Помоги проекту - поделись книгой:
Было высказано и много других предложений о сталях-заменителях. Выход был найден, и на следующий день было принято соответствующее постановление.
Неиспользованные возможности
А объём работы в комитете все увеличивался. Пришлось переводить работников из Барнаула в Москву. Потребовались дополнительные продовольственные карточки, да кое-кого из прибывающих работников пришлось размещать по квартирам, поскольку их дома были повреждены бомбардировками.
Как-то мне пришлось обратиться за содействием в получении дополнительных продовольственных карточек для вновь прибывших из Барнаула сотрудников к Анастасу Ивановичу Микояну. В то время он был и заместителем председателя Совнаркома, и наркомом внешней торговли. Когда я вошёл в его приёмную, секретарь сказал мне, что у него идёт совещание и сразу же после окончания первого совещания начнётся второе.
– У вас вопрос небольшой, и я советую вам зайти, как только закончится первое совещание, подойдите к нему и переговорите, иначе вам придётся долго ждать.
Я вошёл в кабинет – он весь был забит людьми. Анастас Иванович рассматривал просьбы об увеличении фондов на бензин, металл. Возбуждённо говорил нарком авиационной промышленности А.И. Шахурин:
– Очень прошу вас, Анастас Иванович, добавить бензина. У нас на авиационных заводах столько стружки скопилось, цехов уже не видно. Надо вывезти эту стружку.
Микоян молчал. Я знал, что с бензином трудно. Последнее время мизерные нормы на бензин для легкового транспорта снова сократили. Все идёт армии.
Микоян поднял голову и, обращаясь к Шахурину, спокойно сказал:
– Знаете, товарищ Шахурин, в 1920 году у нас быва ли очень длинные анкеты. В них иногда стояло, кажется, не меньше сотни вопросов и среди них такой: ваше отношение к Советской власти? И вот один старичок ответил на него так: «Советской власти сочувствую, но помочь ничем не могу». Я вам отвечу, товарищ Шахурин, похоже. Очень сочувствую авиационной промышленности, но, к сожалению, ничем помочь не могу. Что вам положено, вы уже получили. Бензина у меня в резерве больше нет.
В кабинете стало тихо. Поднялся ещё один из присутствовавших и начал излагать свою просьбу:
– Металла не хватает. Мы ведём большое строительство, а нам не из чего делать арматуру для бетонных сооружений. Если металла не получим, все строительство остановится.
Микоян посмотрел на него грустными глазами и снова отказал:
– Нет больше металла – весь распределён.
На меня произвело большое впечатление выступление одного из представителей Грузии. Он просил выделить тысячу тонн железных прутьев для закрепления виноградной лозы.
– Виноградники пропадут, деревянные подпорки у нас гниют, лоза гибнет, – со страдальческим лицом говорил грузин. – Нам подойдёт любой металл, ведь есть же, наверно, такой, который другим не нужен и они не могут им воспользоваться.
Перед моими глазами встали горы неиспользованного металла, лежащего на многих металлургических и крупных машиностроительных заводах. Вспомнилось, как однажды я обратил внимание на то, что в мартеновскую печь загружалась, видимо, недавно прокатанная стальная заготовка квадратного сечения.
– Что это за металл вы загружаете в печь? – спросил я тогда мастера.
– Снарядную заготовку.
– Зачем же вы её вновь переплавляете?
– Брак. Высокое содержание фосфора.
– А сколько же в ней фосфора? Мастер назвал.
«Но ведь это лежит в пределах ошибки химического анализа, – подумал я. – Ну, хорошо, нельзя использовать в снарядном производстве – так пригодится ещё для чего-то».
– Сколько же вы такой заготовки уже переплавили?
– Да, вероятно, триста тонн, не меньше, если не больше, – ответил мастер.
На дворе другого завода я видел сложенные штабелями стальные прутки. Это был калиброванный металл, по-видимому, недавно сложенный. Поверхность прутков была блестящая, нигде не тронутая ржавчиной.
– Что за металл у вас лежит? – спросил я сопровождавшего меня по заводу инженера.
– Сами ещё не разобрались: завод получил металл без паспорта, а бирки, закреплённые на прутках, оторвались. И теперь неизвестно, что с ним делать. Единственная возможность узнать, что за металл, – отобрать пробу от прутков и сделать анализ. Но вы представляете, какая это работа? Проще передать этот металл такой организации, которая может использовать не марочный металл, а просто сталь торгового качества, независимо от её состава и механических свойств. А если этого сделать нельзя – придётся переплавлять. Не анализировать же каждый пруток!
Все это пронеслось у меня в памяти, когда я слушал страстную речь представителя Грузии, хлопотавшего о том, чтобы получить тысячу тонн железных прутков для спасения виноградной лозы.
Я был так возбуждён, что буквально забыл даже, зачем пришёл к Анастасу Ивановичу. Как только закончилось совещание, я подошёл к нему и сказал, что можно было бы использовать значительное количество металла, находящегося на заводах и не имеющего применения. И привёл ряд примеров.
– Что следует для этого сделать? – заинтересованно спросил Микоян.
– Направить на завод специалистов, просмотреть этот металл и подготовить предложение о том, где и для каких целей он может быть использован.
– Возьмётесь за это дело?
– Возьмусь.
– Что вам для этого надо?
– Во-первых, откомандировать в моё распоряжение несколько инженеров сроком на две-три недели. Кандидатов я подберу сам. И, во-вторых, дать указание, чтобы за каждую тонну отобранного нами металла, годного для использования, заплатили, ну, скажем, по десять рублей с тонны.
– А зачем вам нужны деньги? – с удивлением посмотрев на меня, спросил Микоян.
– Ну как же, надо что-то заплатить инженерам, которые поедут на заводы, и к тому же придётся ведь заняться сортировкой металла на заводах, делать анализы, отбирать пробы и производить механические испытания. Директорам заводов этот металл в выполнение плана включать никто не будет, и не многие из них согласятся выделить людей. Значит, надо будет кого-то нанимать или оставлять людей на сверхурочные работы, а за это требуется платить.
– Какой номер вашего телефона, я вам позвоню, – сказал Микоян. Затем, как бы напоминая мне, спросил: – Что это у вас за бумаги, давайте.
И я получил разрешение на дополнительные продовольственные карточки.
Мы попрощались, и Анастас Иванович ещё раз произнёс:
– Я позвоню вам.
Через час я услышал телефонный звонок правительственного телефона и, подняв трубку, услышал знакомый голос:
– Вы можете прибыть ко мне сегодня в четыре часа?
– Могу.
– Тогда ровно в четыре у меня. Но не в Наркомате, а в Кремле. Послушаем ещё раз ваше предложение.
Вхожу в кабинет Микояна.
– Может быть, сделаем так: я, как заместитель председателя Совнаркома, могу выдать в ваше полное распоряжение тридцать тысяч рублей на расходы, связанные с сортировкой металла, а также для оплаты инженерам, которых вы направите на заводы, а вы организуете это дело. Так, что ли? Поступим по-американски, – улыбнулся Микоян. – Вам выпишут чековую книжку, и вы будете расходовать эти деньги по своему усмотрению.
Я поблагодарил Анастаса Ивановича за доверие и отправился в комитет.
К концу дня мне позвонил председатель Госбанка и сказал, что мне выписана чековая книжка и открыт счёт на тридцать тысяч и я должен послать доверенное лицо для получения этой книжки.
Когда все откомандированные в моё распоряжение специалисты собрались в комитете, было названо несколько заводов, где имелось значительное количество неиспользованного металла. Решили рассортировать его, составить подробный перечень, определить состав, оценить качество и дать рекомендацию о возможных областях использования. Через две недели посланцы вернулись с заводов и привезли длинные ведомости с перечислением металла, лежащего там без движения из-за невозможности использования его по прямому назначению.
Я связался с начальником Главметаллосбыта товарищем В.Ф. Цыренем, которого знал уже давно по практике в Эссене на заводе Круппа. И вместе с ним и заместителем председателя Госплана А.П. Ковалёвым мы просмотрели ведомости с детальным описанием обнаруженного на заводах и лежащего без движения металла.
А через неделю мы представили А.И. Микояну опись свыше двенадцати тысяч тонн металла с рекомендациями, на какие нужды можно его использовать. Микоян был очень доволен нашей работой. Уже спустя много лет он вспоминал об этом и не раз говорил, как этот металл тогда смог удовлетворить многие насущные нужды.
А в тот раз, когда мы закончили своё сообщение, он спросил, а может быть, мы продолжим работу, посмотрим, что делается и на других заводах.
– Очень нужен металл. Очень, – повторял он.
Мы согласились, и этих же инженеров направили на другие заводы. Теперь у них уже появился известный опыт и умение вести переговоры на эту тему.
Через месяц мы представили для распределения ещё более тридцати двух тысяч тонн металла. А всего было спасено около сорока пяти тысяч тонн.
Из тридцати тысяч рублей, выделенных Микояном, нами было израсходовано менее двадцати пяти. На каждом заводе нашлись люди, которые хотели оказать содействие в проведении полезной работы. С их помощью и было все сделано.
Сколько же у нас ещё не использованных резервов и какие огромные возможности имеются для повышения производства и поднятия экономики, думал я, выслушивая многочисленные предложения, как лучше использовать металл! Все зависит от людей, их инициативы и от умения увидеть эту инициативу и вовремя её поддержать.
«Мелкие» дела большого значения
Каждый может понять важность и сложность проблем, возникающих при производстве сложной техники, – и в тяжёлой промышленности, в самолётостроении и других аналогичных производствах. Но многие ли имеют представление о трудностях, связанных с обычными, рутинными, как их иногда несправедливо называют, делами?
У некоторых людей существует представление, что если человек работает в тяжёлой промышленности, то он занимается солидным делом. А остальные производства уже менее существенны. Но это, конечно, далеко не так. Часто как раз небольшие, как будто бы не имеющие особого значения детали или второстепенные производства оказывают решающее влияние на ход важнейших событий.
Меня не покидают слова из английской народной песенки:
При чрезвычайных обстоятельствах значение «мелочей» выявляется с особой силой и отчётливостью.
Война и является той суровой, объективной проверкой, которая позволяет правильно оценить и государственную систему, и экономику, и военную технику, и действующие механизмы организации всех производств и систем управления, и отдельных людей. Война быстро выдвигает смелых, находчивых людей, умеющих быстро находить выход из сложных положений, принимать правильные решения.
И, разумеется, в военных условиях выявляются и закостенелые чиновники, привыкшие работать только по директивам, не способные мыслить самостоятельно.
В те годы мне часто приходилось встречаться и с той и с другой категорией людей – начальниками разного уровня. Смелые, блестящие руководители оставили яркий след в памяти, и до сих пор я вижу их, деятельных, энергичных, волевых организаторов.
Как-то в Комитет стандартов пришёл заместитель наркома рыбной промышленности М.Н. Николаев. Деловитый, серьёзный руководитель, он производил очень хорошее впечатление даже своей внешностью. Плотно сбитый, с открытым волевым лицом, он умел коротко и толково излагать суть вопросов, и вместе с ним легко было находить разумные решения.
– Вы что так долго у нас не появлялись? – спросил я его на этот раз.
– Только что из командировки, был на Дальнем Востоке. Ну и дела там творятся! Даже и не представлял себе, сколько потребуется сил для того, чтобы поставить на крепкую основу рыбное хозяйство.
К востоку от Урала у нас совсем не было промышленного производства бочек, И требовалось срочно организозать бочарное производство на Дальнем Востоке. Соль возили раньше туда за тысячи километров, чуть ли не от самой Волги, из озера Баскунчак. Неужели нигде в Сибири нет соли? Наверно, геологи могли бы найти её и на самом Дальнем Востоке. Но никто перед ними такой задачи не ставил. А теперь пришлось испытать немалые трудности: транспорт перегружен – и просить вагоны под бочки для сельди и под погрузку соли было как-то даже и неудобно. «Ну, наконец, – с радостью говорил мне Николаев, – все как будто бы устроилось». И тут же рассказал о другой истории. Он уже собрался лететь в Москву, как получил телеграмму из Иркутска. Там местный инспектор забраковал несколько вагонов селёдки, направляемых в Москву. Когда Николаев прилетел в Иркутск, бочки были уже не только выгружены, но и закопаны в вырытые канавы. Николаев решительно распорядился раскопать их, пригласил санинспектора и вскрыл при нем первый же бочонок. Конечно, сельдь была не первый сорт, но вполне съедобная. Санинспектор забраковал, видимо, потому, что привык к другой жизни: у него на столе, должно быть, всегда лежал байкальский омуль, и для него селёдка с ржавчиной на спинке представлялась уже чем-то страшным. А в Москве, да и не только в Москве, а везде, где людям нечего было есть, о такой селёдке могли только мечтать.
– Как же ты убедил санинспектора, что селёдка-то съедобная? – спросил я его, смеясь.
– Как? Очень просто. Вскрыл бочку, вынул первую рыбину и съел её на глазах инспектора. Чем я ещё мог доказать, что её есть можно! Одним словом, спас я эту селёдку. Погрузили бочки обратно в вагоны и отправили.
…Борьба за экономию пищевых продуктов и их использование для питания проводилась в то время с особой энергией и настойчивостью.
Помню, как летом 1943 года мне позвонил Анастас Иванович Микоян:
– На нефтеперерабатывающем заводе в Горьком из нефти получено пищевое масло. По заключению главного инженера завода, его можно использовать для смазки металлических форм при выпечке хлеба. Вы знаете, сколько в год мы для этих целей расходуем растительного масла? Двенадцать тысяч тонн. А ведь это масло мы могли бы передать населению для питания, если действительно полученным из нефти можно будет заменить растительное. Прошу вас, рассмотрите на комитете этот вопрос и примите необходимое решение. А главного инженера завода я направлю к вам. Он подробно изложит вам существо вопроса и передаст для опробования полученное ими масло.
В тот же день в комитет явился инженер из Горького. Он принёс с собой небольшую бутылку с бесцветной жидкостью, не имеющей запаха.
Я сделал небольшой глоток – жидкость напоминала чем-то глицерин. Собрали специалистов, заслушали сообщение инженера, обсудили результаты лабораторных исследований, которые он нам представил. Доставленное им масло попробовали специалисты-пищевики. Все единодушно пришли к заключению, что масло можно использовать для выпечки хлеба. И мы такое решение приняли. Прошло несколько недель, и вот перед уходом из квартиры на работу я услышал гневный голос жены:
– Кто это хлеб положил рядом с керосиновой лампой? В рот взять нельзя, так керосином и разит.
Я взял ломтик и попробовал мякиш хлеба – никакого вкуса и запаха керосина не уловил. Тогда я срезал корочку – от хлебной корки керосином пахло.
Неужели это наше масло? Тогда скандал!
Я немедленно отправился в комитет.
Только вошёл в кабинет, как секретарь Лидия Ивановна сообщила, что уже дважды звонил председатель Моссовета и просил немедленно ему позвонить.
Я набрал номер телефона и, когда сказал, кто звонит, услышал раздражённый голос Г.М. Попова, тогдашнего председателя Моссовета:
– Мы на вас в правительство жаловаться будем!
Вместо того чтобы бороться за качество продукции – вы что делаете? Мне сегодня со всех концов Москвы звонят – и так хлеба мало, а тут ещё керосином его стали смачивать. Кто это у вас санкционировал такое безобразие?
Я немедленно направил одного из работников комитета в Горький, чтобы разобраться на месте, что произошло с маслом, а сам стал звонить по телефону на завод.
И вот что выяснилось.
Наркомат путей сообщения, зная, что завод изготовляет смазочные масла и другие технические продукты, направлял туда цистерны именно для таких продуктов, а не для пищевого масла. А заводские работники по привычке не проверяли, что за цистерны поданы, и заливали в них масло.
Эта оплошность дорого нам стоила. Очень долго никто не хотел верить, что масло из нефти можно использовать для пищевых целей. Многим стало даже казаться, что масло отдаёт керосином, хотя в действительности этого и не было.
Вот что значили в те дни так называемые мелкие дела! В значении их я убедился и на другом примере.
Поручений, требующих решений комитета, становилось все больше, а размещать работников, прибывающих из Барнаула, было уже негде. Мы занимали в здании Наркомфина РСФСР всего один этаж. Надо было искать новое помещение. Управляющий делами Совнаркома Я.Е. Чадаев предложил посмотреть несколько небольших особняков. Нам приглянулся один, в Леонтьевском переулке. Когда-то там размещался Московский комитет партии, затем его занимали разные учреждения, летом же 1942 года в нем находился небольшой музей по противопожарной технике.
Этот дом передали нам. Срочно требовалось приспособить музейное помещение под учреждение: достать необходимую мебель, произвести ремонт и заодно исправить отопление, поскольку старый котёл, установленный в доме, с трудом позволял держать в комнатах температуру немногим выше десяти градусов.
На должность управляющего делами комитета был назначен в это время новый работник – Шапиро. Он быстро пришёлся ко двору: проявлял большую заботу о сотрудниках, стараясь оказать каждому посильную помощь, работал много, и его энергия и неутомимость создали ему авторитет. Все понимали, что если Шапиро в чем-то отказал, значит, действительно сделать нельзя. Помимо того что он принял на себя все заботы по хозяйству комитета, он ещё непрерывно рыскал по Москве в поисках таких продуктов питания, которые можно было достать без карточек. То появлялся с какими-то невероятно наперчёнными котлетами, неизвестно из чего изготовленными, выяснялось, что дают их без карточек на мясохладобойне, качество гарантировано, калорийность высокая и вкус довольно приличный. Прекрасно!
Когда стали выделять участки для индивидуальных огородов, общественные организации всячески поощряли посадки картофеля и овощей. Шапиро горячо принялся и за это дело. На выделенный сотрудникам большой участок земли под посадки он выехал вместе со всеми желающими, а желающих иметь свой картофель и овощи было, понятно, много. И худенькую фигуру управляющего делами можно было видеть везде. Он подбадривал приунывших, помогал тем, кому трудно было работать лопатой, одним словом, умел поднимать настроение людей. Там, где он появлялся, люди улыбались, забывая на время о своих горестях и несчастьях.
И это тоже был наш быт, быт военного времени, который так скрашивали люди, умеющие поднять дух. Эти люди умели находить выход из многих трудных положений, вселять уверенность, что тяжёлые времена рано или поздно останутся позади.
Случайные встречи и новые знакомства
Как и перед войной, все учреждения работали допоздна. Возвращаться с работы в два-три часа ночи было правилом. В Комитете стандартов был такой же режим работы, как и во всех других наркоматах и ведомствах. Более или менее регулярно мы ходили лишь в столовую, обычно между тремя и четырьмя часами дня. Там мы встречались с руководящими работниками других учреждений, бывало, что тут же договаривались по многим вопросам текущей работы, обменивались мнениями и информировали друг друга о том, что нам было известно о положении на фронтах.
В столовой же я встречал своих старых друзей, устанавливал новые знакомства и личные контакты. Здесь не раз виделся со старым своим другом писателем Александром Фадеевым, в одну из таких встреч он познакомил меня с писателями Александром Корнейчуком и Вандой Василевской, а также поэтом Василием Ивановичем Лебедевым-Кумачом.
Поделиться книгой: