Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945

Тогда, 20 апреля, в этот подземный бункер пришли обычные и не совсем обычные визитеры, чтобы принести свои по большей части неискренние поздравления по случаю дня рождения фюрера. Начиная с полудня гости приходили и уходили, а весь день был занят приемами, речами и совещаниями. Несмотря на катастрофическое положение, все гости отметили, что фюрер выглядит очень уверенно. Он все еще верил, что у стен Берлина русские потерпят свое самое сокрушительное поражение. В саду канцелярии Гитлер принял делегацию мальчиков из гитлерюгенда, которых привел Артур Аксман, и в присутствии Гиммлера, Геринга и Геббельса (в саду не было взрослых солдат, чтобы они не затмили юных воинов) поблагодарил их, вручив награды за их подвиги в этой последней, решающей битве. После этого Гитлер удалился в маленький конференц-зал, где по очереди принял Дёница, Кейтеля и Йодля. Остальные выстроились в центральном проходе, и Гитлер, подходя к ним по очереди, пожимал руки и поговорил с каждым. С Кейтелем он был особенно любезен. «Я никогда вас не забуду, – сказал он. – Я никогда не забуду, что это вы спасли меня после покушения и что это вы помогли мне выбраться из Растенбурга[147]. Это было правильное решение и правильное действие для того момента». Среди прочих гостей на этой последней церемонии присутствовали Борман, Риббентроп и Шпеер.

После приемов началось совещание. Главный вопрос, который на нем обсуждали, касался непосредственной угрозы географической целостности рейха. Через несколько дней, а возможно, и часов последний путь на юг будет перерезан. Перенесет или не перенесет Гитлер свою ставку на юг, куда уже переехали или переезжают все штабы и министерства? Советники были единодушны в том, что кольцо русских армий вокруг Берлина неминуемо скоро сомкнется. Если Берлин окажется в окружении, то вырваться из него будет невозможно. Единственная альтернатива – немедленно уезжать в Оберзальцберг, пока дорога туда открыта. Другого случая уже не будет. Геринг и Кейтель, Гиммлер и Борман, Геббельс, Кребс и Бургдорф – все убеждали Гитлера покинуть обреченный город, но Гитлер не отвечал ни да ни нет. Самое большее, что он мог сделать, – это выполнить решения, принятые десять дней назад на случай возникновения сложившейся теперь ситуации. Тогда было решено, что если союзники перережут территорию рейха пополам, то в двух отделенных друг от друга областях будут созданы два независимых командования. На севере командование будет поручено гроссадмиралу Дёницу, на юге – фельдмаршалу Кессельрингу, если Гитлер не переведет свою ставку на один из этих двух театров. Гитлер 20 апреля принял решение возложить командование всеми вооруженными силами Германии на севере на Дёница, но относительно южного театра военных действий решение пока не было принято. Дело было не в том, что Гитлер не доверял Кессельрингу или знал правду, – даже его любимый фельдмаршал простился со всеми надеждами и вел на юге переговоры о безоговорочной капитуляции[148]. Гитлер просто еще не определился со своими дальнейшими действиями. Рано или поздно он примет решение или, как он предпочитал выражаться, оставит это решение на волю провидения. Для Гитлера нерешительность, в отличие от Гиммлера, не была характерным состоянием души; колебания предшествовали принятию решения. Если решение было принято, никто не мог переубедить Гитлера, так же как никто не мог заставить его поторопиться с его принятием. Никто пока не мог сказать, какое именно решение примет Гитлер. После окончания совещания Борман заверил своих секретарей, что через день, от силы два, Гитлер и остатки его штаба покинут Берлин. Правда, полковник Николаус фон Белов, военно-воздушный адъютант Гитлера, проработавший с ним восемь лет, был убежден, что Гитлер теперь ни за что не покинет столицу рейха.

После конференции гости вышли из бункера, и длинные вереницы грузовиков и самолетов начали покидать Берлин в общем направлении на Оберзальцберг. Среди тех, кто улетал из Берлина, были высшие командиры люфтваффе. Улетали они с чувством невероятного облегчения. По крайней мере, в Оберзальцберге они будут избавлены от нескончаемых оскорблений, невозможных приказов и яростных обвинений, которыми Гитлер теперь реагировал на каждую их неудачу. «Надо расстрелять парочку офицеров люфтваффе! – мог он крикнуть какому-нибудь оправдывающемуся генералу. – И тогда все сразу изменится!» «Весь штаб люфтваффе надо повесить!» – орал Гитлер дрожащему генералу Коллеру и яростно швырял трубку на рычаг. Люфтваффе действительно терпели полный крах, и ничто теперь не могло исправить последствия этого краха. Берлин покинул и создатель люфтваффе, виновник краха Герман Геринг. Он покинул своего фюрера вечером 20 апреля. Прощание было ледяным. Они больше ни разу не встретились. Геринг оставил в Берлине двух своих старших офицеров для связи со ставкой фюрера: генерала Коллера, начальника штаба, и генерала Кристиана, начальника оперативного отдела[149]. Генерал Кристиан был молодым человеком, сделал головокружительную карьеру после того, как женился вторым браком на секретарше Гитлера фрейлейн Герде Дарановски; после этого он стал вхож в ближайшее окружение фюрера. Генерал Коллер был не так молод, не так успешен и не так талантлив. Именно на его голову постоянно обрушивались оскорбления и угрозы Гитлера, которые он, будучи добросовестным старым офицером, нервным и воспитанным аристократом, бесконечно и бесплодно отвергал. Тем не менее он является весьма ценным источником в нашей запутанной и сложной истории, так как аккуратно вел дневник.

Еще одним человеком, покинувшим бункер в ночь после дня рождения Гитлера, был Альберт Шпеер. В течение многих недель Шпеер выполнял свой план спасения германской промышленности – германских заводов и путей сообщения от разрушения их по приказу партийных бонз. Везде его преданные техники, промышленники и директора получили приказ спокойно ждать, когда фронт прокатится через их предприятия. Они должны были оставаться на своих местах и, когда стихнут боевые действия, восстанавливать производство уже под контролем союзников[150]. Шпеер приехал в Берлин 20 апреля не только для того, чтобы поздравить Гитлера с днем рождения. Он хотел отстоять свое дело, единственное дело, которое теперь его занимало, – дело спасения не германского правительства, не германской армии или нацистской партии, а спасения материального наследия немецкого народа. За неделю до 20 апреля он написал речь, которую собирался, при благоприятном стечении обстоятельств, произнести по радио, обратившись непосредственно к немецкому народу. Теперь, когда война неумолимо катилась к концу, он опасался преднамеренного всеобщего уничтожения, которым партия возвестит о своей гибели. В этой речи Шпеер собирался сказать, что война проиграна, и приказать немцам в целости и сохранности передать союзникам заводы и фабрики, концентрационные лагеря вместе с заключенными. Он собирался приказать вервольфам немедленно прекратить сопротивление и саботаж. Через несколько дней, так и не произнеся своей написанной речи, Шпеер посетил армии к востоку от Берлина и предложил их командующим при отступлении обойти Берлин с севера и с юга, не ввязываясь в оборонительные бои за город, уменьшив, таким образом, масштабы разрушений и предоставив Гитлера его судьбе. Теперь Шпеер был убежден в том, что должен хранить верность только и исключительно немецкому народу, и чем скорее умрет Гитлер, тем лучше. В то же время Шпеер предложил генералам при отступлении захватить радиостанцию «Вервольф» в Кёнигс-Вустерхаузене. Можно предположить, что именно оттуда Шпеер собирался зачитать свою речь. Генералы согласились с его предложениями. Теперь, 20 апреля, он приехал в Берлин для того, чтобы убедить Геббельса отменить приказ о взрыве сотни мостов в районе Берлина; этот взрыв надолго парализовал бы снабжение огромного города продовольствием. Геббельс прислушался к аргументам Шпеера и согласился с тем, чтобы фольксштурм сражался в пригородах, а не в самом Берлине. Это решение было доложено Кребсом Гитлеру, и тот его утвердил.

Достигнув успеха, Шпеер отбыл в Гамбург. Намерение произнести речь на радиостанции «Вервольф» уже не казалось ему удачным, и он разработал альтернативный план. В Гамбурге Шпеер встретился со своим другом, гаулейтером Кауфманом. Вместе они продумали меры по сохранению предприятий и мостов в Гамбурге. Потом Шпеер рассказал Кауфману о речи, текст которой лежал у него в кармане. Кауфман одобрил и план, и текст. Они согласились на том, что Шпеер запишет свое выступление в студии Гамбургской радиостанции. В подземной студии Шпеер неохотно представил текст своей изменнической речи двум незнакомым чиновникам. Прежде чем начать, он сказал им, что они должны оценить его речь во время ее прослушивания, а потом решить, сохранить или уничтожить запись. Сотрудники радиостанции прослушали речь с непроницаемыми лицами, и так как они ничего не сказали, то Шпеер забрал готовую запись и отдал ее Кауфману. Гаулейтеру Шпеер сказал, что выпустить речь в эфир можно будет, если с ним (Шпеером) что-нибудь случится – если вервольфы, которых он боялся, его убьют или если Гитлер, узнав о речи, прикажет его расстрелять. В ином случае речь можно будет передать в эфир после смерти Гитлера, ибо даже теперь Шпеера удерживала клятва на личную верность тирану, катастрофической политике которого Шпеер сейчас сопротивлялся, но не мог при этом забыть его покровительства. Даже теперь он не мог заставить себя противиться в политике человеку, которому, как он считал, до сих пор доверяет немецкий народ[151]. Речь Шпеера не была направлена против Гитлера лично, но против тех безымянных нацистов, которые продолжат политику уничтожения материальных ценностей после того, как Гитлер погибнет в Берлине. Но не только это сдерживало Шпеера. Скоро мы познакомимся с еще одной, еще более любопытной историей его расщепленного сознания.

После совещания 20 апреля бункер Гитлера покинул и Гиммлер. Поздно вечером он приехал в свой штаб в Цитенском замке и нашел там ожидавшего его неутомимого Шелленберга. У Шелленберга была новость для рейхсфюрера. Пока Гиммлер был в Берлине, Шелленберг находился в Гарцвальде и вел переговоры со своими друзьями из всемирной еврейской организации относительно еврейского вопроса. Туда ему позвонили из шведской дипломатической миссии. Граф Бернадот покинет Германию завтра утром в половине седьмого. Шелленберг отреагировал немедленно. Сейчас Бернадот находится в Хоэнлихене и будет там ночевать. Гиммлер может встретиться с ним за завтраком в шесть часов утра.

Ровно в шесть часов Гиммлер и Шелленберг прибыли в Хоэнлихен, где позавтракали с графом Бернадотом. Шелленберг был полон радужных надежд. Наконец-то, думал он, Гиммлер признает логические следствия своего поведения, разорвет невидимую цепь, приковывавшую его к Гитлеру и мешавшую следовать советам Шелленберга. Теперь Гиммлер непременно воспользуется так неожиданно представившейся последней возможностью говорить с Бернадотом не как второстепенный чиновник, ограниченный в своих полномочиях, но как фактический фюрер германского рейха, способный самостоятельно принимать ответственные решения. Но Гиммлер не сделал ничего подобного, а пустился обсуждать технические детали – например, предложил выпустить из концентрационного лагеря Равенсбрюк небольшую группу польских женщин, и при этом настаивал на том, чтобы заручиться санкцией Гитлера, представив эту акцию как антирусскую. Через полчаса Бернадот уехал, и возможность – вероятно, последняя – была безвозвратно упущена. Шелленберг провожал его часть пути. Он всегда гордился своей способностью читать чужие мысли и всегда обнаруживал, что они совпадают с его желаниями и чаяниями. «Гиммлер втайне надеялся, – пишет Шелленберг, – что я попрошу графа по его собственной инициативе нанести визит генералу Эйзенхауэру и подготовить почву для прямых переговоров между Эйзенхауэром и Гиммлером». Но Бернадот смотрел на факты и возможности более трезво, чем Шелленберг. Только прямое и недвусмысленное предоставление полномочий от Гиммлера могло заставить Бернадота обратиться к союзному командованию. «Рейхсфюрер совершенно оторвался от реальности, – сказал граф Шелленбергу, когда они ехали в Варен, – и теперь я уже ничем не могу ему помочь. Он должен был взять в свои руки власть в рейхе после моего первого визита». Вернувшись в Хоэнлихен, Шелленберг застал Гиммлера в мучительных раздумьях и сомнениях. «Шелленберг, – сказал он, – я боюсь будущего». Неунывающий Шелленберг тут же ответил, что этот страх может побудить рейхсфюрера к активным действиям. Гиммлер не ответил. Такая вот мятущаяся душа.

Судьба Германии между тем решалась не в этом безумном опереточном балагане. Все это время продолжалась эвакуация министерств из Берлина. Гитлер оставался в бункере, решив не покидать его, по крайней мере до последней попытки отбросить русских от столицы. 21 апреля Гитлер, который в эти дни лично руководил перемещениями каждого батальона, приказал организовать массированное наступление. Командование было поручено генералу СС, обергруппенфюреру Штайнеру. Войска должны были атаковать в южных пригородах Берлина. В последнем отчаянном наступлении должны были участвовать все солдаты, все танки, все самолеты. «Любой командир, который посмеет отвести свои войска, – кричал Гитлер, – поплатится жизнью в течение пяти часов!» «Вы отвечаете головой, – сказал он генералу Коллеру, – за то, чтобы в наступлении участвовал каждый солдат».

Таков был приказ Гитлера, но его приказы уже не имели ни малейшего отношения к действительности. Он распоряжался воображаемыми батальонами, строил академические, оторванные от всякой реальности планы и полагался на несуществующие части и соединения. Наступление Штайнера было последним, символическим актом личной стратегии Гитлера. Оно так и не состоялось.

Этот факт открылся на совещании в ставке 22 апреля. В течение всего утра этого дня из бункера один за другим следовали телефонные звонки: Гитлер желал знать, началось ли, наконец, наступление. Один раз Гиммлер по телефону ответил, что долгожданное наступление началось. Из штаба люфтваффе поступило, однако, сообщение о том, что войска не сдвинулись с места. К трем часам пополудни никаких новостей не было. Потом началось совещание. В нем участвовали Борман, Бургдорф, Кейтель, Йодль и Кребс. Протокол вели стенографисты Хергезелль и Хаген. Дёниц на совещании не присутствовал, он вместе со своим штабом отбыл на свой командный пункт в Плоэне (Шлезвиг-Гольштейн), оставив в бункере для связи со ставкой адмирала Фосса. Фосс, вместе со своими офицерами Хевелем и Фегеляйном, с адъютантами и штабистами, остался за перегородкой, готовый явиться в зал совещаний по первому требованию. Не присутствовал на совещании и генерал Коллер, начальник штаба Геринга. Он занимался вопросами непосредственного командования; кроме того, как он плаксиво жаловался впоследствии, «я в любом случае не мог больше выносить нескончаемые оскорбления». В бункере он оставил за себя генерала Кристиана.

Совещание началось, как обычно, с изложения ситуации, представленного Кребсом и Йодлем. Ситуация была тяжелой, но не безнадежной. Потом началось обсуждение наступления Штайнера. Оно не состоялось. На фронте не произошло ровным счетом ничего. Несмотря на всю тщательную подготовку, несмотря на свирепые угрозы, ни один самолет не поднялся в воздух, так как от Штайнера не поступило ни одного приказа. После этой негативной информации начали поступать сообщения о реально произошедших событиях. В то время как все наличные войска были стянуты к югу и отданы под командование Штайнера, русские нанесли удар на севере, прорвали оборону, и их танковые части появились на улицах Берлина.

После этого разразилась буря, сделавшая совещание 22 апреля поворотным пунктом в истории последних дней Гитлера. Эта буря была описана как участниками совещания, так и дрожавшими за перегородкой адъютантами и секретарями, ожидавшими выхода из зала участников совещания, измотанных трехчасовым неистовством Гитлера. Первые впечатления были изложены путано и фрагментарно из-за переполнявших людей эмоций, но в основном все рассказывали одно и то же[152]. Гитлер пришел в неописуемую ярость. Он кричал, что все его покинули, он ругал армию, он назвал всех предателями, говорил о повальной измене, халатности, развале и лжи. Устав от собственного неистовства, он в конце своей речи сказал, что все кончено. Наконец впервые он отчаялся в своей миссии. Все было действительно кончено; Третий рейх оказался несостоятельным, а его творцу оставалось только одно – умереть. Это был конец всех сомнений. Он не поедет на юг. Все, кто желает, могут теперь это сделать, но он, Гитлер, останется в Берлине и встретит в нем свой конец.

Генералы и политики в один голос принялись протестовать. Они напомнили фюреру о своих былых заслугах, о жертвах, которые не всегда были напрасными. Они говорили о сохранивших боеспособность армиях Шернера и Кессельринга. Они убеждали Гитлера в том, что нет никаких причин для отчаяния. Снова и снова призывали они его уехать в Оберзальцберг, пока не стало слишком поздно. Фегеляйн позвонил Гиммлеру, Фосс позвонил Дёницу. Дёниц и Гиммлер стали убеждать Гитлера в том, что все силы СС и весь личный состав флота будут брошены на освобождение Берлина. В бункер позвонил Риббентроп и передал свое личное сообщение фюреру. Риббентроп заявил, что питает большие надежды на дипломатический прорыв, который позволит все уладить. Но Гитлер отказался его слушать. Второй Бисмарк утратил наконец последние остатки своего влияния. Гитлер еще раз повторил, что останется в Берлине и лично возьмет на себя руководство его обороной. Он приказал подготовить обращение к жителям Берлина о том, что фюрер находится в городе, что фюрер никогда не оставит Берлин и что фюрер будет защищать Берлин до последнего вздоха. На следующий день это обращение было обнародовано. Берлин и Прага, объявило германское радио, останутся двумя нерушимыми цитаделями рейха, и Гитлер и Геббельс (фюрер и гаулейтер) останутся в Берлине до конца.

На этом совещание окончилось, и изумленные и ошеломленные участники перешли во внешнюю часть бункера, где их ждали адъютанты и секретари. Свидетели этой бурной сцены были полны возмущения и чувства обреченности. Все были растеряны. «Они вышли из конференц-зала, – говорит одна из секретарей[153], – совершенно расстроенными, говоря, что это конец». «Во мне что-то сломалось, – воскликнул генерал Кристиан, присутствовавший при этой сцене, – сломалось настолько, что я не сразу смог понять смысл произошедшего. Атмосфера бункера действовала на меня угнетающе. У меня нет слов, чтобы передать это ощущение»[154]. Даже Кребс признался своему адъютанту, что фюрер сильно разволновался и бросал необоснованные обвинения в лицо высшему командованию армии[155].

Между тем драма на этом не закончилась. Она продолжилась в личных апартаментах фюрера в присутствии более узкого круга свидетелей. Гитлер послал за Геббельсом, а потом за фрау Геббельс и ее детьми. До тех пор Геббельс с семьей жил либо в своем доме, либо в министерстве пропаганды. С этого момента его жилищем стал бункер фюрера. Фрау Геббельс с шестью детьми поселилась в верхнем бункере, а самому Геббельсу отвели комнату в личном бункере Гитлера. Все вместе они сидели и обсуждали будущее. Геббельс сказал, что тоже не оставит Берлин и, когда наступит конец, покончит с собой. Магда Геббельс, несмотря на увещевания Гитлера, сказала, что и она сделает то же самое и отравит детей. После этого Гитлер приказал принести документы и принялся лично отбирать бумаги, подлежащие уничтожению. После этого адъютант Юлиус Шауб вынес отобранные документы в сад имперской канцелярии и сжег их.

После этой сцены, словно для того, чтобы придать себе больше решимости, Гитлер вызвал Кейтеля и Бормана и объявил им: «Я никогда не покину Берлин – никогда!» Снова в ответ посыпались возражения, но Гитлер был непреклонен. Потом он вызвал человека из отдела прессы и поинтересовался, вывешено ли его обращение на улицах Берлина. Потом он ткнул пальцем в Кейтеля и сказал: «Я приказываю вам завтра же отбыть в Берхтесгаден». Кейтель ответил, что покинет Берлин только вместе со своим фюрером. В ответ Гитлер вызвал Йодля и сказал ему, что и он тоже должен покинуть Берлин. После этого он велел Борману выйти из комнаты.

Последовавшая сцена является кульминацией того богатого событиями дня, так как имела драматические последствия. Свидетелями этой сцены были только Кейтель и Йодль, и, несмотря на то что оба описывают ее разными словами, смысл их сводится к одному и тому же, если отбросить несущественные частности. Гитлер подтвердил свою решимость остаться в Берлине и руководить его обороной. Если оборона окажется безуспешной, сказал Гитлер, то в последний момент он застрелится. Он не может сражаться сам из-за болезни, но ни живым, ни мертвым ни в коем случае не попадет в руки врагов. Йодль и Кейтель тщетно старались его переубедить. Они предлагали снять войска с запада, отдав Западную Германию британцам и американцам и, таким образом, попытаться спасти Берлин от русских. Они говорили, что три четверти вооруженных сил находятся на юге, и если Верховное командование вермахта и его штаб передислоцируются на юг, то как фюрер собирается руководить действиями вооруженных сил из Берлина? Если же возникнет необходимость переговоров[156], то вести их придется опять-таки из ставки, то есть с юга. Но Гитлер не желал ничего слушать. «Я принял окончательное решение, – сказал он, – и не намерен его менять». Не было больше нужды ни в каких приказах, так как рейх просто разваливался. Делать было больше нечего. Это был конец. Кейтель и Йодль просили приказов. Если даже Гитлер сам потерял всякую надежду, то ему все же следовало помнить, что он – Верховный главнокомандующий вооруженными силами. Генералы ждут его распоряжений – что им делать? «Это же невозможно, чтобы вы, будучи на протяжении стольких лет во главе армии, вдруг отослали бы свой штаб и возложили на него всю ответственность!» Гитлер еще раз повторил, что у него нет никаких приказов и распоряжений. Потом он произнес слова, имевшие далекоидущие последствия: если им нужны приказы, то пусть обращаются к рейхсмаршалу. «Ни один немецкий солдат, – возразили Кейтель и Йодль, – не будет драться под командованием рейхсмаршала!» – «Речь не идет о том, чтобы драться, – ответил Гитлер. – У нас нет сил сражаться. Сейчас речь идет о переговорах, а в них Геринг разбирается лучше, чем я»[157].

После этого заявления Гитлер обсудил с Кейтелем меры по возможному освобождению Берлина. 12-я армия под командованием любимца Гитлера генерала Венка находилась в то время на Эльбе, к северо-западу от Берлина. Венк должен будет с боями прорваться к Потсдаму и деблокировать Берлин, имперскую канцелярию и вызволить Гитлера. Кейтель вызвался немедленно отправиться к Венку и передать ему этот приказ, но Гитлер предложил ему сначала поужинать, так как было уже восемь часов вечера. Он велел принести еду и ждал, пока Кейтель поест. К этому времени Гитлер полностью успокоился. Приступ ярости прошел, и Кейтель снова видел перед собой доброго и заботливого хозяина, каким Гитлер бывал в Оберзальцберге. Фюрер лично проследил за тем, чтобы Кейтелю дали в дорогу бутерброды, полбутылки коньяка и шоколад, снабдив его словно для пикника.

Кребс получил приказ остаться в бункере в качестве военного советника Гитлера, а Кейтель и Йодль – покинули Берлин вместе. Кейтель отправился к Венку, а Йодль в новую ставку Верховного командования вермахта в Крампнице[158]. Кейтель был всего лишь послушной куклой в руках Гитлера, а Йодль – утомленным генералом, через которого Гитлер продолжал контролировать вооруженные силы. Но теперь было ясно, что Гитлер осознанно отказался от командования. Часть пути Кейтель и Йодль проделали вместе. «Я могу сказать Венку только одно, – сказал Кейтель, когда они садились в машину. – Битва за Берлин началась, и ставкой в ней является судьба фюрера». Что ответил Йодль на эту угодливую фразу верноподданного и ответил ли он что-нибудь вообще, мы не знаем, но можем предполагать, что у него на этот счет были другие взгляды. Он разделял мнение многих ортодоксальных, более независимых генералов, на которых мелодрама, разыгранная Гитлером, произвела куда меньшее впечатление, чем его сумасбродные военные решения. Какими бы лизоблюдами они ни были, эти услужливые генералы, трижды пережившие чистку командования армии, среди них все же остались люди, помнившие, что Гитлер считал себя солдатом, а долг солдата заключается в том, чтобы отдавать приказы и брать на себя ответственность. Но Верховный главнокомандующий пренебрег своим долгом и повел себя как капризная примадонна. Угрозы самоубийством и истерическое отчаяние представлялись им трусливой халатностью; такие сцены не производили благоприятного впечатления на их холодные практичные души. Они отбыли на место новой дислокации штаба, исполненные тайного презрения и вынужденные сами планировать стратегию, заниматься которой отказался их самозваный военачальник.

Между тем новость об этом знаменательном совещании вызвала потрясения и в других местах. Гиммлер, в полдень переместивший свой штаб в Хоэнлихен, получил сообщение об этой поразительной новости от Фегеляйна. В тот момент с Гиммлером находились двое его непосредственных подчиненных: профессор Гебхардт, его «злой гений», кандидатуру которого Гиммлер только вчера предложил на пост шефа немецкого Красного Креста[159], и обергруппенфюрер Готтлоб Бергер, начальник Главного управления СС[160]. Кроме того, в Хоэнлихене находилось гиммлеровское управление лагерями военнопленных[161], готовое к переводу в Баварию (это была идея Шелленберга), подальше от влияния костолома Кальтенбруннера.

«В Берлине все сошли с ума! – сказал Гиммлер Бергеру, услышав новость Фегеляйна. – Фюрер в ярости, говорит, что армия его обманула, а теперь и СС покинули его в беде[162]. В моем распоряжении еще остался батальон эскорта, шестьсот человек, почти все – раненые и выздоравливающие. Что мне делать?»

Бергер был простым швабом, добродушным, открытым и словоохотливым. Ему были неведомы сложные чувства и эмоции. Политические игры и психологические упражнения Шелленберга были ему чужды и ничего для него не значили. Он не сочувствовал сомневающимся душам, не понимал внутренних душевных конфликтов и сомнений в верности, которые так долго мучили Гиммлера. Для него сложившаяся ситуация в моральном плане была совершенно ясна, и он сказал Гиммлеру уверенным тоном не знающего колебаний служаки: «Вам надо немедленно отправляться в Берлин, господин рейхсфюрер, и взять с собой батальон эскорта, если фюрер изъявил намерение остаться в имперской канцелярии…» «У меня не было слов, – вспоминает он, – чтобы выразить мое раздражение. Я едва сдерживался и сказал: «Я еду в Берлин, и ваш долг – сделать то же самое»[163].

Гиммлер с готовностью согласился, но тем не менее он не забыл и о Шелленберге. Что он скажет, если Гиммлер уедет сейчас в Берлин? Шелленберг как огня боялся встречи Гиммлера с Гитлером, во время которой в простой душе рейхсфюрера могла с новой силой вспыхнуть никогда до конца не исчезавшая верность. Шелленбергу стоило большого труда отговорить Гиммлера от посещения дня рождения Гитлера, но сейчас Шелленберга рядом не было, и отговаривать рейхсфюрера было некому. Тогда, оставшись после обеда наедине с Гиммлером, Шелленберг услышал от него долгожданные слова, которые привели его в восторг: «Я склонен думать, Шелленберг, что вы правы. Мне надо принять то или иное решение». Это было не слишком определенное высказывание, но Шелленберг был доволен и этим. Он отлучился, чтобы еще раз встретиться с Бернадотом – на этот раз на датской границе, – и информировать графа о том, что Гиммлер готов к переговорам. Пребывая в радостном возбуждении, Шелленберг сел в машину и поехал на северо-восток. Через несколько часов из бункера позвонил Фегеляйн и принялся убеждать Гиммлера приехать в Берлин и уговорить фюрера покинуть Берлин. К тому же Бергер безапелляционным тоном сказал, что долг Гиммлера – немедленно отправиться в Берлин. Гиммлер снова оказался перед нелегким выбором, и душа его снова рвалась на части.

Гиммлер сам позвонил в бункер, лично поговорил с Гитлером, попытавшись склонить его к отъезду, но тщетно. Потом он говорил с Фегеляйном, который снова принялся убеждать Гиммлера приехать лично. В конце концов они достигли компромисса. Гиммлер приедет в Науэн (расположенный на полпути до Берлина), туда же приедет Фегеляйн, и они обсудят положение. С наступлением сумерек Гиммлер сел в машину и отправился в Науэн в сопровождении своего адъютанта Гротмана. Гебхардт следовал за ними в другой машине, у него были свои мотивы для поездки в Берлин. Он хотел, чтобы Гитлер лично утвердил его на посту шефа немецкого Красного Креста. По этому поводу он утром разговаривал со своим бывшим учеником, доктором Штумпфеггером.

Маленькая кавалькада доехала до перекрестка у Науэна, где Гиммлер стал ждать Фегеляйна. Он ждал час, потом второй, но Фегеляйна все не было. Потом Гебхардт спросил, нельзя ли ему одному продолжить путь в Берлин. Гиммлер согласился, но, так как Фегеляйн так и не приехал, а сам Гиммлер опасался ехать в Берлин, он передал Гебхардту свои предложения Гитлеру – использовать батальон эскорта для обороны имперской канцелярии.

Было уже около одиннадцати часов ночи, когда Гебхардт прибыл в бункер. От Штумпфеггера он узнал подробности того памятного совещания, а затем, дождавшись приглашения Гитлера, передал ему предложения Гиммлера. Во-первых, по согласованию с Штумпфеггером Гебхардт предложил эвакуировать из бункера женщин и детей – Еву Браун, секретарей, Магду Геббельс и ее детей. Гитлер ответил, что все эти женщины по доброй воле решили остаться с ним. Потом Гебхардт передал предложение относительно батальона эскорта. Гитлер принял это предложение и даже показал на карте место в Тиргартене, где батальону предстояло занять оборону. И наконец, Гитлер утвердил Гебхардта на посту шефа немецкого Красного Креста. Их беседа продолжалась около двадцати минут. Потом Гебхардт собрался уходить. Перед уходом он спросил Гитлера, что передать Гиммлеру, и Гитлер ответил: «Передайте ему мой привет». С этим Гебхардт отбыл.

Едва Гебхардт успел покинуть кабинет Гитлера, как явился другой визитер. Это был Бергер, которого вызвали в бункер по телефону для доклада Гитлеру перед отъездом на юг. Бергер немедленно сел в машину и приехал в Берлин. Когда он прибыл, русские снаряды уже падали близ имперской канцелярии. Бергер доложил о своем приезде, но Гитлер был занят на совещании, и Бергеру пришлось ждать. Потом он был принят Гитлером. В кабинете было, кроме того, несколько армейских офицеров. Гитлер, по словам Бергера, был окончательно сломлен. Они поговорили о миссии Бергера, об измене, которая пышным цветом расцвела на юге, и о том, что все ее случаи должны быть расследованы, а виновные сурово наказаны. Потом они обсудили решение Гитлера остаться в Берлине. Гитлер рассказал о своем долгом телефонном разговоре с Гиммлером, который пытался переубедить его, говоря, что оставаться в Берлине бессмысленно, если есть возможность уехать на юг, в Альпийский редут, который еще можно было защищать. Однако сам Бергер, если верить его рассказу, убеждал Гитлера остаться. Простому человеку все вещи кажутся простыми. Простому, как бойскаут, Бергеру были ясны как долг фюрера, так и долг Гиммлера. «Я сказал ему, что этот вопрос даже не подлежит обсуждению. Он не может, не имеет права предать немецкий народ. Это, конечно, очень просто – выстрелить себе в голову, или принять таблетку, или раздавить во рту ампулу с мгновенно действующим ядом. Но нельзя бросить на произвол судьбы людей, так долго хранивших верность…» Долго хранивших верность – это совсем не то, что думал Гитлер о немецком народе в эти часы. «Все это время, – вспоминает Бергер, – фюрер молчал, не произнося ни слова, а потом внезапно закричал: «Все меня обманули! Никто не говорил мне ни слова правды! Генералы мне лгали!» – и дальше все в том же духе. Он долго и громко кричал, а потом лицо его стало бледно-синюшным. Я подумал, что его в любую минуту может хватить удар. Мне с самого начала показалось, что он уже перенес удар – с левой стороны, но окружение фюрера все время это скрывало. Левая рука, которая всего за две недели до этого непрестанно дергалась, была странно неподвижна, и, кроме того, фюрер не опирался на левую ногу. Левой рукой он не опирался о стол, как раньше, а пользовался только правой рукой».

В конце беседы они обсудили вопрос об именитых британских и американских военнопленных, которых удерживали в качестве заложников. Эти люди раньше находились в одном лагере на западе Германии, но, когда началось быстрое продвижение союзных войск, их отделили от других пленных и перевели в Австрию и Баварию, где они находились под надзором Бергера. Когда он собрался уходить, Гитлер, сидевший до этого за столом, поднялся. Все его тело сильно тряслось. «Дрожали его рука, нога и голова, и единственное, что он сказал на прощание, было: «Расстреляйте их! Расстреляйте их всех!» – или что-то в этом роде». Однако из этого рассказа неясно, кого следовало расстрелять – пленных или австрийских и баварских сепаратистов.

Был час ночи, когда Бергер покинул Берлин, содрогавшийся от огня русской артиллерии, и полетел в Баварию на четырехмоторном самолете Гиммлера. Другие обитатели бункера тоже уезжали. «Все, кто хочет, могут уходить! – сказал Гитлер. – Я остаюсь здесь!» Всю ночь люди группами отправлялись в Оберзальцберг. Это был последний акт великого исхода. Из Берлина бежали адъютант Гитлера Шауб, военно-морской адъютант адмирал фон Путткамер, два стенографиста Херргезелль и Хаген, две из четырех секретарш – фрейлейн Шрёдер и фрейлейн Вольф, и многие другие. Был среди них и одиозный профессор Морель. «Мне больше не нужны ваши лекарства», – сказал ему Гитлер на прощание, и профессор тоже отправился на аэродром. От имперской канцелярии тоже отошли три автобуса с беженцами. Остался только Мартин Борман со своим помощником штандартенфюрером СС Цандером и секретаршей фрейлейн Крюгер. Остался Борман не по капризу, а из чисто политических амбиций. Своим практичным умом он не одобрял мрачный спектакль гибели богов и поддержал генералов, которые убеждали Гитлера уехать. Но, так как Гитлер отказался оставить бункер, Борман не решился покинуть единственный источник своего авторитета и тоже остался в Берлине.

Еще одним человеком, покинувшим в ту ночь имперскую канцелярию, был генерал Коллер. Коллер сидел на своем командном пункте, когда раздался телефонный звонок и генерал Кристиан взволнованным голосом объявил, что в бункере только что произошло «событие исторической важности». Однако, когда Кристиан лично прибыл к Коллеру, его рассказ был настолько эмоциональным и путаным, что Коллер принялся разыскивать Йодля, чтобы уяснить картину, и нашел его в Крампнице. Йодль все рассказал, и Коллер пришел в отчаяние от этого прискорбного рассказа. «Когда бургомистр Лейпцига убил свою семью и застрелился сам, фюрер сказал, что это было «бессмысленное и трусливое бегство от ответственности» и что теперь фюрер сам делает то же самое». Йодль согласился. «Есть ли шанс, что фюрер передумает?» – спросил Коллер. «Ни малейшего», – ответил Йодль. Но самой главной новостью из всего рассказанного Йодлем для Коллера стало известие о том, что Гитлер возложил всю полноту власти на рейхсмаршала. Рейхсмаршал в тот момент находился в Оберзальцберге, а Коллер был его представителем в бункере. Лететь в Оберзальцберг и известить Геринга о новом повороте событий было его прямой обязанностью. «Он будет очень недоволен, если я этого не сделаю, а в радиограмме я не смогу ничего ему объяснить». Йодль согласился и с этим. В половине четвертого утра 23 апреля Коллер вылетел из Гатова в Мюнхен. У драмы появился новый сюжет.

В полдень 23 апреля Коллер прибыл в штаб Геринга в Оберзальцберге. Слово в слово он пересказал рейхсмаршалу свой разговор с Йодлем. От таких подробностей у Геринга глаза едва не вылезли из орбит. Он собрал группу адъютантов и советников и послал за Ламмерсом – руководителем аппарата имперской канцелярии и знатоком нацистского законодательства. Когда-то Ламмерс по влиятельности не уступал Борману. Оба изо всех сил старались выдвинуться, и в конце концов Борман сумел оттеснить Ламмерса, и теперь он был в общем-то весьма незначительной фигурой в нацистской иерархии. Геринг оказался в очень щекотливой ситуации. По декрету, он был полноправным преемником Гитлера; и теперь, если верить Коллеру, он, помимо этого, и устно возложил на него, Геринга, всю полноту государственной власти. С юридической точки зрения все было ясно. Геринг велел принести шкатулку, откуда извлекли текст гитлеровского декрета от июня 1941 года. Все согласились с тем, что содержание текста не допускало никаких двусмысленных толкований. Но как быть с Борманом? Все знали, что заветной мечтой Бормана было устранение Геринга как претендента на пост, который вот-вот окажется вакантным. Правда, все понимали, что в отсутствие других подходящих кандидатов никто не мог оспорить право Геринга, хотя любая неосмотрительность в этом деле могла стать фатальной. Геринг принялся осторожно лавировать, стараясь избежать возможных ловушек. «Мог ли фюрер за прошедшее с 1941 года время издать новый декрет, отменявший старый?» – спрашивал Геринг. Ламмерс ответил, что нет; если бы Гитлер издал какой-то новый декрет, то Ламмерс бы наверняка об этом знал. Президент сената Мюллер, личный помощник Бормана, присутствовал на этой встрече, но не вмешивался и не создавал никаких помех. Потом Геринг по очереди спросил у всех присутствующих, что они думают по этому поводу. Мнение было единодушным. Если сообщение Коллера было достоверным, то закон просто обязывал Геринга принять наследие Гитлера. После этого Геринг предложил направить телеграммы Гитлеру, а также Кейтелю, Риббентропу и фон Белову[164], чтобы заручиться их согласием с такой интерпретацией событий. С этим согласились почти все. Не согласились лишь Ламмерс, Мюллер и оберштурмбаннфюрер СС Франк, руководитель СС в Оберзальцберге, но это было лишь проявлением осторожности, а не выражением мнения.

Связаться с севером из Оберзальцберга можно было теперь только по радио. Геринг лично начал составлять текст радиограмм, но они в его исполнении получались такими многословными для такого вида связи, что составление их поручили Коллеру и адъютанту Геринга полковнику фон Браухичу. Геринг потребовал включения фразы «внутри страны и за ее пределами», так как был полон решимости, оказавшись у власти, немедленно начать переговоры с Западом, и если возникнет необходимость, то и отправиться на личную встречу с генералом Эйзенхауэром. Ведь, собственно говоря, Гитлер именно поэтому и передал власть ему, Герингу, сказав: «Если возникнет необходимость в переговорах, то Геринг справится с ними лучше, чем я». Кроме того, Геринг потребовал установления сроков ответа, иначе он мог дожидаться его вечно. Возможно, Гитлер был уже мертв. Окончательный текст получился просто восхитительным:

«Мой фюрер! Ввиду вашего решения остаться на посту в крепости Берлин, не согласитесь ли Вы, чтобы я взял на себя всю полноту власти в рейхе, с полной свободой действия как внутри страны, так и за ее пределами в качестве Вашего заместителя в соответствии с Вашим декретом от 29 июня 1941 года? Если к десяти часам вечера я не получу ответа на эту радиограмму, то буду считать, что Вы лишены возможности действовать, и начну действовать самостоятельно во имя высших интересов нашей страны и нашего народа. Вы понимаете, что я испытываю по отношению к Вам в этот самый важный час моей жизни. Храни Вас Бог. Я желаю Вашего скорейшего приезда сюда невзирая ни на что. Преданный Вам,

Герман Геринг».

Соответствующие телеграммы – объясняющие, дополняющие и примирительные – были отправлены Кейтелю, Риббентропу и фон Белову.

Тем же вечером в Любеке состоялась другая встреча – встреча Гиммлера и Шелленберга с графом Бернадотом. Ни Шелленберг, ни Бернадот ничего не знали о важных событиях, произошедших в бункере, но Гиммлер о них знал, и они оказали сильное влияние на его и до этого раздвоенное сознание. Эти события разрешили – или казалось, что разрешили, – его проблемы. Много лет у Гиммлера не было проблем, и его неуклюжий разум не испытывал никакой нужды в мышлении. Принцип личной верности, на котором зиждились вся его жизнь, весь его успех, вся выстроенная им система, избавлял его от тягостной рефлексии и интеллектуальных трудностей. Он оставался верен этому принципу, несмотря на периодически возникавшие колебания, сомнения и неудачи. Благодаря этому принципу жизнь его была простой и незатейливой, такой же, как его наивная вера в метафизический нордический вздор нацистской религии. Защищенный этим магическим панцирем, Гиммлер не ведал ни раздумий, ни сомнений. Он верил и действовал согласно вере. Он поклонялся арийским божествам, принимал арийские истины и участвовал в арийских таинствах. Он искоренял ересь и во имя ортодоксии бездумно и даже в какой-то степени благодушно послал миллионы людей в камеры пыток и в газовые камеры. Невозможно вообразить себе все море человеческих страданий и количество безвинных жертв, ставших следствием власти этого узколобого, истово верующего фанатика, чья жена вспоминала его лишь как вполне заурядную личность и добросовестного кормильца, которого его подчиненные, ненавидевшие друг друга лютой ненавистью, единодушно считали отечески заботливым покровителем. Сам же он никогда не задумывался о последствиях своей власти и еще меньше оценивал их. Он не получал от них садистского удовольствия, но и никогда в них не раскаивался. Но потом появился Шелленберг, и мало-помалу, предположениями и намеками, настойчивостью и убеждением, лестью и возражениями, он подорвал силу этого фундаментального принципа, и, лишившись его, Гиммлер из ужасного, безличного жреца Молоха превратился в слабого, колеблющегося, потерявшего ориентиры человека, не способного ни к мысли, ни к действию, но лишь ностальгически оглядывавшегося на утраченные правила прежней жизни, из которых он только и черпал ее смысл и значение.

Таково было положение Гиммлера в середине апреля, когда Шелленберг убеждал его стать фюрером Германии и заключить мир на Западе. Если бы Гиммлер был фюрером, он бы, несомненно, последовал советам Шелленберга, но он не был фюрером. Гитлер был еще жив, и остатки верности, каковую Гиммлер до сих пор питал к своему фюреру, делали напрасными все серьезные и убедительные советы Шелленберга. Для Гиммлера было психологически невозможно не только устранить Гитлера, но даже просто его игнорировать. Даже если бы это оказалось возможным, то на пути к власти стояли и другие препятствия. Мог ли Гиммлер быть уверенным в том, что если он низложит или проигнорирует Гитлера, то ему будут повиноваться? Шпеер понял, что Гитлер был единственным человеком, которому немецкий народ будет повиноваться до тех пор, пока он жив. Личность вождя была окружена ореолом, которым были околдованы почти все немцы, включая Гиммлера и Шпеера. По сути, перед ними стояла одна и та же проблема. Оба, хотя и разными путями, пришли к убеждению в том, что власть Гитлера ведет Германию к катастрофе; оба проводили – или думали, что проводили, – другую политику и ставили перед собой иные цели. Но ни один из них не был готов полностью следовать своим убеждениям, пока был жив Гитлер – единственный источник народного воодушевления, единственный объект преданности и единственный центр власти и авторитета. Ни Шпеер, ни Гиммлер не могли действовать против Гитлера или независимо от него. Для того чтобы начать проводить самостоятельную политику, им надо было ждать, когда Бог или случай устранит зловещую фигуру, которую они сами никогда не осмелились бы тронуть. Но пока они ждали, события развивались, подчиняясь своей неумолимой логике, и их самостоятельная политика становилась все призрачнее, а перспективы ее совершенно туманными.

Потом состоялось совещание 22 апреля. Для Гиммлера оно имело первостепенную важность. Все подробности этого совещания он узнал от Гебхардта и Фегеляйна, когда они втроем на следующее утро завтракали в Хоэнлихене. Когда же Гиммлер днем выехал в Любек, его разум и совесть были чисты, как никогда, после того дня, когда он в Вустрове гулял в лесу с Шелленбергом. Гитлер объявил о своем намерении остаться в Берлине и погибнуть среди его развалин. Гиммлер достаточно хорошо знал Гитлера и понимал, что тот не изменит своего решения. Через день-два Берлин падет, Гитлер умрет, и его не коснутся кощунственные руки врагов. Гиммлер на два дня вперед уже изъявил свою верность отправкой батальона эскорта на защиту фюрера и имперской канцелярии[165]. Потом, когда все будет кончено, он сможет, как убеждал его Шелленберг, вступить в переговоры о мире и стать спасителем Германии.

Встреча состоялась в здании шведского консульства в Любеке. Ее независимо друг от друга описали Шелленберг и Бернадот. Света не было, и собеседники сидели при свечах. Они едва успели занять места за столом, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги, и им пришлось быстро перебраться в подвал. После полуночи они снова поднялись в кабинет. Впервые, после многих дней сомнений и колебаний, Гиммлер, казалось, обрел ясность мышления. «Великая жизнь фюрера, – сказал он, – подходит к концу». Возможно, Гитлер уже был мертв; если нет, то он наверняка умрет в течение ближайших нескольких дней. Фюрер приехал в Берлин, чтобы умереть вместе с его жителями, а Берлин падет самое большее через несколько дней. До этого времени, продолжал Гиммлер, он в душе был полностью согласен с Бернадотом, но не мог заставить себя нарушить клятву верности фюреру. Но теперь все изменилось. Гиммлер уполномочил Бернадота связаться через шведское правительство с западными союзниками и передать им предложение о капитуляции. На Востоке капитуляции не будет. Там немцы будут продолжать драться и ждать, когда западные союзники освободят их. Таким образом, северные районы Германии смогут избежать бессмысленного разрушения. Гиммлер также пообещал, что датские и норвежские заключенные будут освобождены и отправлены в Швецию. В доказательство истинности своих предложений он передал с Бернадотом письмо, адресованное шведскому правительству. Переговоры закончились через час, и Бернадот отправился в Стокгольм. Решив свою главную проблему, Гиммлер начал раздумывать о деталях предстоящей процедуры: например, какое название выбрать для партии, которую он теперь будет представлять, и должен ли он будет поздороваться с генералом Эйзенхауэром кивком или протянуть ему руку[166].

Таким образом, совещание в ставке Гитлера 22 апреля, создавшее проблемы для Геринга, напротив, разрешило старые сомнения Гиммлера. Однако Шелленберг – ибо вера оптимиста зиждется на мелочах – не мог отказать себе в удовольствии и развил на эту тему новую теорию. Для него, ничего не знавшего о совещании 22 апреля, слова Гиммлера приобрели совершенно иной смысл. Когда Гиммлер сказал, что Гитлер умрет через считаные дни, Шелленберг сразу вспомнил свои предложения, вспомнил, как он уговаривал Гиммлера воспользоваться услугами врачей и отравить Гитлера, вспомнил, как он пытался воздействовать на рейхсфюрера через астролога Вульфа, как обсуждал с де Кринисом симптомы болезни Паркинсона. Он убедил себя (и долго оставался в этом убеждении) в том, что Гиммлер отдал секретное распоряжение об умерщвлении Гитлера, и со дня на день ждал сообщения о смерти фюрера. Для того чтобы сохранить это убеждение, Шелленберг благополучно не написал в своем рассказе о беседе о том, что сам Гиммлер недвусмысленно сказал Бернадоту, что Гитлер остался в Берлине преднамеренно, чтобы встретить там свою судьбу.

В ту же ночь, когда Геринг ожидал в Оберзальцберге ответ на свою радиограмму, а Гиммлер в Любеке предлагал Бернадоту капитуляцию, в Берлине состоялась еще одна важная встреча. Альберт Шпеер нанес свой последний визит фюреру, которого он, как Геринг и Гиммлер, хотел сместить, но одновременно изъявить ему свою личную верность. 23 апреля, будучи в Гамбурге и услышав, что Гитлер намерен остаться в столице, он решил, что личная верность велит ему прибыть в Берлин и сказать фюреру последнее прости. Акт политического неповиновения был совершен, совершен необратимо. Речь, хотя и не была произнесена публично, была записана и хранилась в Гамбурге у надежного человека. Гитлер скоро будет мертв, и тогда речь Шпеера прозвучит в эфире. Речь можно было выпустить в эфир независимо от того, будет Шпеер жив или мертв; его политическая роль была сыграна. Поэтому он решил отправиться к фюреру и объяснить ему свое решение, которое он принял, чтобы разрешить конфликт между «личной верностью и общественным долгом». Шпеер не мог знать, каковы будут последствия такого шага. Его могли арестовать, возможно, даже расстрелять, но для него это теперь было не важно, ибо его работа была окончена, и он был готов принять на себя последствия нарушения клятвы в личной верности Адольфу Гитлеру.

Проехать в Берлин наземным транспортом было уже невозможно. Шпеер доехал на автомобиле до Рехлина, а потом на учебном самолете долетел до Гатова, западного берлинского аэродрома. В Гатове он встретил генерала Кристиана, который только что в последний раз покинул бункер фюрера. До центра города Шпеер долетел на «Физелер-Шторьхе», совершившем посадку на Восточно-западной оси, недалеко от Бранденбургских ворот. Оттуда Шпеер пешком направился в бункер. Гитлер был там вместе с остатками своего окружения: Борманом, Геббельсом, Риббентропом, Кребсом, фон Беловом, личными адъютантами и Евой Браун. Шпеер дал Гитлеру полный отчет о своих действиях. Гитлер внимательно его выслушал и был, как показалось Шпееру, «глубоко тронут» его искренностью. Со Шпеером ничего не случилось – его не арестовали и не расстреляли. Инцидент был исчерпан.

Почему Гитлер, отличавшийся в то время невероятной подозрительностью и жаждавший крови – крови заложников и военнопленных, крови немецких офицеров и своих собственных слуг, – проявил такую снисходительность к отступнику Шпееру – это вопрос, допускающий несколько ответов. Согласно мнению доктора фон Хассельбаха, наблюдавшего Гитлера, «он мог всей душой ненавидеть, но умел и прощать практически всё тем, кого любил». Возможно, случай со Шпеером иллюстрирует это наблюдение. Определенно Гитлер питал к Шпееру глубокую симпатию. Шпеер входил в «художественный» кружок Гитлера, и сам Гитлер интуитивно выбрал Шпеера для выполнения трудной и сложной задачи, с которой Шпеер блистательно справился, ни разу не подведя своего фюрера. Это показывает, что интуиция не всегда подводила Гитлера, и он умел выбирать не только розенбергов и риббентропов. Гитлер, со своей привычкой небрежно обращаться с языком и не вникать в его тонкости, называл Шпеера гением всех времен. Но здесь, конечно, возможно и иное объяснение. 23 апреля, когда Шпеер был у Гитлера, он находился в состоянии неестественного спокойствия – спокойствия после бури. Все, кто видел его в тот день, единодушно заметили это безмятежное спокойствие, внутреннее умиротворение, сменившее бурную сцену предыдущего дня[167]. Сам Шпеер говорил, что очень давно не видел Гитлера таким собранным, спокойным и доброжелательным. В течение всего предыдущего года поведение Гитлера было постоянно грубым и очень напряженным, так как он, по мнению Шпеера, вопреки всему, невероятными усилиями заставлял себя верить в окончательную победу Германии в войне. Теперь, оставив напрасные надежды, он успокоился, буря утихла, и он смотрел теперь на мир бесстрастными, философскими глазами, ожидая, по его собственным словам, смерти, как избавления от жизни, полной невыносимых тягот. В этом безмятежном настроении его, вероятно, оставило равнодушным неповиновение, которое, поскольку Шпеер признался в нем добровольно, не подразумевало нарушения личной верности. Только поэтому Шпееру удалось невредимым уйти из логова льва. Тем не менее через несколько дней Гитлер оправился от своей неестественной безмятежности. Борман уже давно пытался убедить Гитлера в измене Шпеера, и его признание в какой-то степени подтвердило правоту Бормана. В свои последние дни Гитлер жаловался, что Шпеер, как и все остальные, покинул его[168]; и в политическом завещании имя Шпеера было вычеркнуто из состава нового нацистского правительства. Да и 23 апреля добродушная безмятежность Гитлера распространилась только на Шпеера, который вскоре стал свидетелем совсем другого отношения к людям, допустившим менее злостное неповиновение.

Шпеер оставался в бункере восемь часов, и все это время союзники бомбили Берлин. Министерство пропаганды было объято пламенем. Шпеер поговорил с Евой Браун, и она рассказала ему о вчерашнем срыве Гитлера и об интригах Бормана против его соперников. Кроме того, Шпеер дважды участвовал в разговорах с Гитлером.

Первый разговор касался решения остаться в Берлине. Несмотря на то что решение было принято и о нем было объявлено публично, Борман и Риббентроп все еще не потеряли надежды переубедить своего фюрера. Возможно, они думали, что решение, принятое в состоянии болезненного возбуждения, будет изменено в более спокойном настроении. Но они ошиблись. Геббельс и Ева Браун поддержали Гитлера в его решении остаться. Геббельс даже убеждал Гитлера, как он часто убеждал немецкий народ, не быть «пораженцем» и не сомневаться в конечном исходе битвы. Борман обратился к Шпееру за поддержкой, но Шпеер не стал ему помогать. Вместо этого он тоже возразил против отлета из Берлина. Если отстоять Берлин не удастся, сказал он Гитлеру, то это будет конец, и встретить его здесь – это лучший выбор, нежели наблюдать за ним из «загородного дома» в Оберзальцберге. Вероятно, его совет был таким же никчемным и бесполезным, как и возражения Бормана. Гитлер уже принял решение, и никто не помнил случая, чтобы Гитлер когда-нибудь отказывался от своих решений. Спокойно и твердо он подтвердил свой выбор, повторив Шпееру то, что уже сказал Кейтелю и Йодлю: сказал, как он предпочитает умереть. Он не выйдет из бункера, чтобы сражаться на баррикадах, так как может быть ранен и попасть в руки русских. Он застрелится в бункере. Гитлер также сказал, что не желает, чтобы его тело попало в руки врагов, которые смогут использовать его в пропагандистских целях, и поэтому его труп будет сожжен дотла.

Второй разговор касался радиограммы Геринга, полученной во второй половине дня.

Борман четыре года ждал момента, чтобы свалить Геринга, однако напрасно, и вот теперь час настал. Гитлер в любой момент может отправиться в мир иной, и тогда, по закону – если он не будет изменен, – Геринг станет преемником и Борман навсегда упустит свой шанс. В паноптикуме тогдашней германской политики Борман, как Гиммлер, Шелленберг, Геринг и Шверин фон Крозиг, все еще верил, что сможет унаследовать какую-то реальную власть после смерти Гитлера и воспользоваться ею. И вот теперь, в последний момент, такая возможность наконец представилась, причем представилась в самый благоприятный момент, когда время долгих объяснений прошло и Гитлер уже не услышит возражений соперников. Радиограмма Геринга попала в руки Бормана как раз в тот момент, когда Гитлер слушал только его одного. Геринг, конечно, предусмотрел такой случай и одновременно послал радиограммы Кейтелю, Риббентропу и фон Белову, но Кейтель и Йодль уже навсегда покинули бункер и находились теперь в своей ставке, а Риббентроп не пошевелит и пальцем ради спасения Геринга. В радиограмме, отправленной фон Белову, было сказано, чтобы он проследил, что радиограмма передана в руки фюрера, и использовал все свое влияние, чтобы уговорить Гитлера покинуть бункер и улететь на юг. Эта радиограмма была перехвачена Борманом, и фон Белов ее так и не увидел[169]. Борман был полон решимости доиграть свою игру до конца.

Как Борман это сделал, можно судить по объяснению, данному Гитлером преемнику Геринга Риттеру фон Грейму[170]. Борман безошибочно обратил внимание Гитлера на одно место в радиограмме, где Геринг требует дать ответ до десяти часов вечера. Это ультиматум, сказал Борман. Кроме того, он напомнил Гитлеру, что шесть месяцев назад Геринга подозревали в поисках возможностей переговоров с союзниками. Понятно, что теперь он хочет захватить власть, чтобы возобновить эти попытки. Подозрения, которые, впрочем, никуда не делись, с новой силой охватили Гитлера. Герингу был послан ответ, в котором говорилось, что Гитлер по-прежнему обладает полной свободой рук и запрещает все самостоятельные действия. Теперь, в присутствии Шпеера, решался вопрос о судьбе Геринга. «Гитлер был вне себя от гнева, – рассказывает Шпеер, – и говорил о Геринге, не стесняясь в выражениях. Говорил, что давно знал, что Геринг неадекватен, что он лишен всякой морали, что он наркоман…», но «тем не менее», продолжал Гитлер, «он может обсудить условия капитуляции», добавив после некоторого раздумья, что «не важно, в конце концов, кто это сделает». «Презрение к Герингу и его штабу, – говорит далее Шпеер, – явственно просквозило в тональности этой фразы». В конце концов Гитлер не согласился с предложением расстрелять Геринга, но согласился с тем, что Геринг должен быть смещен со всех своих постов и лишен права преемника фюрера. После этого Гитлер приказал Борману составить текст радиограммы. Борман вышел и через некоторое время вернулся с готовым текстом. Гитлер его одобрил, и радиограмма была отослана адресату. В ней говорилось, что поступок Геринга – это измена делу национал-социализма и лично фюреру; что за это преступление он заслуживает смерти. Но Геринг заслуживает снисхождения за свои прежние заслуги перед партией, и поэтому может избежать смерти, если немедленно и добровольно откажется от всех своих постов. Герингу предложили ответить «да» или «нет». Одновременно Борман отправил радиограмму руководителям СС в Оберзальцберге оберштурмбаннфюреру Франку и оберштурмфюреру Бредову, в которой предписывал им арестовать Геринга за государственную измену. Чины штаба и советники должны быть арестованы и помещены либо в тюрьму, либо под домашний арест. «За исполнение приказа вы отвечаете головой». Приказ был выполнен. Вскоре после полуночи Геринг и его сторонники были арестованы. На следующий день в Берлине было объявлено, что Геринг по состоянию здоровья освобожден от всех своих постов. Борман торжествовал. Вопрос о преемнике был снова открыт.

Но почему, спросите вы, Борман так легко добился успеха? Почему Гитлер с такой готовностью поддался на явные инсинуации? Разве не сам Гитлер уполномочил Геринга принять власть и использовать ее авторитет для переговоров с союзниками? Для начала мы можем предположить, что свидетели исказили смысл слов Гитлера. Но эти свидетельства выдерживают самую строгую проверку. Пять дней спустя Йодль повторил свои слова, сказанные Коллеру в ту ночь[171], а через полгода они были независимо подтверждены показаниями Кейтеля. Но, может быть, Гитлер забыл о своих собственных словах или не захотел их вспоминать? Или он вложил иной смысл в слова, которые его слушатели восприняли слишком буквально? Истина находится, как обычно, где-то посередине.

Слова всегда играют одну из двух ролей: либо они служат для выражения идей и мыслей, а иногда служат лишь для выражения настроения. Если в минуту отчаяния человек говорит, что хочет умереть, то не всегда его следует понимать буквально; вполне возможно, что в тот момент острого отчаяния слова Гитлера, истолкованные слушателями как выражение его намерений, были на самом деле всплеском чувств, или, по крайней мере, он сам так их толковал, если вообще их помнил; причем в данном случае не имеет значения, забыл ли он их или просто отказывался признать, что он их произносил. И это не единственный случай, когда он отказывался от того, что говорил в ту ночь. Дело, возможно, было в том, что в тот вечер он полностью и окончательно отказался от контроля над вооруженными силами. Несмотря на все протесты Кейтеля и Йодля, он настаивал на том, чтобы они взяли руководство войсками в свои руки, и только в ответ на их повторные протесты он отправил их к рейхсмаршалу. Но, однако, четыре дня спустя, не объявляя об этом особо, Гитлер снова взял в свои руки командование и начал издавать приказы, как будто ничего не произошло. Когда Геринг в Нюрнберге пытался реабилитировать себя в глазах нацистов и предстать паладином движения, всем было понятно, что он пытается оправдаться, представив дело так, словно его смещение было следствием технической ошибки. Правда, Геринг так и не объяснил, почему эту техническую ошибку преднамеренно использовали, с удовольствием с ней смирились и не собирались исправлять. Падение Геринга объясняли той неосторожной радиограммой, но в действительности фундаментальная причина была иная: вина Геринга в развале военно-воздушных сил[172].

В четыре часа утра 24 апреля Шпеер навсегда покинул бункер Гитлера. Риббентроп ушел еще раньше и тоже не вернулся. Йодль и Кейтель в последний раз были в бункере 23 апреля. Побывал в бункере и фельдмаршал Шернер. В течение двух дней Гитлер упорно противостоял всем попыткам переубедить его. Время неумолимо шло к развязке. Русские армии почти полностью замкнули кольцо вокруг Берлина; было ясно, что скоро все пути в Берлин и из Берлина, кроме воздушных, будут перерезаны. Тем не менее делались последние попытки убедить Гитлера покинуть бункер. 24 апреля была получена телеграмма от Шернера, который убеждал Гитлера оставить Берлин и присоединиться к его армейской группе, которая занимала позиции в горах Чехии. Гитлер снова ответил, что будет до конца защищать Берлин или умрет там[173]. В тот же вечер гаулейтер Вегенер, которого Дёниц назначил ответственным за гражданское население северных регионов, столкнувшись с надвигавшейся бедой невиданных масштабов, попытался добиться изменения берлинской политики. Он позвонил в бункер. Не санкционирует ли фюрер капитуляцию на Западе и переброску войск на Восток с тем, чтобы избежать разрушений на обоих флангах? Он взывал в пустоту. Гитлер не желал избегать разрушений; именно разрушения он жаждал – и чем больше, тем лучше – для того, чтобы пожарища служили отсветами его нордических похорон. «Было страшно слышать, – пишет Шверин фон Крозиг, – как ни один совет, ни один довод разума, никакие призывы к сочувствию страданиям нашего несчастного народа не могли пробиться сквозь стены, воздвигнутые фюрером вокруг своей веры, стены, за которые никому не было позволено заглянуть. Но, кто знает, может быть, за этими стенами не было ничего, кроме непомерного болезненного упрямства заблудшего духа, приносящего все в жертву собственному «я»?» Бывший студент колледжа Родса не пытается ответить на этот вопрос. Несомненно, он полагал, что одна лишь его постановка поразит воображение потомков глубиной философских рассуждений.

Таким образом, к 24 апреля Гитлер отклонил все попытки повлиять на его решение, которое он окончательно принял после обычных для него колебаний. После этого никакого смысла в дальнейших попытках уже не было, так как русские полностью окружили Берлин, и вырваться из него можно было теперь только по воздуху, а этот путь был сопряжен с большой опасностью. Период кризиса и принятия решений миновал; началась осада бункера.

ПЛАН БУНКЕРА ИМПЕРСКОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

1 – 4. Diiättküche (кухня и подсобные помещения)

5 – 6. Чуланы

7 – 8. Комнаты для прислуги

9 – 12. Комнаты Магды Геббельс и ее детей

13. Распределительный электрический щит

14. Туалеты

15. Личный туалет и ванная Евы Браун

16. Гардеробная Евы Браун

17. Спальня и гостиная Евы Браун

18. Кабинет Гитлера

19. Прихожая апартаментов Гитлера

20. Спальня Гитлера

21. Комната совещаний ставки

22. «Собачий бункер» или комната охраны

23. Аварийная дизельная электростанция

24. Телефонный узел и караульное помещение

25. Узел экстренной телефонной связи и коммутатор

26. Гостиная

27. Спальня Геббельса (бывшая спальня Мореля) 28 – 29. Комнаты Штумпфеггера 30. Прихожая и гардеробная

Глава 5

Осада бункера

25 – 28 апреля

24 апреля, после отъезда Шпеера, последнего случайного посетителя бункера, все остальное время – если не считать двух неожиданных паломников из внешнего мира – состав действующих лиц последнего акта трагикомедии оставался неизменным. Их, впрочем, было немного. В бункере фюрера находились: Гитлер и Ева Браун; Геббельс (занявший освободившиеся апартаменты Мореля) с женой, детьми и адъютантом, гауптштурмфюрером Швегерманом; доктор Штумпфеггер; штурмбаннфюрер Хайнц Линге, камердинер Гитлера; штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше, его адъютант и неотступная тень; два его секретаря – фрау Кристиан и фрау Юнге; а также фрейлейн Манциали – повариха, готовившая для Гитлера вегетарианские блюда. Кроме того, были и другие персонажи, жившие в других бункерах и от случая к случаю появлявшиеся в бункере фюрера. Чаще всего Гитлера посещали, конечно, Мартин Борман со своим помощником штандартенфюрером СС Цандером и секретарем фрейлейн Крюгер; генерал Кребс, его адъютант майор Фрейтаг фон Лорингхофен с ординарцем ротмистром Больдтом; генерал Бургдорф с помощниками полковником фон Беловом, подполковником Вайсом и майором Иоганмайером; начальник Берлинского гарнизона генерал Вейдлинг; два пилота Гитлера группенфюрер Баур и штандартенфюрер Беетц; комендант имперской канцелярии бригаденфюрер Монке; руководитель гитлерюгенда Артур Аксман, подопечные которого обороняли позиции в городе[174]; Вернер Науман, помощник Геббельса из министерства пропаганды; Хайнц Лоренц из пресс-службы, доставлявший в бункер новости; бригаденфюрер Раттенхубер, глава службы безопасности Гитлера, и его заместитель, штандартенфюрер Хёгль; офицеры эсэсовской охраны; а также офицеры связи – адмирал Фосс, группенфюрер Фегеляйн и посланник Вальтер Хевель, представлявший Дёница, Гиммлера и Риббентропа. Одиннадцать из этих людей были захвачены в плен и допрошены британскими и американскими властями[175]; показания этих людей, дополненные показаниями менее значимых свидетелей, включая охранников, водителей, секретарей, вестового, случайную посетительницу и портного, подтвержденные документами и дневниками, а также захваченными телеграммами, позволили пролить некоторый свет на темный период последних дней жизни Гитлера в бункере.

Надо сказать, что свет этот довольно тусклый. Собственно, ничего иного и не следовало ожидать. Несмотря на то что многие документы были захвачены сразу, настоящее расследование началось лишь через пять месяцев, а за это время воспоминания поблекли и пробелы начали заполняться воображением и догадками. Допрошенные свидетели путались, по большей части в датах и времени. Это неудивительно, если мы представим себе их жизнь в мрачном бункере, в атмосфере полной обреченности, под непрерывными бомбежками и артиллерийскими обстрелами, зачастую в полной темноте, когда теряется всякое представление о времени; когда еда подается не по расписанию и стирается всякая грань между днем и ночью. Тем не менее у нас есть надежные сведения о некоторых событиях, несколько твердо установленных фактов и бесспорно датированных документов, позволяющих достоверно подтвердить устные сведения, которые в противном случае могли бы вызвать сомнение. Приезд и отбытие Риттера фон Грейма, телеграммы Дёницу, известие об измене Гиммлера, подписание завещания Гитлера, самоубийство Гитлера и Евы Браун, массовое бегство из бункера – эти события можно надежно привязать к определенным дням и часам. Другие события, данные о которых базируются на не вполне достоверных показаниях и воспоминаниях растерянных и сбитых с толку людей, не могут, конечно, быть расписаны по часам и минутам, но их можно сопоставить друг с другом и с точно установленными фактами, восстановив подлинную картину с допустимой точностью.

Помимо этих одиннадцати свидетелей, попавших в наши руки, надо упомянуть еще двоих чужаков, трехдневное пребывание которых в бункере стало, наверное, самым интересным событием этих мрачных дней осады. 24 апреля из бункера в Мюнхен была отправлена телеграмма, в которой генерал-полковнику Риттеру фон Грейму[176] было предписано явиться в имперскую канцелярию. Вторая телеграмма содержала такой же приказ генералу Коллеру, доклад которого Герингу спровоцировал кризис. К тому времени Коллер был уже освобожден из-под ареста в Оберзальцберге. Коллер ехать отказался, сказав, что поездка в бункер равносильна бессмысленному самоубийству. Телеграфное и радиосообщение с севером было прервано, и никто не знал, где располагаются аэродромы, пригодные для приема самолетов. Коллер не желал добровольно отправляться в русский плен. Кроме того, у генерала было оправдание – он заболел, и на следующий день у него был назначен визит к врачу. Здоровье его пошатнулось, моральный дух был сломлен. Все, что он слышал о жизни в бункере, заставляло предполагать, что все его обитатели сошли с ума. Коллер ответил, что не может прибыть в бункер по состоянию здоровья. Риттер фон Грейм не стал измышлять никаких причин, так как решил без колебаний выполнить приказ. Грейм был офицером люфтваффе с безупречным послужным списком. Кроме того, он был убежденным нацистом, вера которого в идеологию нацизма не пошатнулась даже в эти последние часы. Той же ночью фон Грейм планировал вылететь в Рехлин, но самолет был поврежден на аэродроме во время воздушного налета. На следующий день Грейм появился в Оберзальцберге и нанес визит Коллеру. Буквально за несколько часов до этого закончился воздушный налет союзников на Оберзальцберг. Свидетели рассказывают, что на месте города остался лунный ландшафт. Гитлеровский Бергхоф был наполовину уничтожен, дома Бормана и Геринга были уничтожены полностью. Генерал Коллер, как обычно, заламывая руки, писал оправдательные рапорты фюреру, настаивая на полной невиновности Геринга. Но тщетны были все его объяснения. «Грейм был зол на рейхсмаршала больше, чем обычно. Он ругал Геринга за то, что тот не остался в бункере вместе с фюрером, и был возмущен поступком рейхсмаршала 23 апреля, назвав его актом государственной измены. «Он сказал мне, – рассказывает Коллер, – что я не должен защищать и оправдывать рейхсмаршала». Но Коллер тем не менее продолжал это делать: «Я могу понять, почему он не остался в бункере. У него там нет ни единого друга. Он был там окружен врагами, которые, вместо того чтобы помочь ему, ополчились против него и люфтваффе, ополчились самым бессовестным образом за последние несколько месяцев и даже, можно сказать, за последние два года. Более того, что произошло бы с Германией, если бы все, кто должен принимать ответственные решения, заперлись бы в бункере? Не мне защищать рейхсмаршала – у меня к нему собственный счет. Он сделал мою жизнь совершенно невыносимой; он отвратительно ко мне относился, без всякой причины угрожал мне военно-полевым судом и расстрелом, он грозился расстреливать офицеров ОКВ перед строем. Но, несмотря на все это, я не могу извращать факты и не могу изменить то, что произошло 22 и 23 апреля. В любом случае рейхсмаршал не сделал ничего, что можно было бы считать государственной изменой».

Впрочем, протесты Коллера и его возражения были напрасны, хотя и представляют определенный интерес. Коллер продолжал упрямо объяснять причину недоразумения, приведшего к падению Геринга, Грейму, Кристиану, фон Белову, руководителям Верховного командования вермахта и самому Гитлеру[177], но ни осуждение, ни наказание так и не были отменены. Более того, обвинение было еще более ужесточено. В самые последние дни Борман издал приказ о казни Геринга, а Гитлер официально разжаловал его, лишил всех постов и изгнал из нацистской партии. Истина абсолютно не интересовала тех, кто осудил Геринга. В данном конкретном случае они не искали справедливости, они просто решили наказать Геринга за все его прошлые дела. Решив этот вопрос для себя, они перестали интересоваться оправдывающими подробностями, какими бы достоверными они ни были.

В ночь с 25 на 26 апреля Риттер фон Грейм вылетел в Рехлин. Самолет пилотировала весьма колоритная женщина, сопровождавшая Грейма в этом его последнем приключении, – знаменитая летчица Ханна Рейтч.

Рассказ Ханны Рейтч о последнем посещении гитлеровского бункера был неоднократно опубликован[178]. Это драматическое и напыщенное повествование; поскольку излишняя напыщенность и излишнее красноречие затеняют факты, мы можем усомниться в некоторых деталях этого рассказа и даже их опровергнуть. Сама Ханна Рейтч признала это – по крайней мере, отчасти. Тем не менее ее сообщение остается бесспорным в качестве источника сведений об определенных событиях[179]. Авторство некоторых особенно пылких пассажей вызывает серьезные сомнения, но мы можем отвлечься от всех этих стилистических излишеств. Мотивы, заставившие Рейтч полететь в Берлин, нам неизвестны, но зато сам полет позволяет высветить одно ее несомненное качество – личное мужество. Два ее перелета с Греймом – в Берлин и из Берлина – были так же опасны и волнующи, как ее многолетняя работа летчиком-испытателем.

Прибыв в Рехлин в ночь с 25 на 26 апреля, Грейм и Рейтч хотели дальше лететь на вертолете, чтобы приземлиться в саду имперской канцелярии или на какой-нибудь городской улице. Однако по прибытии в Рехлин они обнаружили, что единственный вертолет был поврежден. Однако пилот, который возил Шпеера в Берлин и обратно, оказался на месте. Ему приказали повторить полет по тому же маршруту. Лететь предстояло на «Фокке-Вульфе-190». Место в нем было только для одного пассажира, но Ханна Рейтч не хотела упустить возможность поучаствовать в захватывающем спектакле. Так как она отличалась маленьким ростом и Грейм не возражал взять ее с собой, полетела в хвостовом отсеке, куда протиснулась сквозь аварийный люк. В полете их сопровождали сорок истребителей. На бреющем полете им удалось прорваться сквозь плотный огонь русских зенитных батарей и сесть в Гатове, на единственном берлинском аэродроме, который пока оставался в руках немцев. В Гатове они сели всего с несколькими пробоинами в крыльях, однако среди истребителей сопровождения были большие потери.

Из Гатова Грейм попытался по телефону дозвониться до имперской канцелярии, но это оказалось невозможным. Отыскав на аэродроме тренировочный самолет, он решил лететь на нем в город и совершить посадку на улице, в непосредственной близости от канцелярии. Остатки немецкой эскадрильи отвлекли на себя огонь русских, а Грейм поднял самолет в воздух. Теперь он сам был за штурвалом, а Рейтч сидела в самолете как пассажир. Поднявшись чуть выше верхушек деревьев, они полетели к Бранденбургским воротам.

Под ними, в районе Груневальда, шли уличные бои. Через несколько минут очередь из русского пулемета пропорола брюхо тренировочного самолета. Грейм был легко ранен в ногу. Рейтч, склонившись через его плечо, удержала самолет и посадила его на Восточно-западную ось. Там Грейм и Рейтч остановили машину, которая доставила их в имперскую канцелярию. По дороге Грейму оказали первую помощь. В бункере его осмотрел доктор Штумпфеггер и наложил на стопу повязку. Был седьмой час вечера 26 апреля.

В хирургический кабинет пришел Гитлер, чтобы приветствовать Грейма. На лице фюрера, по словам Рейтч, читалась искренняя благодарность. «Даже солдат, – сказал он, – может не выполнять заведомо бессмысленный приказ». Гитлер спросил Грейма, знает ли он, зачем его вызвали в имперскую канцелярию. Грейм ответил отрицательно. «Дело в том, – заговорил Гитлер, – что Герман Геринг предал меня и Отечество. За моей спиной он начал переговоры с врагами. Это был бессовестный и трусливый акт! Вопреки моим приказам, он отправил мне бесстыдную телеграмму, в которой напомнил, что когда-то я назначил его своим преемником, и теперь, когда я не могу больше управлять страной из Берлина, он готов занять мое место и править из Берхтесгадена. В конце телеграммы он заявил, что если не получит ответа до половины десятого вечера того же дня[180], то будет считать это моим согласием!»

Во время этой речи из глаз Гитлера текли слезы. Голова была бессильно склонена, лицо страшно побледнело. Когда Гитлер протянул Грейму телеграмму Геринга, она тряслась в его руке. Пока Грейм читал, Гитлер, тяжело и поверхностно дыша, смотрел на него. Лицо фюрера подергивалось. Внезапно он начал кричать:

– Это ультиматум! Не осталось ничего! У меня не осталось ничего! Все меня предали, нет такой низости, такого бесчестья, какие не свалились бы мне на голову, а теперь еще и это! Это конец. Ничего поправить уже нельзя!»[181]

После недолгой паузы Гитлер взял себя в руки и сказал Грейму, что его вызвали в имперскую канцелярию для того, чтобы назначить главнокомандующим военно-воздушными силами с присвоением ему звания генерал-фельдмаршала, сместив с этого поста Геринга. Жизнями немецких летчиков пожертвовали единственно затем, чтобы лично объявить Грейму об этом формальном назначении. Было бы достаточно и телеграммы, но Гитлер предпочел такой эффектный, хотя и расточительный способ. В результате Грейм застрял в бункере, бессмысленно потеряв три дня. Каждый день, раз за разом, из Рехлина вылетали самолеты, чтобы забрать из Берлина Грейма, несмотря на то что и он, и Рейтч умоляли позволить им остаться в Берлине и искупить позор люфтваффе (чего бы это ни стоило). Гитлер же настаивал на их отбытии. Однако русские сбивали все посланные самолеты, прежде чем те успевали долететь до Берлина[182].

В ту ночь Гитлер вызвал Ханну Рейтч к себе в кабинет. Лицо его было изборождено морщинами, глаза слезились. Он сказал Рейтч, что ситуация могла бы показаться безвыходной, но он все же надеется (его голос окреп, когда он заговорил о возможностях), что армии Венка удастся деблокировать Берлин ударом с юго-запада. Но если этого не произойдет и если русские все же окончательно возьмут город, то он и Ева Браун покончат с собой, а их тела будут сожжены. Потом Гитлер дал Рейтч пузырьки с ядом – для нее и Грейма, чтобы те воспользовались ядом в случае необходимости. Это была мелодраматическая сцена, которых было так много если не в жизни Ханны Рейтч, то в ее историях.

В ту ночь русские снаряды начали падать непосредственно на имперскую канцелярию, и ее обитатели, скорчившись от страха, но пытаясь сохранить остатки мужества, слушали, как над их головами рассыпается в прах помпезное величественное сооружение. Ханна Рейтч провела ночь, сидя на краешке кровати рядом с Риттером фон Греймом и готовясь к самоубийству, которое они собирались совершить, если русские к утру ворвутся в бункер. Они решили сначала принять яд, а потом быстро, до того, как он начнет действовать, выдернуть чеки из тяжелых гранат, которые они держали на коленях. Таким образом, они умрут от яда, а взрывы разнесут их тела в клочья. Выходит, что не только Гитлер и Ева Браун собрались покинуть этот мир, громко хлопнув дверью.

Между тем несчастному генералу Коллеру не позволили и дальше отсиживаться в безопасном Оберзальцберге. Не помогли ни ссылки на пошатнувшееся здоровье, ни доводы разума, ни разговоры о служебных обязанностях. Днем 26 апреля представитель Бормана в Берхтесгадене сообщил Коллеру, что, невзирая на болезнь, он должен полететь в Берлин и явиться к фюреру. Это личный приказ Гитлера. Похоже, он забыл, что солдат имеет право не выполнять бессмысленные и безнадежные приказы. Коллер, ломая руки, принялся звонить в разные инстанции и изливать душу в дневниковых записях. Он колебался, пребывая в нерешительности. Откуда известно, что приказ исходит от фюрера? Откуда известно, кто именно подписывал телеграмму? И почему приказ фюрера был передан ему через ведомство Бормана, а не через представителя командования люфтваффе в ставке фюрера? Это было очень любопытно. Коллер вспомнил невезучего Геринга, козни Бормана и свои напрасные выступления в защиту невиновного Геринга. Да, собственно, вся обстановка в бункере была явно ненормальной. В этом зазеркалье все действия фюрера выглядели несколько странными. Из приказа, поступившего в Мюнхен на имя генерала Винтера, следовало, что Гитлер снова взял на себя командование всеми вооруженными силами, от которого он вроде бы отказался 22 апреля. В конце концов Коллер решил все же лететь в Берлин. Он уже устроил неразбериху своей оригинальной трактовкой заявления Гитлера, а теперь, вместо того чтобы довериться здравому смыслу, решил поставить на карту собственную жизнь. Он попрощался с семьей, отмахнулся от предостережений своих офицеров и собрался ехать. «У офицеров штаба вытянулись лица, – пишет в дневнике Коллер. – Впоследствии они сказали мне, что в тот момент не дали бы и медного пфеннига за мою жизнь. Они поняли, что Борман просто решил от меня избавиться. В окруженном Берлине это было очень легко сделать. Никто бы ничего не узнал». Ранним утром самолет Коллера приземлился в Рехлине. Теперь предстоял перелет в Берлин на другом самолете, который, как самолеты Грейма и Шпеера, должен будет сесть на Восточно-западную ось. Однако сведения, полученные Коллером в Рехлине, оказались обескураживающими. Ему сказали, что с прошлой ночи воздушное сообщение с Берлином прекратилось. Над обреченным городом к небу поднимались клубы черного дыма. Все аэродромы, включая взлетно-посадочную полосу в Гатове, были закрыты. Ожесточенная перестрелка шла на всех подступах к Восточно-западной оси. Все в один голос утверждали, что никаких самолетов в Берлин больше не будет. Грейм и Рейтч остались в имперской канцелярии навсегда.

В ставке Верховного командования вермахта в Фюрстенберге Коллер вдоволь наслушался разных страшных историй, находя утешение в том, что Герингу пришлось еще хуже, чем ему. Коллер посоветовался с Йодлем. Йодль ему посочувствовал, но не сказал ничего определенного. Тогда Коллер обратился к Кейтелю, но Кейтель сослался на занятость и уклонился от разговора. Тогда Коллер разыскал Гиммлера и обратился к нему за помощью. «Дело плохо», – двусмысленно ответил Гиммлер и исчез, выразив надежду, что им удастся поговорить позже. Потом на совещание прибыл Дёниц, и Коллер бросился к нему. «Гроссадмирал сказал мне, что понимает и разделяет мотивы рейхсмаршала, но потом оборвал разговор, сказав, что ему пора обедать. Он тоже пообещал поговорить со мной позже и подозрительно быстро прекратил разговор». Все это показалось Коллеру очень и очень странным. Он ожидал, что эти важные события будут главной темой разговоров, однако у него «сложилось впечатление, что никто не хотел обсуждать ни дело Геринга, ни серьезность общего положения. Собственно, мне всегда казалось, что эти люди живут на другой планете и больше всего боятся лишний раз открыть рот».

В полном смятении Коллер набрался решимости, подошел к телефону и потребовал соединить его с бункером, чтобы лично доложить фюреру о своем прибытии в Фюрстенберг. Но фюрер отдыхал, и никто не стал его тревожить. Коллер поговорил с Риттером фон Греймом. Грейм сказал, чтобы Коллер даже не пытался лететь в Берлин. Фюрер не отдавал на этот счет никакого приказа. Приезд Коллера ему не нужен, и, более того, он просто невозможен. Даже если Коллер сможет прилететь, он не сможет выбраться отсюда. Сам Грейм был обречен. Он лежал в бункере после ранения, а Гитлер говорил с ним, сидя на краешке кровати.

Коллер выразил Грейму свое искреннее сочувствие. Он сочувствовал обязательности Грейма и его чувству долга, сочувствовал его ранению и никому не нужному назначению. Он жаловался на бесплодность всех усилий и мрачно философствовал по поводу неминуемого рока, настигшего Германию. «Нам не придется долго работать вместе, господин генерал-фельдмаршал, – мрачно произнес он по телефону, – мы ничего не можем сделать для люфтваффе. Приближается конец». Коллер ждал такого же печального ответа с другого конца провода. Но безжалостный мир преподнес бедному Коллеру очередной сюрприз. Жизнь в бункере оказалась еще более безумным балаганом, чем в Фюрстенберге. Риттер фон Грейм, как и все, кто попадал в магический круг Гитлера, подпал под колдовское обаяние этой исключительной личности, потеряв при этом способность к здравым суждениям. Это случилось со всеми – это случилось со Штумпфеггером, который забыл Гиммлера и Гебхардта и поклонялся теперь новой святыне; это случилось с Бургдорфом, обычным офицером, который отрекся от своей касты, и теперь, напившись вина, танцевал с Борманом и поносил изменников фельдмаршалов[183]; это случилось с Хевелем[184], представителем Риббентропа в ставке Гитлера; это случилось с Гиммлером; даже разумный Шпеер не смог противостоять обаянию Гитлера. Теперь то же самое произошло и с Риттером фон Греймом. Вместо печального признания неминуемого поражения Коллер услышал бодрое обещание победы. «Надо лишь подождать, – ответил новоиспеченный генерал-фельдмаршал. – Не отчаивайтесь! Все будет хорошо! Присутствие фюрера и его уверенность окончательно воодушевили меня. Для меня бункер – неиссякаемый источник освежающего оптимизма!» Коллер не верил своим ушам. «Бункер – это гнездо умалишенных! – подумал Коллер. – Я не мог ничего понять. Я часто спрашиваю себя: может быть, это я настолько глуп, что не могу осознать духовную высоту этих людей и увидеть путь к спасению? Или они обладают каким-то шестым чувством, к которому мы, простые смертные, невосприимчивы? В такой ситуации начинаешь сомневаться в собственном душевном здоровье».

Вскоре последовал телефонный звонок, и Коллер снова услышал голос из бункера, на этот раз голос Ханны Рейтч. Она попросила Коллера передать последнее прости ее семье, жившей в Зальцбурге, объяснив, что полетела в Берлин, не в силах отказать просьбе Грейма[185]. Потом она подробно описала их полет в Берлин, ничего при этом не пропустив. Напрасно Коллер пытался прервать поток ее красноречия – ничто не могло остановить Ханну Рейтч. Через двадцать минут он просто положил трубку, предоставив ей декламировать в пустоту. «Это была единственная линия связи с бункером, и она могла потребоваться для более важных сообщений».

Тем не менее не все в бункере окончательно сошли с ума, и не всем он казался источником освежающего оптимизма. В тот самый день, 27 апреля, один из обитателей бункера проявил, по крайней мере, некоторые проблески здравого смысла. К несчастью для этого человека, он забыл, что небезопасно быть здоровым в сумасшедшем доме, равно как и быть сумасшедшим в нормальном мире. Фегеляйн ощутил это на собственном опыте.

Фегеляйн был личным представителем Гиммлера в ставке Гитлера. Как Гиммлер и большинство самых отпетых нацистов, он был баварцем. Свою карьеру он начал жокеем на скачках. Искусство, с которым Фегеляйн держался в седле, привело в восхищение самого Кристиана Вебера[186], «некоронованного короля Баварии», который сам был конюхом до того, как судьба вознесла его на вершины нацистской иерархии и толщина уже не позволяла сесть в седло. Благодаря покровительству Вебера Фегеляйн тоже быстро поднимался наверх. Он вступил в войска СС и вскоре уже командовал кавалерийской дивизией. Удачливый во всех своих предприятиях, кроме последнего, Фегеляйн отличился на Восточном фронте и был замечен Гитлером. В 1944 году Фегеляйн сменил Вольфа на посту офицера связи Гиммлера при Гитлере. В том же году он достиг своего, казалось бы, самого блистательного успеха. Быстро поняв острым умом оппортуниста, что центр власти в Германии переместился из министерств в придворный круг Гитлера, а все важные вопросы решались на приемах, он женился на Гретль, сестре Евы Браун. Таким образом, в самый благоприятный момент Фегеляйн освободился от зависимости от Гиммлера, могущество которого начало клониться к упадку, и вошел в семейный круг самого фюрера. В то же время он обезопасил свой тыл, подружившись с Борманом. С этого момента, пользуясь словами одного хорошо осведомленного человека[187], Фегеляйн «предал Гиммлера ради союза с Гитлером», которого он уже не оставлял[188]. Это он, если верить Шелленбергу, посоветовал Гитлеру публично унизить дивизию СС, которая понесла огромные потери в попытке выполнить нелепый приказ Гитлера, – это было оскорбление, которое солдаты так и не простили Гиммлеру, не сумевшему его предотвратить. Он был, говоря словами Шпеера, «очень неприятным типом», оказывавшим зловредное влияние на окружение Гитлера. Верные подчиненные Гиммлера – люди, незнакомые с великим разнообразием человеческой безнравственности, – единодушны в своих описаниях пороков Фегеляйна.

Тем не менее Фегеляйн, несмотря на то что был законченным хамом, не был дураком. Во всяком случае, таким дураком, как Риттер фон Грейм. Поступки Фегеляйна, его верность, его измены всегда были продиктованы расчетливым, почти интеллектуальным эгоизмом, не стесненным никакими принципами или угрызениями совести. Если он покинул Гиммлера ради Гитлера, то сделал это не как другие, более простые души, повинуясь магнетическому влиянию Гитлера, но лишь потому, что Гиммлер начал терять свое влияние, а значит, близость к Гитлеру сулила больше выгод предприимчивому карьеристу. Его верность, его дружба, его брак – все это было основано на целесообразности и выгоде. Таким способом хотел Фегеляйн разделить привилегии ближайшего и семейного окружения Гитлера. Однако 25 апреля, когда Фегеляйн вернулся из последней отлучки в бункер[189], ему стало ясно, что положение члена ближайшего окружения Гитлера становится вовсе незавидным. Заявления Гитлера и Евы Браун на эту тему были недвусмысленными и не обещали ничего хорошего. Фегеляйн не колебался ни минуты. Он не для того стремился попасть в семью фюрера, чтобы сгореть на фамильном погребальном костре. Предоставив другим обитателям бункера кружиться вокруг фюрера с истерическими просьбами об участии в священнодействии его гибели[190], Фегеляйн воспользовался первой же представившейся возможностью, незаметно выскользнул из бункера и исчез.