С чего начиналось

Однажды во время обеда бывший воспитанник Московской горной академии Николай Шаронов представил меня Лидии Александровне Фотиевой. Лидия Александровна, активная участница революционного движения, долгое время проработала с В.И. Лениным и хранила в своей памяти много воспоминаний о встречах и работе с ним и Надеждой Константиновной Крупской. Шаронов в то время вместе с Фотиевой работал в МОПРе – Международной организации помощи борцам революции.

Лидия Александровна Фотиева как-то пригласила меня к столу, за которым пили чай старые большевики. Здесь я увидел старейших членов партии, с которыми был знаком ранее только по фамилиям, когда изучай историю революционного движения России и историю Коммунистической партии Советского Союза. Некоторые из них лично знали Ленина и работали с ним.

И теперь, когда за столом старых большевиков оказывалось свободное место, я неизменно подходил туда, садился и слушал. Эти тридцать-сорок минут были для меня не только уроками политграмоты, но и мощной духовной зарядкой, поднимавшей жизненный тонус и наполнявшей меня новой энергией.

Здесь я впервые встретился с Вильгельмом Пиком и Вальтером Ульбрихтом. Мне нередко приходилось им помогать в качестве переводчика, когда у кого-то возникала необходимость переговорить с ними. Здесь же я узнал Иоганна Копленига, видного деятеля австрийского и международного рабочего движения, председателя Коммунистической партии Австрии.

Здесь я познакомился и с нашим замечательным авиаконструктором – создателем самолётов Сергеем Владимировичем Илюшиным.

Мне часто приходится теперь летать на самолётах его конструкции, и я неизменно вспоминаю интересные беседы с ним в те годы.

Встречался я также с нашими известными дипломатами М.М. Литвиновым и Я. 3. Сурицем. Информируя о положении за границей, они рассказывали много интересного. Сурица я знал ещё по работе в Германии, где не раз виделся с ним, а с Литвиновым у меня тоже были встречи в тридцатые годы.

Все эти встречи со старыми революционерами – иногда мимолётные, всегда недолгие, в моей памяти оставили неизгладимый след. Они знали друг друга ещё до революции в совершенно других условиях жизни и деятельности. А какое доверие они питали друг к другу! Это доверие было основано на длительной совместной деятельности и закалено годами, проведёнными в царских тюрьмах и ссылках. Немало я услышал ярких историй, рассказанных без пафоса, просто, естественно, как говорят о самом обычном. Но меня эти истории волновали не меньше, чем спектакли и книги, пронизанные революционной романтикой. Ведь говорили не актёры, а живые участники героических событий.

В один из таких февральских дней 1942 года я оказался за одним столиком со стариком с густой белой бородой. Когда я подсел, он поздоровался со мной, и я узнал его по голосу.

– Чего это вы бороду отрастили? – спросил я.

– Не только я отрастил. Нас несколько теперь таких, бородатых, здесь.

– А я вас сначала совсем не узнал.

– Вот потому и отрастили бороды, чтобы нас не узнавали.

Спокойно, с ярославским говорком он рассказал, что группе старых большевиков предложили готовиться к работе в тылу врага.

– Что же, опыт у нас есть, – воскликнул бородач. – Работали в подполье в царское время. Умели и дело делать, и от ищеек уходить. Теперь задачи, наверно, будут посложнее, но ведь и мы уже не те, и у нас стало опыта побольше. Такого перца зададим фашистам, что чертям тошно будет. – И в глазах у него вспыхнули озорные искорки.

Подошли ещё двое, и тоже с бородами. Старики стали вспоминать былое. Ни у кого и тени уныния, рассказывали с шутками, смехом. Действительно, подумал я, неистребимый оптимизм – черта русского характера.

– Борода – великое дело, – смеясь, говорил один из них. —Она одного из наших в старое время от ссылки спасла. Помнишь, как он жандарма провёл? —и он назвал одного из революционеров. – При обыске жандарм обнаружил у него фотографию Карла Маркса и спросил его, кто это? «Мой дедушка», – ответил тот мгновенно. «Весьма почтённый старик, вот у кого надо бы тебе учиться, а не слушать разных смутьянов», – нравоучительно заметил жандарм, откладывая фотографию в сторону. «А я у него и учусь», – не удержался владелец фотографии.

Этот рассказ я слышал и раньше. Но вновь не мог не восхититься находчивостью и самообладанием старого революционера.

Вот она, наша старая партийная гвардия! Ничем её нельзя сломить или сбить с избранного пути. В огне борьбы закалялся её характер и вырабатывалась воля. «Сколько лет бородачу, который ведёт рассказ и ещё собирается воевать в тылу врага? – подумал я, – В партию он вступил в 1902 году, а теперь идёт сорок второй. Наверное, не меньше шестидесяти…»

Там, где изготовляются танки

Вначале 1943 года меня пригласили в Кремль, в Совет Народных Комиссаров на совещание. Я знал, что на этом совещании предстояло обсудить вопрос о качестве танков. Уже подбирались специальные технические комиссии для исследования причин дефектов, которые обнаружились в некоторых боевых машинах. Меня предупредили, что я буду назначен председателем одной из таких комиссий.

В большом зале было много народа, преимущественно военные. Среди них я заметил нескольких командующих армиями и других крупных военачальников.

Совещание уже началось, и, когда я входил в зал, один из генералов докладывал о том, что в некоторых машинах наблюдалась течь масла, в других были обнаружены неплотности в системе подачи топлива. Все сходились на том, что необходимо провести тщательное расследование замеченных недостатков и быстро принять необходимые меры к их устранению.

После совещания я вместе с В.М. Молотовым прошёл из зала заседания к нему в кабинет, где он ознакомил меня с составом комиссии, председателем которой я был назначен.

– Кроме вашей комиссии мы создали ещё две.

Председателем второй будет Малышев, а третьей – прокурор.

– Но ведь прокурору трудно будет разобраться в причинах брака, – высказал я свои опасения.

Молотов нахмурился и сказал:

– Специалисты помогут, а он человек острый.

В состав моей комиссии входило шестнадцать человек, в том числе академик Николай Тимофеевич Гудцов, которого я хорошо знал, остальные были мне незнакомы.

Один из них, Васильев – секретарь партийной организации Наркомата госконтроля, оказал мне впоследствии большую помощь своими дельными советами. Я попросил включить в состав комиссии высококвалифицированного инженера-механика Миттельмана. Я его знал давно по Комитету стандартов.

– Разберитесь в причинах появления дефектов и примите все необходимые меры к их устранению, – сказал Молотов. – Директор завода и секретарь обкома знают о вашем назначении и окажут необходимое содействие. О результатах информируйте меня.

На следующий день я выехал на Урал.

На моё счастье, военный приёмщик Зухар, занимавшийся на заводе, куда я прибыл, танковым производством, оказался моим знакомым, и он быстро ввёл меня в существо дела. Он сообщил, что дефекты встречаются и в броневых корпусах, и в ходовой части танка, но самым тяжёлым, нервирующим всех работников завода, являются совершенно ничем не объяснимые поломки зубьев шестерён в коробке передач.

– Как вы знаете, – сказал он, – эти шестерни изготовляются из хромоникельмолибденовой стали – «ха-эн-четыре». Это одна из лучших конструкционных марок стали. Испытания машины мы проводим следующим образом: после сборки узлов и завершения всех работ по монтажу каждая машина проходит ходовые испытания. Производится так называемый заводской пробег длиной в несколько десятков километров. Если в машине никаких дефектов не обнаруживается, то она предъявляется военной приёмке, где мы тоже проводим ходовые испытания и тоже проходим на танке несколько десятков километров. Танкодрома у нас пока ещё нет, и ходовые испытания проходят на дорогах – это вы потом увидите, – все дороги здесь танками изуродованы так, что на машинах по ним ездить совсем нельзя. А уж после этих испытаний, если танк выдерживает и их, она направляется в воинскую часть. Так вот, случается, что во время заводского пробега, а иногда на ходовых испытаниях у некоторых шестерён ломаются зубья, и мы находим в коробке передач один, а то и два сломанных зуба. В чем дело, мы пока ещё не можем понять. Да вот и сегодня такой же случай произошёл. Пойдёмте, посмотрите сами, это лучше, чем объяснять на пальцах.

Мы пошли в цех. На стеллаже стояла раскрытая коробка передач, а рядом, на листе бумаги, покоился вынутый из неё покрытый слоем масла зуб. К нам подошли один из контролёров отдела технического контроля и академик Гудцов.

– Чем вы сами объясняете поломку? – спросил я контролёра.

– Просто теряемся в догадках. Все проверили. Никаких, даже малейших отступлений от технологии не установили, а зубья летят.

Самое необъяснимое заключалось в том, что сами по себе поломки случались не часто. На заводе нормально сдавали двадцать-тридцать, а иногда и пятьдесят машин, и вдруг на пятьдесят первой – авария: машина останавливается – поломка зубьев.

– Может быть, при расчёте нагрузки на зуб принят слишком малый запас прочности? – спросил я.

– Проверяли, запас прочности достаточен.

– Так в чем же дело? Может быть, зацепление зубьев плохое или сборка недостаточно тщательно выполнена?

– Все, все проверяли. Сцепление исследовано на оптических приборах. Сборка шестерён проводится и проверяется с величайшей тщательностью.

– Ну, что же, давайте проверять все вместе все от начала до конца.

Распределив между членами комиссии обязанности, кому что следует проверять, сам я решил побывать в основных отделах заводоуправления и там познакомиться с работниками.

Я подумал, что надо было бы все-таки проверить, как считали нагрузку на зубья шестерён и какой запас прочности приняли.

– Где концентрируются расчётные материалы по выпускаемым заводом машинам? – спросил я одного из работников заводоуправления.

– Точно не знаю, но, по всей видимости, в отделе технического нормирования, – услышал я в ответ.

Я пригласил к себе начальника отдела, молодого человека, не лишённого, как я сразу мог убедиться, чувства юмора.

– Скажите, какими нормами занимается ваш отдел?

– Мы нормируем все, что поддаётся нормированию, а что не поддаётся, включаем в перечень ещё не решённых проблем.

– Ну, а точнее?

– Я вам серьёзно говорю: мы устанавливаем нормы на все. Вот на этих днях мне предложили, например, разработать нормы по расходу спирта бухгалтерией.

– А на что же расходуется бухгалтерией спирт?

– На мытьё чернильниц, – последовал лаконичный ответ.

– Ну это, конечно, шутка. Меня интересует другой вопрос.

– Шутка? – перебил меня собеседник. – Нет, совсем не шутка. – Я увидел, что он говорит серьёзно. – Знаете ли вы, к примеру, что спирт списывают на протирку телефонных трубок, видите ли, в целях предупреждения инфекционных заболеваний? Ну, а те материалы, которые вас интересуют, надо искать, конечно, у конструкторов.

Я направился в конструкторское бюро. Долго мы разговаривали там с главным конструктором завода, а также с конструктором, непосредственно занимавшимся загадочным узлом. Но ничего, что могло бы прояснить дело, я не смог установить.

Из конструкторского бюро я пошёл в заводскую лабораторию. В большой и хорошо оборудованной лаборатории встретил члена нашей комиссии Миттельмана.

– Ну как, что-нибудь прояснилось?

– Да нет. Здесь все в порядке. Было бы просто великолепно, если бы на всех наших заводах так идеально обрабатывались зубья шестерён. Посмотрите сами.

Действительно, придраться здесь было не к чему.

– А где Гудцов? – спросил я Миттельмана.

– Я видел его в металлографической лаборатории, он рассматривал шлифы, изготовленные из поломанных зубьев. Можем пройти к нему.

Академика Гудцова я застал за микроскопом, он рассматривал рабочую поверхность поломанного зуба.

– Цементационный слой идеален. Вы только взгляните.

Действительно, структура стали была безупречной.

– Нет, я не могу предъявить ни одной претензии к качеству самой стали, – сказал Гудцов.

– В чем же дело?

– Не знаю. Надо дальше искать.

Вечером позвонил Малышев. Он занимался исследованием дефектов машин на другом заводе.

– Обнаружили что-нибудь интересное?

– Нет.

На следующий день мы прошли по всей технологической цепочке производства шестерён. Знакомились с каждой производственной операцией. Ни одного признака, который давал бы основания подозревать, что где-то имеются отклонения, влияющие на качество.

На третий день нашего пребывания на заводе мы созвали совещание специалистов. Поставили перед ними вопрос: как они думают, что же все-таки вызывает поломки?

Но и совещание нам ничего не разъяснило. Причина брака оставалась тайной.

По пути с завода на квартиру приезжих, где мы остановились, меня догнал один из работников завода.

– Я хочу вам высказать свои соображения о причинах поломок зубьев, – сказал он мне. – На завод, несомненно, проник немецкий шпион и, может быть, даже не один. «Он» или даже «они» подбрасывают в коробку передач небольшие металлические предметы – винтик, гаечку, гвоздик или что-нибудь в этом роде. Эти предметы попадают между зубьями, что и ведёт к поломкам.

– Но ведь никто никаких посторонних предметов в этих коробках никогда не обнаруживал!

– А может быть, «тот», кто их туда клал и кладёт, успевает и убирать их. Кто этот шпион, где он работает и находится – разве это кому-нибудь известно? Советую вам присмотреться к людям.

– У вас, может быть, есть какие-то подозрения?

– Нет, если бы они были, поверьте мне, я уже принял бы необходимые меры. К сожалению, я тоже в неведении.

Тоже мне, советчик! Подозрение внушает, а ничего конкретного сказать не может. Да и вряд ли тут дело в каких-то мифических шпионах.

Я вновь обратился к самому видному в нашей комиссии специалисту – академику Гудцову.

– Какие вам объяснения приходят в голову, Николай Тимофеевич, в связи с этими загадочными поломками?

– Могу повторить, – твёрдо ответил он, – металл хороший, никаких дефектов ни на одном образце я не мог установить, а мною их просмотрено немало. Единственное, о чем я начинаю думать, так это о том, не чересчур ли много введено в технологический процесс промежуточных термических операций? И я все больше склоняюсь к тому, что поломки являются результатом «термической усталости» металла. Мне кажется, что следует пересмотреть все термические операции, введённые в технологический процесс, и сократить их число.

Мне стало как-то не по себе. Только этого недоставало! Мы внесём предложение об изменении технологии и окончательно все запутаем. Объяснение причины поломок «термической усталостью» металла уже само по себе содержит опасность: у заводских работников могут появиться сомнения в правильности технологического процесса, а это может расшатать всю технологию производства. Академик Гудцов – виднейший советский специалист, на заводе работает много его учеников, для них слово Гудцова является законом. Но, впрочем, и у него самого ещё нет твёрдого убеждения, что причиной всех бед является «термическая усталость».

– Прошу вас, Николай Тимофеевич, – сказал я ему, – пока никому не высказывать ваших соображений о «термической усталости». Вас могут неправильно понять, а ваш авторитет в данном случае может не помочь, а повредить делу. По заводу сразу же пронесётся слух: перемудрили с технологией, академик Гудцов сказал… И начнётся, буквально как лесной пожар, поток предложений, что и как следует изменять. Давайте мы сначала сами как следует разберёмся и, когда нам будет все предельно ясно, тогда и скажем обо всем. А то боюсь, что весь технологический процесс будет нарушен, если не сломан.

Тем временем слух о том, что на заводе работает чья-то вражеская рука, расползался все шире. За два дня нашего пребывания на заводе ко мне уже трое обращались по этому поводу и вели приблизительно такой разговор:

– Не в дефектах технологии надо искать разгадку того, почему ломаются зубья шестерён, а в людях, умышленно создающих условия для таких поломок.

– Кто же они, по вашему мнению, эти люди?

Но советчики по-прежнему только пожимали плечами и дальше рекомендации: «Надо присматриваться…» – не шли.

А может быть, и в самом деле – мелькала у меня самого тревожная мысль – есть на заводе враги? Я ведь здесь почти никого не знаю. Кто они, изготовляющие детали, производящие сборку и контроль? Чтобы разобраться, надо проверить все самому, проследить за всем лично. А вдруг я увижу то, что пропускается другими?

Прежде всего я решил осмотреть все коробки передач сам и клеймить их личным клеймом. Распорядился, чтобы ни одну коробку, если в ней будет установлен какой-то дефект, без меня не вскрывали.

Дня через три мне сообщили, что произошла поломка зубьев в коробке, заклеймённой моим собственным клеймом.

Иду в цех, коробка снята с машины и поставлена для осмотра, но не вскрыта. Снимаю пломбу, поднимаем крышку. На дне коробки лежит в масле сломанный зуб одной из шестерён. Больше ничего нет. Тщательно разбираем систему передач. Осматриваем каждую шестерню. Через слой масла просматриваем днище коробки. Осторожно сливаем масло. Даже пылинок посторонних в коробке нет.

Осматриваем зуб. Излом чистый, нет никаких признаков того, что здесь был какой-то дефект, который катастрофически развился при больших нагрузках.

– Давайте все-таки произведём полный химический и металлографический анализ поломанного зуба.

Направляем его в лабораторию. Наутро сенсация.

– Вы знаете, что оказалось? Сталь-то не хромоникельмолибденовая, не «ха-эн-четыре», а хромистая – «ше-ха-пятнадцать»!