Час от часу не легче! Мало пьянства, мало драк и убийств — теперь здесь появляются свои красные! Хоть на час выбраться отсюда, взглянуть на звезды, собраться с мыслями, уверовать в себя!

Зачем ему теперь потайная дверь, если выхода из нее нет? Никаких мятежей, режим крепнет день ото дня, и с каждой неделей, с каждым месяцем бороться против него будет все труднее…

Если только Энди не врет.

Он шагал, взвинченный до предела, резко и зло размахивая руками, и за изгибом коридорного кольца услышал громкий неприятный голос Арчи Антоневича:

— Ну, малышка, топай веселей! Вперед, к твоему роскошному ложу, достойному восточных владык!

Роберт ускорил шаги и догнал Антоневича, который почти тащил, обхватив за плечи, безвольно переставлявшую ноги пьяную Софи.

Долговязый Антоневич явно запыхался: он то и дело вытирал рукавом длинное лицо с угловатым подбородком. Взмокли и потемнели даже его жидкие волосы. Софи была все в том же белом свитере и брюках. Недавние слезы проточили дорожки в маске ее накрашенного лица, а на свитере под горлом расплылось темное пятно от пролитого вина.

— Уф-ф! — Антоневич в очередной раз вытер лоб и с неприятным смешком обратился к Роберту: — Похож я на царя Иудейского, волокущего крест на Голгофу? Того, правда, распяли, а меня ожидает кое-что получше. Правильно, кошечка? Наш тернистый путь лежит в страну наслаждений?

Софи встрепенулась, словно просыпаясь, мазнула ладонью по лицу, еще больше его разукрасив, и вдруг оттолкнула Антоневича:

— С Р-робертом хочу!

Она обеими руками вцепилась в локоть Роберта. Антоневич изумленно изогнул свое длинное тело и присвистнул:

— Вот это да! Я ее выволок из бара, потерял, понимаешь, уйму энергии на транспортировку, а она бросается на шею первому встречному. Какое коварство, синьора!

— Эт-то не первый встречный! — упрямо сказала Софи и качнулась на Роберта. Роберт поддержал ее. — Это Р-роберт!

— Страна наслаждений отменяется! — злорадно сказал Роберт.

Ему вдруг захотелось досадить Антоневичу, хоть чуть-чуть отыграться на ком угодно за удары, что щедро сыпались на него в последнее время.

— Ладно, ребята! — Антоневич изо всех сил старался не показать виду, что злится. — Топайте, развлекайтесь. Я что, я не гордый. Мне хоть ты, — он ткнул пальцем в Софи, — хоть принцесса заморская, хоть дщерь ветилуйская — все равно! — Он захихикал и погрозил пальцем Софи: — А ты, крашеная, видать, любишь молоденьких!

— Ах ты, жердина! — возмутилась Софи.

Роберт сжал ее руку и мрачно сказал Антоневичу:

— Давай проваливай, царь Иудейский!

Антоневич изогнулся в шутовском поклоне:

— Желаю приятно провести время, господа!

И удалился, негодующе топая ботинками.

— Роберт! — сказала Софи совершенно трезвым голосом. — Пойдем сядем где-нибудь.

— Пойдем, — растерянно согласился Роберт.

Они прошли до конца коридора и свернули в темный кинозал. Софи упала в кресло и вдруг заплакала.

Она рыдала так, словно внутри у нее рухнула долго державшаяся преграда, которую подточили и смыли накопившиеся слезы, и теперь они хлынули, не встречая препятствий. А накопилось их очень много.

Софи рыдала, а Роберт осторожно, как маленькую, гладил ее по голове и с удивлением прислушивался к себе. В груди горячими волнами плескалось что-то, с трудом продираясь сквозь пласты привычного равнодушия.

— Роберт! Ро-оберт!.. — рыдала Софи, закрыв лицо руками.

— Не реви, Софи! — мягко сказал Роберт. — Кто тебя обидел?

— Эти твари еще не знают… Никто, кроме меня… Ро-обе-ерт!.. Джин… Джин… — она захлебывалась, давилась слезами. — Джин отравилась…

У него уже не было сил удивляться. Слишком много и сразу, словно прорвался огромный нарыв.

Софи, не переставая рыдать, рассказала ему такие вещи, о которых он и не подозревал. Вирджиния посвящала ее в тайны, неизвестные даже всезнайке Паркинсону. Оказывается, маленький наркоман Леннокс наносил визиты не только Роберту. Он часто приходил и в каморку Вирджинии, когда та была одна, и моментально исчезал, заслышав шаги в коридоре. Вирджиния, по словам Софи, знала, что маленький наркоман — ее отец и никогда его не прогоняла. Обычно он просто сидел и молчал, ничем не мешая Вирджинии, а вчера пришел странно возбужденный. Это было так не похоже на него, что Вирджиния безмерно удивилась. Он говорил о каком-то тайном ходе, которым можно бежать с Базы, и предлагал ей бежать вместе с ним. Вирджиния наконец догадалась, что Леннокс просто свихнулся от своей наркотической дряни и посоветовала сходить в медцентр. Тогда Леннокс заплакал и предложил прямо сейчас показать тот ход. Вирджиния испугалась, как бы за этим не последовало какой-нибудь агрессивной выходки. Она принялась успокаивать Леннокса, заявила, что полностью верит его бредням, но даже если такой тайный ход и имеется, пользоваться им она не собирается. Ей и здесь неплохо живется, сказала Вирджиния, она может заниматься чем угодно, пить, есть и развлекаться сколько влезет, а что может Леннонс предложить взамен? Ах, счастливую трудовую жизнь в коммунистическом раю? Может, для кого там и рай, но лично она считает, что рай — это База, а его опасения, что здесь скоро все перегрызутся — пустяки! Жили, мол, тридцать лет, проживем как-нибудь и дальше. В общем, она спровадила Леннокса и вечером со смехом рассказала обо всем Софи. Софи тоже посмеялась вместе с ней, а сегодня Леннокс на самом деле попытался бежать. Антоневич сказал Софи, чем кончилась эта попытка, она бросилась к Вирджинии и…

— На кровати… Мертвая! — рыдала Софи.

После этого Софи пошла в бар и напилась, но легче ей не стало.

Было ясно, что Вирджинии тоже кто-то сказал, чем закончился побег ее отца. Может быть, тот же Антоневич.

Роберт молча гладил дрожащие плечи Софи. В груди жгло так, что трудно было дышать.

— Софи, — сказал он и голос его дрогнул. — Если бы у тебя была возможность, ты бы сбежала отсюда?

— Куда? — горько прошептала Софи. — Куда бежать?…

7

Черная пустота, окружавшая беспорядочно разбросанные точки звезд, была угрожающе красива. Она полностью отрицала замкнутость коридоров и каморок, она открыто заявляла о своей беспредельности, недоступности, непознаваемости. И суета маленьких людей у захудалой звездочки с хрупкими шариками планет ее нисколько не трогала, потому что была слишком краткой, слишком незаметной, слишком ничтожной для того, чтобы поколебать ее извечное спокойствие.

То, что снаружи казалось черной угловатой скалой, изнутри было обсерваторией. Вместо потолка над Робертом распростерлась пустота — таково было свойство материала, придуманного и созданного людьми. Роберт стоял, окруженный пустотой и погруженный в пустоту, в которой без следа растворялись все желания, надежды и огорчения и оставалось место лишь холодному спокойствию.

«Какие мы все-таки ничтожные букашки перед лицом этой бездны, — думал Роберт, как и миллионы людей до него в черном тепле африканской ночи и в холоде Крайнего Севера, в душной ядовито пахучей тишине ночной сельвы и мертвом мраке лунных кратеров. — Зачем человек среди этой пустоты? Не едино ли, в сущности, положение нас, которые здесь, и тех, которые там, не уравнивает ли нас безграничная пустота?»

В шестнадцать лет все мы немного философы, независимо от наших взглядов на мир…

В дальнем конце обсерватории, у огромной туши телескопа, светлел чей-то силуэт.

«Вот и еще кого-то всосала пустота», — равнодушно подумала статуя, бывшая когда-то Робертом Гриссомом.

От маленьких звезд порхнул к нему неясный шорох, сложившийся в непонятное, ничего не говорящее сердцу созвучие: «Гедда». Слово билось в обледеневших извилинах его мозга, и что-то начало оттаивать, что-то сдвинулось и наполнило все его существо легкими шорохами, зазвучавшими в едином ритме: «Гед-да, Гед-да…»

Пустота нехотя отпустила его. Он вновь стал Робертом Гриссомом, одним из обитателей тесного мирка под названием «База».

Первой мыслью было уйти незамеченным. Но ноги решили иначе: они сами направили тело к светлому силуэту.

Гедда стояла в белом платье без украшений, сжимая в руке книгу. Она не обернулась, когда он замер позади, только тихо произнесла:

— Здравствуй, Роберт.

Он с благодарностью взглянул на нее и сглотнул горячий комок. И промолчал, потому что был уверен: у него пропал голос.

«Кто ты, загадочная Гедда? Я знаю, что тебе восемнадцать, и что ты постоянно читаешь книги в своей каморке. Я знаю, что ты разыскала где-то в глубинах Базы библиотеку, предназначенную явно только для самых высокопоставленных лиц военного персонала, потому что там есть книги этих коммунистических пророков Маркса, Энгельса и Ленина. Я знаю, что ты внимательно читала их, хотя непонятно, как их можно читать… Ты же знаешь, я честно пытался, и у меня заболела голова от этих бесконечных „экспроприаторов“, „средств производства“, „прибавочных стоимостей“… Куда лучше смотреть микрофильмы или слушать говорящие книги, где все понятно и просто: вот враг, а вот наши бесстрашные ребята или вот выматывающий душу социализм с его людьми-винтиками и попранием элементарных человеческих прав, а вот наша славная гордая страна с великолепным автоматизированным производством, могучая, сказочно богатая страна равных возможностей, где каждый может стать президентом.

Кто ты, загадочная Гедда? Ты родилась на Базе и живешь одна, хотя твои родители не умерли. Их прошлое слишком обычно, чтобы докапываться до подробностей. Мы подружились с тобой, Гедда, очень давно, я даже не помню когда, и ты всегда казалась мне не такой, как другие, да ты и на самом деле не такая, как другие. Ты „вещь в себе“, Гедда, я узнал, что это такое из книг, которые ты давала мне, хотя Канта я не смог осилить. И знаешь, Гедда, я одинаково не могу представить тебя как в этом змеином гнезде, так и в их коммунистическом Эдеме. Кто ты, загадочная Гедда? И почему ты не стала такой, как другие, как Софи, Женевьева, Эдит, Вирджиния?…»

— Вирджиния отравилась, — неожиданно для самого себя сказал Роберт.

Гедда не шелохнулась. Только зябко повела плечами.

Здесь, в окружении черной пустоты, не существовало времени, поэтому он не знал, когда Гедда заговорила — то ли через пять минут, а то ли — через годы.

— Мы перенесли сюда все пороки нашего общества, — она по-прежнему не оборачивалась, словно говорила для себя. — Мы сами — живое воплощение этих пороков.

— И ты?

Вместо ответа Гедда открыла книгу, полистала ее, повернув к свету, падавшему от светильника у телескопа, и медленно прочитала:

— «Рост преступности, наркомания, моральное загрязнение — это и многое другое делает людей менее гордыми за достижения страны в момент, который должен был бы стать радостным юбилеем». — Она помолчала. — Это было написано очень давно, в двухсотую годовщину Соединенных Штатов… Но разве не про нас?

Очарование пропало. На его место ворвалась злость.

— Пропаганда!

— Это писала буржуазная газета «Крисчен сайенс монитор». Буржуазная, не коммунистическая… Знаешь, что сказал когда-то один мудрец? «Чем больше я бываю среди людей, тем меньше чувствую себя человеком». И это тоже про нас…

— Зачем ты это говоришь?

Гедда наконец повернулась к нему. Ее лицо было очень серьезным и взрослым, даже ужасным в своей серьезности.

— Затем, чтобы еще раз попытаться доказать тебе, что такой строй был обречен. И те, кто до сих пор еще проливают по нему слезы, не очень подходят под разряд человека разумного. Когда-то русский царь Петр Великий распорядился открыть в своей столице Кунсткамеру для хранения всяких редкостей. Как писалось в указе, «человечьих, скотских и звериных уродов», разного старинного оружия и тому подобного. Тебе не кажется, что наша База и есть эта самая Кунсткамера, а мы экспонаты?

— Значит, тебе по душе коммунизм? — едва сдерживаясь, спросил Роберт.

Гедда задумчиво накрутила на палец прядь каштановых волос.

— Я не знаю, каков на практике коммунизм. Я не видела его. Но мне очень хотелось бы посмотреть…

— Так пожалуйста! — в ярости крикнул Роберт. — Подсказать, как незаметно удрать? Меня ткнули носом в лазейку! Ей можно воспользоваться, если будет совсем невмоготу! Меня ткнули носом, не спрашивая согласия! Главное — не форсировать двигатели, а стрелять они побоятся.

Он не заметил, что сказал «они», а не «мы».

— Я не умею управлять ботом, — просто сказала Гедда.

Роберт остолбенел.

— Ты умеешь, Роберт?

— H-нет… Ты все это серьезно?

Зеленые глаза Гедды потемнели, словно вобрали в себя черную пустоту.

— А как ты думаешь, Роберт?

— Да что это с вами со всеми? Леннокс, Энди, ты! Это все твои дурацкие пропагандистские книжки!

В лице Гедды произошла неуловимая перемена. Будто выключили освещение, и лицо стало просто белым.

— А почему ты считаешь, что все, что тебе говорили о свирепом коммунизме, и что написано в тех книгах, которые читал ты, — она сделала ударение на «ты», — не пропаганда? А тебе не приходило в голову, что это и есть пропаганда, притом злобная, и ею занимаются те, кто в новом мире места себе не нашел или кого этот мир просто не может принять?… Учись водить бот, Роберт, — неожиданно закончила Гедда. — Я тебя прошу.

Она заглянула в его растерянные глаза, слегка улыбнулась серьезной улыбкой и ушла.

Роберт даже не пытался разобраться в своих мыслях, предоставив им полную возможность беспорядочно кружиться в мозгу. Наконец суета мыслей утомила его, и, так ничего и не решив, он побрел в свою каморку, чувствуя себя измотанным, как после просмотра трех боевиков подряд.

Еще не доходя до винтовой лестницы, ведущей на его ярус, он понял, что хочет идти не к себе, а в совсем другое место. И он не стал подниматься по лестнице, а пошел дальше, мимо каморок и подсобных помещений.

Голос О’Рэйли застал его почти в конце пути. Он невольно остановился и поднял лицо к невидимому динамику.

— Братья! — звучным голосом, в котором гремели похоронные колокола, вещал О’Рэйли. — Сегодня неумолимая смерть унесла от нас всеми любимую Вирджинию Грэхем. Ее чистая душа воспарила к богу, покинув нас, скорбящих о невосполнимой утрате. — О’Рэйли замолчал, а потом сказал другим тоном: — Попрошу всех собраться завтра в десять в Круглом зале для обсуждения наших насущных вопросов.

О’Рэйли умолк. Из динамика донесся невнятный голос Каталинского, сказавшего с пьяным сожалением: «Такая девка-а!» — раздался звонкий щелчок и все стихло.

«Господи, нам скоро просто не хватит этих стальных ящиков!..» — подумал Роберт.

Он достиг цели своего пути — каморки Софи — и остановился. В дверь стучал Антоневич. Он был всецело поглощен дверью и не заметил Роберта.

— Открой, Софи! — вероятно, не в первый раз безнадежно сказал Антоневич и подождал. — Открой, умоляю! Слышишь, у-мо-ля-ю! — в его голосе зазвучали жалобные нотки. — Молоденького ведь нет у тебя, я же знаю. Видели же его в коридоре. Открой, сука! — заорал он вдруг, изо всех сил осыпая дверь ударами. — Выломаю к черту!

Роберт шагнул к нему и молча оттолкнул от двери. Антоневич быстро повернулся и злобно нахохлился.

— А, ты опять здесь, гаденыш! — зашипел он, сжимая кулаки. — Опять мешаешь! Ни себе, ни другим?

Он неожиданно почти без замаха ударил Роберта в лицо. Роберт покачнулся, но устоял на ногах. Антоневич был чуть ли не в полтора раза выше, длиннорук и, к тому же, взбешен. Роберт отступил к стене и полез в карман за пистолетом. Теперь он все время носил пистолет.

Антоневич растерянно опустил руки и замер, с испугом глядя на оружие.

— Иди отсюда! — сказал Роберт сквозь зубы. — Давай, Длинный!

Антоневич, не сводя глаз с пистолета, неуверенно попятился, быстро повернулся спиной, побежал, покачиваясь, и крикнул издали, из-за изгиба коридора:

— Я тебе это припомню, гаденыш!

Роберт спрятал пистолет.

— Роберт!

Софи открыла дверь и глядела на него испуганными заплаканными глазами. Она была в коротком халате, разрисованном яркими разноцветными спиралями. На ее лице не осталось никаких следов косметики, и Роберт с удивлением отметил, что от этого Софи только похорошела, несмотря на припухшие глаза.

— У тебя кровь!