ТАТУИРО (HOMO)

– Номер квартиры какой?

– Девяносто три. А-а, подъезд и номер дома? Не нужен?

– Девяносто три! – крикнула Тина в трубку, сложила телефон, как скомкала и глянула на стоящих телохранителей с ненавистью.

– Не нужен ему номер дома. Уже подъехал и во дворе стоит. Кто-то из этих капнул, – дернула в сторону мамонтов подбородком.

– Ну, и зачем держишь при себе – столько? – ядовито поинтересовался Степка, – тоже мне Мадонна!!!

– Контракт у меня такой, Степушка, – голос у Тины устал и потускнел, – обратная связь, понимаешь ли, имидж…

В дверь позвонили. Еще. И постучали.

– Открой, – сказала дива, – это Ники пришел.

Витька пошел к двери, слушая, как ворчит за его спиной Степка:

– Ники еще какой-то… На фиг нам Ники? И без него хорошо…

В длинной раме двери стоял изящный молодой человек. Серый пиджак и темные брючки – все по фигуре узенькой и гибкой, расслабленно умеющей повестись в нужную сторону, так, будто это единственная возможная сейчас для него поза. Оптимум тела в пространстве. Полусвет лестничной площадки удивительно шел ему. Изящно вырезанный силуэт на разжиженном сереньком. Сверкнуло – улыбка ровного ряда зубов до того белых, что кажется, фосфоресцируют в полумраке лица:

– Рад! Рад! Пройду?

– Пройдите-пройдите.

Ники вошел. Изгибаясь, чтоб не касаться Витьки в узком коридоре, проследовал в комнату. Мельком оглядевшись, направился к старому креслу, двумя пальцами поднял скомканную рубашку и, чуть поморщившись, опустил на пол. Поддернул брюки и плавно сел, положив ногу на ногу. Посмотрел благодушно на всех снизу вверх. Приготовился слушать.

Все молчали.

Тина вздохнула.

– Познакомьтесь, это мой штатный фотограф Николай Сеницкий, он…

– Как Сеницкий? – заорал Степка, – тот самый Сеницкий?

Он подбежал к Ники, обеими руками затряс расслабленную кисть.

– Неужто знаете? – лениво удивился гость, стараясь не трястись вслед за плененной рукой.

– А как же! Как же! Да вас в столице каждая собака, э-э, каждый фотограф знает! Даже Витька наш, уж на что из Джанкоя, так и то!

Ники бросил на Витьку острый взгляд:

– Н-да, это, конечно, показатель… В самом Джанкое знают… И?

– Что «и»? – удивился Степка.

– До чего договорились?

– А никто ни о чем не договаривался, Ники, – подала голос Тина, – я заехала показать снимки. И все.

– И все. Будто? – Ники смотрел на Тину. Темными глазами, что не освещали, а затеняли смуглое лицо.

– Представь себе.

Ники отлепил от нее взгляд и уставился на Витьку. Тот благодушничал, усевшись на постель. Крутил в руках Наташины трусики.

После нового молчания Сеницкий понял, что помогать ему в беседе никто не намерен. Сжал тонкие губы.

– Значит, переговоров за моей спиной не вели? Никаких денег и работы она, – кивок в сторону Тины, – тебе не предлагала, – уперся в хозяина квартиры ненавидящим взглядом.

– Нет, – хором сказали Витька и Тина.

– Какие переговоры? – фальшиво изумился Степан.

И снова все замолчали. Разговор походил на кучу громоздких камней, каждый, примериваясь, жалел поднятую для пинка ногу и выжидал, кто пнет первым.

Витька посмотрел в окно. В стекло билась оранжевая бабочка. Маленький глухой стук, будто подушечкой пальца легонечко и неровно. Волнистые блики прозрачными и призрачными осколками резали суетливые крылья. Руки у Витьки зачесались. Заныла икра. Он бросил трусики на смятые простыни:

– Слушайте, мистер большой фотограф, или вы скажете, чего хотите, или я вынужден просить всю кодлу покинуть мою скромную квартиру. Простите, конечно, Тина, вы, конечно, звезда, а мальчик ваш, конечно, даже в провинции известен, но я только что встал и по утрам люблю в сортире газетку почитать. Будете ждать или как?

– Я скажу, чего я хочу! – Сеницкий вскочил, – я не позволю за моей спиной…

– Говорил уже, – подсказал Степка, – дальше давай.

Сеницкий резко повернулся:

– Ты еще тут, бездарь неотесанная! Сам фотосессию завалил, а туда же!

– Кстати, о сессии, – звонким голосом прервала его Тина, – вы же не видели, мальчики, результатов. А Степушка что-то скромен оказался. Успехи помощника заслонили ему даже собственные достижения. Временно, надеюсь.

Простучав каблуками к столу, Тина схватила пакет, перевернула его и высыпала поверх Витькиных снимков ворох глянцевых отпечатков. Повернулась к своему фотографу:

– Ну? Посмотришь? И скажешь, почему у тебя я получаюсь таким манекеном пластмассовым? Только на имидж не вали, ладно?

Витька, забыв о ноге и бабочке, подхватился с кровати. Стал перебирать фотографии. Сеницкий дышал ему в ухо смешанным запахом хорошего коньяка и освежающих конфеток.

Тина отошла в угол комнаты и тихонько взяла Степкину руку.

– Степа-ан… – протянул Витька, держа в руках снимок, – и молчал?

– Тина, ты не видишь, что ли? Посмотри, ноги какие толстые, – занервничал Ники. Выхватил фото, сжал тонкими пальцами. Фотография выгнулась, протестуя. Он замахал перед Степкиным носом полузадушенным отпечатком:

– Это работа, по-твоему? Да это непрофессионально совершенно!

– Я старался, – Степка опустил голову, – я так вижу.

– Так вижу! – передразнил Сеницкий, – на хрен кому такое видение! Она тут на пэтэушницу похожа!

– Не на пэтэушницу, а на школьницу.

Тина рванула из его рук смятый снимок:

– Не трожь! Мне нравится! Это мое!

– Твое, – подтвердил Степка, не поднимая головы, – только твое. Я так никого никогда. Только тебя, Тань. Веришь?

– Верю, – Танька не смотрела на него, яростно уставившись на своего фотографа:

– Слушай меня, чучело гламурное. Ты все доказывал мне, что кроме пары ножек и вульгарного ротика, у меня нет ничего! А два просто фотографа, заштатные ребятки, нераскрученные, увидели другое и – каждый свое. А ты только и можешь, что из импортных журнальчиков позы и выражения лица слизывать? А я? Где у тебя я?

– Да кому ты нужна? Нужен набор суповой – губы, сиськи, ноги! Крылья и душа, милая, в набор не входят, их не купят. А мой наборчик – скушают и запросят еще. Ты мне всем обязана! И деньгами! Души захотелось!

– Ну-ну, – Витька поднял руку, – вы еще мне о смысле жизни дискуссию устройте! Я что, неясно выразился?

Ники оскалился, вскочив. Зубы сверкнули, лицо упало в собственную темноту. Зацепил Тину за руку и потащил к дверям. Она, вырвавшись, подбежала к столу и стала запихивать снимки в пакет, роняя скользкие отпечатки на пол и всхлипывая. Собрав все, метнулась в коридор. Ники пошел следом. В дверях обернулся:

– За деньгами придете в офис, вот по этому адресу, – кинул на пол визитную карточку.

Ребята, раскрыв рты, смотрели в сторону коридора. Сквозь медленно закрывающуюся входную дверь шум лифта шершавым одеялом накрывал женские вскрики и мужские раздраженные восклицания.

– Опять скандалят, – поделился один из охранников, включившись, – ну, помирятся, не впервой. Пошли, что ли.

– Да-а, – подытожил Витька, когда они со Степаном остались, наконец, в тихой квартире:

– Цунами, тайфун, ураган, что там еще? Милые бранятся-тешатся все время, оказывается! Крепко же он ее за горло держит!

Нагнулся, поднял с пола залетевший за ножку стола снимок:

– Спят, верно, вместе, – предположил, с одобрением Степкину работу разглядывая.

– Заткнись, а? – попросил Степка, – дай лучше выпить, а то этот Сволочицкий навонял коньяком, хоть закусывай.

– Пойдем, брат, в кухню. А что, он, правда, такой сильный фотограф?

– Где там. Спекулянт чистой воды. Знаешь, как начинал? В парках выслеживал собачек всяких крутых шишек, портреты делал и рассылал потом хозяевам в качестве подарков – с сахарными подписями и расшаркиваниями. Вот и поднялся, через собак и кошечек.

– Да, силен, – Витька оглянулся на окно, прищурился на солнце. Схватил валяющуюся на столе камеру:

– Давай, Степ, на кухне разберись, а у меня тут бабочка, оранжевая. Не улетела, милка, ждет бессмертия!

Глава 9

…Витька потянулся сладко.

Так и начались и поехали все быстрее, как под горку разгоняясь, самые сумасшедие две недели его жизни.

…Нашарил за голой спиной телефон, включил сигнал. Запела полифония оркестром сверчков в тесной коробочке. Ладонь зачесалась от желания прихлопнуть. Надоели! Прежний мобильник, попроще, потерял по дороге с вечеринки. Работа теперь у него такая…

Телефон выпал из кармана куртки, когда они со Степкой запихивали в авто пьяную Тину. А потом и саму куртку, потрепанную и благородно вытертую на локтях, забыл в клубе, где тройка девиц – популярный молодежный коллективчик, последний проект модного продюсера – украла его с презентации.

Из прежней жизни в памяти телефона нужным был только Cтепкин номер, а его Витька знал наизусть. И Степка был всегда рядом, бдительно дыша в ухо, и заламывая несуразные цены за фотосессии. Витька только головой качал, краснел и отворачивался. Делал вид, что это к нему не относится. Но в Степане внезапно проснулся азарт менеджера, и он выдавал невероятные предложения, чувствуя спиной непробиваемую страховку Витькиного дара.

– Мы их! – кричал напарник и корявил пальцы, скручивая фигу, а когда фига уже не желала крутиться, настолько пьян был хозяин, то, помогая другой рукой, сводил в кулак и размахивал перед лицом.

– М-мы их, он-ни у нас – по-смот-рят кузькину мать! – и долго косноязычно рассуждал о таланте, Божием даре, о вечной свободе человека творящего.

Тогда, с девочками, перекрикивая тяжкие вздохи ударных техно-ритмов, тоже говорил много. Полагая, видимо, что на троих и доза красноречия должна быть тройная. Девчонки, все как одна меленькие, тонкокостные, с круглыми свежесделанными грудями и сливочными голыми животиками, хихикали. А потом, перемигнувшись, утащили Витьку под руки через темноту и нервные вспышки в остренький воздух ночной улицы. Поддавая твердыми коленками, запихали на заднее сиденье, – Витька споткнулся, и попал в машину уже плашмя. Уткнулся носом в нежную замшу сиденья, почуял сквозь ароматизатор еле заметный запах кислятины. Поморщился, прикидывая, что, как и сколько раз на этом сиденье делалось. Но не поднялся даже сесть – шалили.

И лишь в огромной квартире-студии со стенами, не доходящими до потолка, так что всю ночь, в постели бескрайней, как пампасы, – слышал тонкие вскрики и захлебы смеха школьницы, которую прихватил из клуба охранник (она была в дурацком платье, очень хорошенькая и пьяная до стекла в глазах, а губы с размазанной помадой – припухшие, чуть вывернутые от недавних стараний), понял, что куртка осталась в клубе. Со Степкой и новой фотокамерой.

Фотокамеру Витька пожалел мимоходом два раза, просыпаясь среди шевеления девичьих тел. От количества горячих рук и гладких ног ему привиделся в какой-то момент кошмарный осьминог в бульоне. Вскинулся брезгливо, и лишь, очнувшись, сознанию дал уговорить себя, порепетировав рассказы про то, как «я – с троими, ну да, теми самыми»… И прикинул кадры – белесые лучи рук, ног – в беспорядке – мертвенькие морские звезды, засосанные темной трясиной сбитой постели.

А куртку старую коричневую пожалел сильнее. Она его была, в отличие от камеры. Камеру ему Наташа купила. Просто так. Они и не спали вместе больше. Но она нянчилась с Витькой. Болтали подолгу. Девушка с удовольствием просвещала его, дабы не садился в калошу на всяких вечеринках и презентациях. Витька чувствовал себя золушкой, при фее Наташе.

Не желая быть должным, предложил Наташеньке поснимать ее. Она отказалась.

Витьку укололо тогда. И – неприязнь, легкая, крылышком мухи. Проскользила, наобещав по-мушиному – вернуться.

Замаявшись раскаянием, Витька прямо спросил о причинах.

Они снова сидели в утреннем кафе. Две сумбурных недели, прошедших со дня их знакомства, вместили целую новую жизнь. И даже – новые традиции проросли в этой жизни. Уже раза четыре, вываливаясь под утро из очередного клуба, и махнув на дела рукой, садились в Наташин автомобильчик и ехали в маленький бар. Снова пили кофе и шоколад. Снова она забиралась с ногами на кожаный диванчик. Но разъезжались – по домам.

– Я с тобой совсем целомудренная стала. Весталка, – смеялась Наташа.

Там, в баре, глядя на разноцветных витражных зайцев, пятнающих старое дерево стола, собрался с духом и – спросил, вертя кукольную чашку. Подставлял гладенькое нутро ее под красное пятно, топил зайца в остатках кофе:

– Наташ, а почему не хочешь сняться? Ты очень красивая. Да и я… я ведь не сделаю плохо.

Вслух стеснялся хвалить сам себя. Мысленно – сколько угодно, перебирал снимки, отсматривал в компьютере, каждый раз удивляясь безмерно, что вот это – он сделал. Он? Смотрел, как на чужое.

Наташа поморщилась чуть заметно, рассмеялась. Что-то рассказала множеством мелких слов – о неумении своем принимать позы, о нефотогеничности…

– Я с тобой отдыхаю, Витенька, а так – все будет испорчено. Лишние мысли, лишние претензии.

– Как с сексом?

Сейчас все меленькие слова отмел в сторону – ненужные и неважные. Но на гримаску ее – назойливой мухой вернулась неприязнь. Это было важнее секса, оказывается.

Наташа почувствовала, – зацепился, как за гвоздь в половице, что не выдерешь – надо всю половицу снимать. И, без улыбки, сказала:

– Витюша, я тебе объясню все. Позже.

– Не забудь, хорошо? – неприязнь улетела, жужжа.

И отправились в фотоцентр – покупать камеру.

Три этажа стекла и стеллажей. И продавцы, настолько вылощенные и по-свойски хамоватые, что Витька, в наброшенной на плечи заслуженной куртке, мучительно затосковал и до смешной дрожи в коленях не захотел идти по зеркалу полов – туда, в бесконечность изысканного металла и пластика – желанных, выученных по каталогам наизусть, таких недоступных прежде – камер, гаджетов, штативов.