – та же фабрика, которая была запущена в 1920-х годах, и работает с тем же успехом. То есть СССР по-прежнему жив в виде Российской Федерации. Но следует понимать, что сам этот механизм настроен не на вечное существование, а только на временную программу производства: на полную переработку населения 1/6 суши по националистическим лекалам.
Однако есть и проблема с бывшими союзными республиками: СССР распался раньше времени, его поторопили – в результате нации не успели достаточно «пропечься» в его печке, полностью сложиться. Вначале это не было заметно, но потом стало очевидно: даже несмотря на долгий период подкармливания (все 1990-е годы и несколько позже), во всех бывших республиках СССР наступил кризис внутренней интеграции. Нации остались недоделанными, и теперь это дает себя знать в наблюдаемом кризисе каждой из них. Нынешние проблемы постсоветских республик свидетельствуют о том, что «инкубатор» развалился раньше времени, – им приходится «дозревать» самостоятельно.
СССР был обречен на распад (в этом и была его самореализация), но он мог бы просуществовать и несколько дольше. Собственно, именно поэтому и возникла система спонсирования Москвой экономик новых независимых государств: в Москве хорошо понимали (и не раз заявляли об этом), что к самостоятельной жизни в условиях международного рынка они еще не готовы. С этим же связана и лояльность Москвы к значительному ущемлению прав русского населения в этих государствах. СССР был в своем проекте центробежной конструкцией, т. е. по принципу организации он работал на будущий распад. Таковой стал и СНГ, который не зря назвали в Москве же «формой цивилизованного развода» бывших союзных республик. Даже нынешняя попытка реинтеграции ничего кардинально в этом не меняет.
Процесс постсоветского подкармливания бывших союзных республик был во многом прекращен извне, через череду «оранжевых» революций. Они были организованы Западом по причине плохого понимания того, что здесь происходит. Современный Запад верит в собственную пропаганду, он верит, что СССР был великорусским шовинистическим государством, а отколовшиеся республики добились своей независимости, и теперь важно избавить их от московского неоимпериализма. Но при этом брать на себя обязанность кормить эти молодые нации и улаживать их внутренние конфликты Запад не готов.
В результате сложилась ситуация, когда Российская Федерация получила возможность ставить свои условия: либо мы вас кормим и растим дальше, либо вы уходите из нашей зоны ответственности. Новые интеграционные процессы на постсоветском пространстве, запускаемые в 2010–2015 гг., именно в этом и заключаются: недозрелые нации пытаются временно вернуться в породившее их лоно, чтобы набраться сил, дозреть и отсоединиться, наконец, окончательно. Таким образом, новые попытки реинтеграции связаны с незрелостью национальных республик, что прежний фабричный механизм никак не нарушает.
К чему все это нас ведет? Чем все это может закончиться? Скорее всего, дальнейшим утверждением принципа nation-state, который на каком-то этапе обязательно захватит и русских – точнее сказать, остатки русского населения, не переваренные другими национальными проектами. Но русскому национальному государству позволят сформироваться только тогда, когда победит и утвердится максимальное число других национальных проектов. Оно будет максимально маленьким. Таков механизм, такова стратегия его работы.
Какие есть пути выхода из этой весьма несимпатичной ситуации?
Их два. Первый путь: полностью откатить все назад к досоветской реальности, восстановить донациональную структуру общества России XIX в., убрать национальную форму мысли из сознания людей, тихо и незаметно уничтожить все национальные движения и идеологии. Второй путь: перевернуть ситуацию в пользу русского большинства, т. е. утвердить русское национальное государство в максимально широких границах расселения русского народа, а дальнейшие отношения с прочими народами бывшего СССР строить на основе принципа национальных интересов и в формате межнациональных контактов. Первый путь предлагается чаще всего, но представляется совершенно нереальным. Второй путь теоретически вполне возможен, на практике же очень труден.
Касательно новых интеграционных проектов. Есть основной принцип политической организации обществ эпохи современности, который пока никак не отменен: политические формы должны совпадать с культурными. Любой интеграционный проект должен объединять что-либо на основе не бизнес-интересов привластных кланов или фантомных болей жителей бывшей империи, а этнокультурной, языковой, цивилизационной близости населения. По сей день Россия не предлагает постсоветскому пространству никакого идентитарного проекта интеграции. Это в полной мере относится и к такому проекту, как Евразийский союз, в который предполагается включить на равных такие культурно чуждые друг другу государства, как, например, Белоруссия и Киргизия. Главное – нет интеграционного проекта, который был бы самоцелью, той стратегической задачей, которая может давать мотивации политическим действиям независимо от соображений экономической выгоды тех или иных кампаний.
Однако следует понимать, что предложить что-то иное Россия и не может, ведь она – это мини-СССР, и у ее государственно-политической системы совсем другие задачи. Интеграция, основанная на особой идентичности, может быть осуществлена только тем политическим центром, который сам обладает определенной идентичностью и культурной цельностью, а не является просто фабрикой производства прочих наций.
Возможность идентитарного проекта постсоветской интеграции могла бы открыться только при реализации второго из описанных сценариев. Формирование Русского национального государства могло бы поставить задачу воссоединения всей территории господства русского языка, русской культуры. А это, кроме большей части Российской Федерации, еще и Белоруссия, большая часть Украины, Приднестровье и значительная часть Казахстана. Собственно, это и есть то историческое пространство, которое можно назвать Русской землей.
IV. Советские социально-культурные практики
Анна Рябова
СОВЕТСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ОБ ОХРАНЕ РЫНКА ЦЕННЫХ БУМАГ И СОВРЕМЕННОСТЬ: АРХЕОЛОГИЯ ПАМЯТИ ИЛИ КРИТИЧЕСКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ?
Для ответа на вопрос: «Как изучать “советское”: археология памяти или критическая реконструкция?» – проанализируем гражданско-правовой институт и экономическое явление «рынок ценных бумаг» через призму норм советского уголовного законодательства на примере РСФСР и сравним с настоящим временем (хотя следует понимать, что сравнение является относительным).
Дата образования СССР – 30 декабря 1922 г.[49] Поэтому первым уголовным законом РСФСР советского периода следует считать Уголовный кодекс 1926 г., который обладал юридической силой до 1961 г.[50]
Им вводилась ответственность за подделку металлической монеты, государственных казначейских билетов, государственных ценных бумаг и иных документов, так или иначе сопряженных с государством (ст. 59.8). Деяние каралось лишением свободы на срок не менее трех лет. В том случае, если подделка учинена по предварительному соглашению нескольких лиц или в виде промысла, мерой социальной защиты (заметим: термин «наказание» не использовался[51]) выступал расстрел с понижением при смягчающих обстоятельствах до лишения свободы со строгой изоляцией на срок не менее пяти лет, с конфискацией всего имущества. Расстрел, как следует из ст. 21 УК РСФСР 1926 г., применялся для борьбы с наиболее тяжкими видами преступлений, угрожающих основам Советской власти и советского строя, в качестве исключительной меры охраны государства трудящихся. Этим объясняется принадлежность подделки ценных бумаг (имеется в виду государственных) к числу преступлений против порядка управления[52]. Хотя, например, Б.М. Леонтьев пишет, что их можно отнести к хозяйственным преступлениям[53].
К ответственности привлекались лица, совершившие данное преступление как на территории РСФСР, так и за ее пределами (в том числе за пределами СССР). Например, в 1926 г. были приговорены к расстрелу трое членов преступной группы за изготовление обозначенных предметов в Польше и доставку их на территорию СССР контрабандным путем[54].
В 1930 г. ст. 59.8 указанного кодекса подверглась изменениям[55]. Они состояли в следующем:
наряду с подделкой государственных ценных бумаг установлена ответственность за альтернативно совершенный сбыт в виде промысла, наказываемый высшей мерой социальной защиты. Получается, за сбыт, совершенный не в качестве промысла, в отношении лица не применялась мера социальной защиты;
криминализирована подделка в виде промысла вкладов в ценные бумаги.
К ценным бумагам относились государственные займы, выпуск которых регламентировался постановлениями ЦИК и СНК СССР о пятилетке в четыре года[56]. Охране подлежали только документы, сопряженные с государством, автономия и имущественная самостоятельность юридических лиц вытеснялись планированием и жестоким регулированием со стороны государства. В конце 1920-х – начале 1930-х годов акционерные общества реорганизованы в государственные объединения, акции перестают использоваться в обороте[57]. Можно сказать, корпоративные ценные бумаги, существовавшие в гражданском обороте ранее, «вымерли».
Проанализированные нормы Уголовного кодекса РСФСР от 1926 г. можно назвать первым элементом исследуемого явления.
Вторая составляющая имеет принадлежность к 1958 г. и связана с принятием Закона СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления»[58]. Им криминализированы изготовление в целях сбыта или сбыт поддельных государственных ценных бумаг (ст. 24). Охране подлежали также поддельные государственные казначейские билеты, билеты Государственного банка СССР, металлические монеты, иностранная валюта. Деяние наказывалось лишением свободы на срок от трех до пятнадцати лет с конфискацией имущества и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки.
С 1961 г. совершение этих действий в виде промысла признавалось преступлением. К виновному лицу в таком случае применялось лишение свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества и со ссылкой или без ссылки или смертной казнью с конфискацией имущества[59].
Спекуляция ценными бумагами запрещалась по ст. 25 указанного Закона. Она наказывалась лишением свободы на срок от трех до восьми лет с конфискацией имущества или без конфискации, с обязательной конфискацией валютных ценностей и ценных бумаг и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки. Лицо, совершившее деяние в крупном размере или уже имеющее судимость за это преступление, каралось лишением свободы на срок от пяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества и со ссылкой или без ссылки или смертной казнью с конфискацией имущества.
Во исполнение Закона СССР 1958 г. принимается новый Уголовный кодекс РСФСР[60]. Он был введен в действие с 1 января 1961 г.[61]
По нему к преступлениям, совершаемым на рынке ценных бумаг, принадлежали изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг (ст. 87) и нарушение правил о валютных операциях (ст. 88). Эти преступления посягали на нормальное функционирование денежной системы и нормальный товарооборот[62]. Они входили в группу иных государственных преступлений. П.Т. Некипелов рассматривает эти преступления как хозяйственные, поскольку ущерб в результате их совершения причиняется таким социалистическим общественным отношениям, которые возникают в процессе хозяйственной деятельности советского государства и связаны с ее осуществлением[63].
Предметом преступления, предусмотренного ст. 87, выступали только государственные ценные бумаги (деньги не являются составляющей рынка ценных бумаг, поэтому о них не говорим). В законодательстве того периода их дефиниция отсутствовала. В юридической науке они определялись по-разному.
Под государственными ценными бумагами предлагалось понимать выпускаемые и обеспечиваемые государством ценные бумаги, в которых выражено то или иное имущественное право; к ним относились облигации государственных займов СССР, чеки и другие госбанковские платежные документы в рублях и иностранной валюте. Не относились к ним выпускаемые государством лотерейные билеты[64].
По мнению Н.С. Пономарева, государственные ценные бумаги – это выпускаемые Государственным банком СССР документы, опосредующие на условиях возвратности кредитные отношения между гражданами и государством, предоставляющие его владельцу права по получению дохода в форме выигрыша[65].
Встречается и такая дефиниция государственных ценных бумаг, как выпускаемые государством бумаги, удостоверяющие право их обладателя на получение денег или иного имущества (облигации государственного займа и т. д.)[66].
Эти интерпретации позволяют выделить существующие и в настоящее время юридически значимые признаки таких ценных бумаг:
1) их выпуск осуществляется государством;
2) они предоставляют владельцу определенное имущественное право.
За укрывательство или недонесение о совершении данного преступления наступала уголовная ответственность по ст. 189 и 190 УК РСФСР соответственно[67]. Законодатель отнес эти деяния к преступлениям против правосудия.
По ст. 88 УК РСФСР наказывалась спекуляция ценными бумагами, т. е. их скупка или перепродажа с целью наживы. Уместно привести статистические сведения, согласно которым в 1989 г. за спекуляцию было осуждено 10 человек, в 1990 г. – 12[68].
В связи с ратификацией международных договоров, наметившейся тенденцией смены идеологии 19 июня 1990 г. принимается постановление Совмина. Согласно данному документу ценными бумагами признавались удостоверяющие право владения или отношения займа денежные документы, определяющие взаимоотношения между лицом, выпустившим эти документы, и их владельцами и предусматривающие, как правило, выплату дохода в виде дивидендов или процентов, а также возможность передачи денежных и иных прав, вытекающих из этих документов, другим лицам[69]. К ним относились акции, облигации, казначейские обязательства государства, сберегательные сертификаты и векселя. Постановление Совмина обозначило дальнейший вектор развития экономических отношений, при котором статус государственных ценных бумаг был приравнен к иным ценным бумагам.
На этом история советского периода в вопросе об охране рынка ценных бумаг заканчивается. Последующие нормативно-правовые акты уже хронологически не относятся к СССР.
В настоящее время законодатель такие ценные бумаги, как акции, векселя, чеки и др., не имеющие государственной природы, признает легальными и регулирует их оборот. Однако гражданско-правовой регламентации недостаточно. На нем зачастую совершаются правонарушения[70]. Поэтому способом поддержания функционирования рынка ценных бумаг выступают, как и в советское время, уголовно-правовые запреты. Однако, если сравнивать объем предшествующей сферы охраны с действующей, разница очевидна. Так, общественно опасными деяниями, наказываемыми по Уголовному кодексу РФ, признаются преступления против порядка: эмиссии ценных бумаг; обращения ценных бумаг; соблюдения прав владельцев ценных бумаг; учета прав на ценные бумаги.
Кроме того, меры государственного принуждения, применяемые к виновным лицам, не настолько суровы.
Подводя итог, можно сделать вывод, что разница между современным законодательством и советским вообще и уголовным в частности очевидна. Проведенный исторический экскурс по уголовно-правовым и сопутствующим в связи с исследованием иным нормативным правовым актам России советского периода показывает меняющееся направление его охраны, что вызвано сменой идеологии, ценностной ориентации со стороны государства. Если ранее интересы государства доминировали над частными, то в настоящее время система интересов и благ, в том числе охраняемых уголовным законом, базируется на конституционной триаде «личность – общество – государство». Следовательно, имеет место критическая реконструкция.
Мария Вагина
СОВЕТСКИЙ СПОРТ И ПОЛИТИКА РЕКОРДА
В 1947 г. глава Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту Николай Романов направил служебное письмо на имя члена Политбюро ЦК ВКП(б) Андрея Жданова, в котором сообщил о том, что в 1948 г. будут проведены Олимпийские игры: зимние – в Сен-Морице, летние – в Лондоне. В письме говорилось: «На Олимпиадах ведется неофициальный счет медалей и очков по странам. Учитывая последнее обстоятельство, представляется целесообразным наиболее полное представительство советских спортсменов во всех видах программы Олимпийских игр 1948 г.»[71].
Рассмотрение предложения Романова участвовать в международных соревнованиях много времени не заняло, тем более что подготовку спортсменов следовало начинать незамедлительно. Уже 18 июня 1947 г. шведская газета «Свенска Дагбладет» опубликовала сенсационную новость: «Русские могут участвовать в Олимпийских играх 1948 г.!». Как говорилось в заметке, Исполнительный совет Международного олимпийского комитета получил информацию о вступлении СССР в четыре международные спортивные федерации. Кроме того, на тот момент Советский Союз уже вел переговоры с намерением стать членом и других организаций, в частности, федераций пловцов, боксеров, стрелков и легкоатлетической федерации.
Но, несмотря на все попытки руководства физкультурного движения включить Советский Союз в список стран-участников, советские спортсмены так и не приняли участие в Олимпиаде 1948 г. На каком-то этапе подготовки к Олимпийским играм партийный аппарат затормозил реализацию всех планов Н. Романова. О причинах такого поступка можно говорить только предположительно, но существует легенда, что Сталин лично настоял на том, чтобы участие в Олимпиаде было отложено – до тех пор, пока безоговорочную победу Советского Союза не смогут гарантировать[72].
Фактически именно здесь проходит водораздел советской политики по отношению к спорту: изоляционная стратегия сменяется воинственной, а спортивные соревнования становятся ареной для международной борьбы.
Тому, как складывалась спортивная система в СССР и какую роль для ее формирования сыграло понятие «рекорд», и посвящена эта статья. В политике СССР по отношению к спорту наблюдается четыре ключевых периода.
В 1917–1920-е годы рождаются сциентистские теории спорта. Проводятся съезды работников физической культуры и спорта и врачей. Пьедестал завоевывает концепция физкультуры, «содействующая задачам коммунистического воспитания и подготовки масс к труду и обороне», если следовать букве Большой советской энциклопедии[73]. Немаловажную роль в формировании этой концепции сыграл Николай Александрович Семашко (1874–1949), народный комиссар здравоохранения РСФСР, известный советский партийный деятель и один из основоположников системы здравоохранения в СССР. С 1923 г. он являлся первым председателем Высшего совета по делам физической культуры и спорта.
1930–1940-е годы характеризуются объединением труда и досуга в физкультуру. Спорт внедряется в массы через соревновательные и театрализованные практики физкультуры, самыми яркими примерами которых являются футбольные турниры и физкультурные парады.
В послевоенные годы политика Советского Союза кардинально меняется. 1950-1960-е годы ознаменованы стремлением к укреплению позиций страны на мировой арене, спортивные победы мыслятся как средство утверждения коммунистической идеологии. Упор делается на развитие спорта высоких достижений в противовес раннему культивированию идеалов физкультуры. В этот период советские спортсмены устанавливают мировые рекорды, и достижение каждой новой планки становится орудием «холодной войны». Фактически именно в этот период были заложены основы для современной системы спорта.
1970–1980-е годы, последние два десятилетия Советского Союза, оказываются одними из самых плодотворных для спортсменов. «Гонка за рекордами», начатая в 1950-е, дает весомые результаты. Спорт развивается через разветвленную систему «взращивания» спортсменов и представления их на соревнованиях – спортсмены завоевывают все больше побед и устанавливают все больше рекордов, по сути, уже представляя часть грандиозного механизма, состоящего из тренеров, врачей, костюмеров и т. п. Высокие идеалы выступать за коммунизм и за СССР заменяются голым стремлением устанавливать рекорды, из профессионализации спорта следует его коммерциализация, что вполне закономерно приводит к массовой эмиграции спортсменов за рубеж. Эту эмигрантскую волну по аналогии с отъездом интеллигенции называли «утечкой мускулов».
Обозначенные четыре периода Советского Союза показывают, как изменялась политика по отношению к спорту. Думается, ключом к пониманию основ современной спортивной системы может стать понятие рекорда, которое кардинально изменило представление о спортивном соревновании и оказалось определяющим для спорта XX в.
Рекорд переворачивает представление о спортивном соревновании как о состязании ради победы. Рекорд олицетворяет собой предельную точность, рациональность, объективность. Установление рекорда становится возможным из-за масштабного распространения технического оснащения, позволяющего фиксировать спортивные достижения.
Что принципиально отличает рекорд от победы, так это его темпоральность: позволяющий сопоставлять результаты спортсменов во времени, рекорд становится основным репрессирующим инструментом спортивной системы. С XIX в. оказывается важным не просто прибежать к финишу первым, а прибежать быстрее, чем кто-либо когда-либо прибегал. Кроме того, соревнования с рекордами фактически не требуют реального присутствия соперника, а установление рекорда позволяет зафиксировать себя в истории.
«Доступной формой бессмертия» называет рекорд американский исследователь Аллен Гуттман[74], на чью книгу «От ритуала к рекорду» хотелось бы обратить внимание. В ней он описывает ключевые характеристики современного спорта, уделяя внимание обозначению спортивной игры как таковой[75]. На русский язык переведена третья глава этого труда, которая вполне способна функционировать в качестве полноценного исследования, хотя и не слишком детализированного[76].
Кроме этой работы, существует ряд небольших исследований, в основном статей, посвященных проблеме рекорда. Большинство авторов, не рассматривая основания системы современного спорта высоких достижений, ориентируются на исторический обзор, возникновение спорта как такового.
На рубеже XIX и XX вв. значимость рекорда понимает уже большинство стран, в том числе и Россия. Проводятся международные спортивные соревнования, некоторые рекорды устанавливают и спортсмены Российской империи. Когда французскому барону Пьеру де Кубертену приходит мысль возродить олимпийское движение, практически тут же к его работе подключаются представители России.
Решение о создании Олимпийского комитета в России возникает практически сразу после идеи Пьера де Кубертена возродить Олимпийские игры. Инициатором выступил генерал-майор А.Д. Бутовский, командированный с высочайшего соизволения во Францию для ознакомления с опытом зарубежных коллег по спорту и оказавшийся в гуще событий по возрождению олимпийского движения. На Международном атлетическом конгрессе 1894 г., более известном как Первый Олимпийский конгресс, был образован Международный олимпийский комитет. Как известно, Пьер де Кубертен лично внес А.Д. Бутовского в состав участников, несмотря на то что тот не смог принять очного участия[77].
Идею принять участие в международном спортивном движении поддерживает и российский император. Он отправляет Бутовского в трехмесячную командировку в Афины, где тот активно помогает в подготовке к первой Олимпиаде 1896 г. Настолько активно, что его отмечает греческое правительство: оно награждает А.Д. Бутовского Командорским крестом греческого ордена Спасителя. Император Николай II «высочайше разрешает принять и носить» этот орден.
В целом можно отметить бурное развитие спорта в дореволюционные годы. Подданный российского императора вошел в первый состав Международного олимпийского комитета. Российский Олимпийский комитет, образованный значительно позднее – в 1911 г., стимулировал работу всех спортивных и гимнастических организаций, чтобы подготавливать спортсменов к Олимпиадам. Россия принимала участие в Играх 1900, 1908 и 1912 гг. и в других международных соревнованиях. Спортсмены не только побеждали на состязаниях, но и устанавливали новые рекорды. Например, выдающийся конькобежец Александр Никитич Пашин на Открытом чемпионате Австрии в 1887 г. установил мировой рекорд, после чего еще на протяжении трех лет становился победителем этих соревнований.
Кроме того что в России при царе функционировал Олимпийский комитет, а в МОК входили представители России, так еще у страны в дореволюционные годы был свой олимпийский чемпион. Николай Панин-Коломенкин завоевал золотую медаль в фигурном катании в соревнованиях по мужским специальным фигурам (этот вид программы вскоре был отменен).
Большевики, пришедшие к власти в 1917 г., отрицали заслуги дореволюционной государственной политики и нивелировали ценность спортивных достижений. Стремясь перестроить страну согласно коммунистическим идеалам, они применили другую, прямо противоположную, стратегию по отношению к спорту – изоляционистскую. И пока продолжается почти тридцатилетняя изоляция, зарубежным спортсменам ничего не остается, как соревноваться с установленными при царе российскими рекордами. Например, мировой рекорд Николая Струнникова, установленный в 1911 г. в беге на 5000 м – 8 мин 37,3 с, – никто не мог побить целых 17 лет.
После Октябрьской революции перед руководством страны встают вопросы: каким образом оценивать достижения спортивных организаций предыдущих лет (в частности, того же российского Олимпийского комитета) и как осуществлять спортивную подготовку граждан? В 1917-1920-е годы проводятся различные конференции и съезды, на которых формируется концепция физической культуры.
Поделиться книгой: