Помоги проекту - поделись книгой:
— Да кто он такой, чтобы так относиться к своей смерти? Так может только полубог или сумасшедший… Делай, Лена, вывод сама. Повлияй на Зою, она так любит тебя…
Лена сама-то немного растерялась от такого поведения веселого Гриши, но тем не менее ответила:
— Мама, ведь они любят друг друга, пусть Гриша в чем-то сумасшедший, но Зоя считает, что он ей подходит…
Анна Петровна чуть не разрыдалась:
— И это говоришь ты, психопатолог!
Отец вышел от таких слов в другую комнату. Лена мягко ответила:
— Мама, успокойся… Во-первых, я, как психопатолог, могу тебе сказать, что вся эта психопатология как наука — чушь собачья. Я в нее не верю. Чтобы понять, кто нормален, а кто — нет, надо знать, кто мы, люди… И куда идем. Человек не знает о себе самого существенного, главного… Как же можно судить, кто нормален, а кто — нет, если речь идет о мировоззрении и тому подобном… А объективно: клинически Гриша совершенно здоров, и Иван Семеныч, наш семейный врач и друг отца, подтвердит это… Гриша просто с причудами, если говорить обывательски.
Анна Петровна вспыхнула:
— Это мы, твои родители, обыватели, выходит…
— Да никак нет… Просто Зоя не хочет и думать о каком-то идиотском разводе. Я с ней говорила об этом. Наш разговор бесполезен…
— Ты тоже довольно цинична, Лена, — зло сказала Анна Петровна. — Не веришь в психопатологию, а на ней зарабатываешь…
Лена защитилась:
— Я не верю в нее по большому счету… А на низшем, маленьком уровне она может приносить пользу. Вся современная наука стоит на этом. Общемировоззренческие выводы, которые делает современная наука, — чистый негативизм, своего рода материализм, просто бред, отрицающий очевидное: дух, Бога, автономность сознания, но на уровне житейской практики она приносит пользу, хотя и большой вред одновременно…
Анна Петровна махнула рукой:
— Больно ты умная. Я сама займусь Зоей.
Но это занятие не дало результата.
И Гриша, и Зоя успокоили мать и отца. Гриша даже уверял, что больше такие шутки не повторятся.
— Ты хоть Зою пожалей, — со слезами на глазах говорила Анна Петровна. — Ей не до шуток. Она у нас девочка серьезная и чуть-чуть не от мира сего…
— Ну и слава богу, — ответил Гриша, — что не от мира сего… Посмотрите, сей мир-то каков.
Между тем Гриша переживал серьезный моральный кризис. После реальной возможности умереть он принялся за богословие, чтобы яснее понять, что будет потом. Не чурался и философии.
То, что он узнал, поразило его. Он-то думал, что будет встреча с неведомым, преображение сознания, боги, другие миры, а оказалось, что после определенных мытарств душа впадает в сонное состояние и спит как в коконе, до конца времен, как говорится. А что потом — это уже, извините, говорить сложно… Конечно, бывают исключения, и душа сразу определяется: идет вверх или вниз. Но в подавляющем большинстве случаев просто спит. До поры до времени, конечно. Но время это огромно…
И тогда Гриша заскучал. Он-то надеялся… А впереди, значит, смертный сон, покой мертвых, скука. Гриша, надо сказать, вообще не любил спать. Человек он был не в меру активный. Даже среди ночи вставал и что-то писал — свои песни… Само понятие сна навевало на него скуку. А скуку он терпеть не мог. «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки», — писал великий поэт. А тут умрешь — и опять скука, монотонный сон без сновидений, покой умерших. Эх, Гриша, Гриша, а он-то мечтал о неведомом.
Собственно говоря, обо всем этом раскладе Гриша, конечно, знал и раньше — настолько это было известно и элементарно, — но как-то не обращал на это внимания, ибо сама смерть, представление о ней уводили его воображение в неведомое.
А сейчас он обратил внимание. Более того, такая картина реально захватила его душу. «Эх, Гриша, — бормотал он про себя, — что же остается?.. „Сыпь, гармоника! Скука… Скука… Гармонист пальцы льет волной…“ Запить, что ли? По-есенински! Где ты, неведомое?»
И Гриша запил.
— Я в смерти разочаровался, ребята, — говорил соседям по пившей стойке, — нет в ней ничего неведомого.
— Это на первый взгляд, — ответил однажды один сосед, а другой сбежал.
Однако Гриша стоял на своем.
Но запой продолжался недолго. Зоя и Лена образумили бедолагу. Помог и Валерий, муж Лены, который и сам был склонен к созерцанию, но в умеренных дозах.
— Нет тайны нигде, нет, — говорил Гриша. — А я без тайны жить не могу.
— Но пить-то зачем? — убеждала его Лена. — К тайне, тем более высшей, надо относиться серьёзно и в трезвом виде, только тогда можно увидеть ее черный непроницаемый свет.
Гриша обмяк и прекратил запой.
…Потянулись дни, которые вполне можно было назвать «переходными к новому осмыслению». И это новое осмысление стали внушать Грише Лена и ее муженек Валерий.
— Гриша, если ты так разочаровался в смерти, то глянь на жизнь, — поучал его Валерий. — Я хоть и финансист по профессии, но философию, конечно, люблю в тысячу раз больше. На мой взгляд, неведомого, а тем более таинственного в жизни гораздо больше, чем в смерти… Я с тобой согласен: от смерти одна скука. Ну жил, пожил человек, потом переселился в другом виде в другой мир… Ну и что тут такого? Эка невидаль! А ты вглядись в жизнь. Ты её всё время прожигал, стремительно жил, а ты оглянись… В любой поганой дворовой кошке полно этого неведомого, они ведь видят куда больше нашего.
Гриша вникал. Но последний удар нанесла Лена.
Стояло жаркое лето. А бизнес у Николай Палыча еще с зимы пошел в гору. Лена и Зоя взялись за руки, усадили Гришеньку, уже не похмельного, в кресло, в домашней обстановке, конечно, и Лена объявила:
— Надо посетить в чем-то загадочные места. Лучше острова Капри не найдешь… Ты ведь и сам, Гриша, как-то обмолвился об этом острове позитивно. У отца появились лишние деньги — последнее вложение себя оправдало… Поедем на Капри все вчетвером: ты, я, Зоя и Валерка. Лето, отпуска, жара, а главное — остров Капри. Знаешь, если взглянуть на него не как туристы, а поглубже — душа твоя вздрогнет. Поедем?
Гриша нехотя согласился.
Удалось быстро оформить визы, и наконец все четверо в самолете Москва — Рим. После взлета стало тихо и по-своему спокойно. У одной Зои только прошла в голове мысль: «А если…»
Лена, которая сидела рядом, мгновенно взглянув Зое в глаза, почувствовала ее мысль и тут же быстро и нежно шепнула ей: «Нет».
Потом вынула из портфеля относительно небольшую книгу, в которую как-то вместилась «Божественная комедия» Данте на русском (в блестящем переводе), и сказала: «Читай, пока летим». И открыла страницу, с которой начинался «Рай». Сама Лена больше всего любила именно эту часть.
Зоя улыбнулась и стала читать. Иногда поглядывала в небо, но как бы оно ни было высоко, это было всего лишь физическое небо, и оно закрывало рай.
«Пока туда можно проникнуть только умом», — подумалось Зое, и так, с улыбкой и умом в раю, она долетела до Рима.
Мужчины же были на редкость спокойны и даже равнодушны в полете, как будто не летели, а ехали, лёжа в телеге с лошадкой, по проселочным дорогам в XIX веке.
…И вот наши путешественники на палубе современного парома, приближающегося к Капри. Они вышли на палубу, когда остров был ясно, отчетливо виден, весь в сиянии голубого неба.
— Я поражена, — сказала Лена. — Такое впечатление, что это храм, воздвигнутый из недр земли, храм самой земли, со всей ее мощью и красотой. А этот синий океан — обрамление храма.
Время вдруг потекло стремительно: они оказались в центре города Капри, в одной из гостиниц, в которой сочетались намеки на античность и декаданс начала XX века.
Они разместились рядом, в двух семейных номерах; на отдых ушло время, потом поужинали в ресторане рядом с отелем и, побродив по центру, зашли в огромную католическую церковь. Вернулись усталые и легли спать.
Капри открылся им уже на следующий день. Валерий нашёл недалеко от центральной площади такси, открытое, так что можно было наблюдать все: и небо, и землю. Такси тихо, уверенно проезжало по узким улицам Капри, поднимаясь вверх, к вершинам, мимо бушующих почти тропическим цветением растений, деревьев, лимонных рощ, неописуемых по красоте садов. Наконец решили остановиться. Вышли из такси и немного спустились вниз, где пред ними предстала картина, при виде которой у Лены дрогнуло сердце.
Они стояли на площадке в некоем центре, ибо с одной стороны их окружали грандиозные, молчаливые в своем великолепии горы, а с другой — как будто вечно зеленеющие сады и леса, а под ними — бесконечный простор моря, моря тихого, негрозного, наслаждающегося своей красотой.
— Вот здесь центр Капри, его эстетический центр, — сказал Валерий, — а мы просто зрители, попавшие в земной рай.
— Не надо расслабляться, — возразил Григорий. — Посмотри на эти горы и скалы. В них явно чувствуется что-то неведомое, даже тайно-грозное, но не враждебное людям. Они — как застывший, воплощённый в камне гром с неба. Всё это по мне. Особенно вон та скала, в самом море, недалеко от острова. Вон там…
— Ну, начинается философское осмысление Капри, — вздохнула Зоя.
— А как же? — ответил Григорий. — Во всём есть смысл, черт возьми, даже в человеческой жизни.
— Лучше немного помолчать, созерцая эту красоту, — продолжала Зоя. — Она войдет в сердце и никогда не забудется.
— Мы с Леной, — подтвердил эту мысль Валерий, — наездились по всему миру, от Крыма до Пиренеев, от Англии до Африки, но подобной красоты нигде не видели. Именно красоты — не скажу неземной, но где-то на грани… Все самое прекрасное, что могла создать наша планета, она выразила этим островом…
— Но главное тут — сочетание красоты и таинственной мощи этих гор и скал, — закончила Лена. — В древние времена такие горы двигались как живые. Они и сейчас живые, но молчат.
…Вернулись в отель пешком. Шли долго, спускаясь вниз, мимо садов и ресторанчиков с видом на море. Спустились, уже впитав в себя дух Капри.
Дня через три они попали, спустившись ближе к морю, в ресторан при отеле «Луна», расположенном довольно одиноко, но в красивейшем месте, окруженном фантастическими растениями, да и близость моря и гор завершала тишину и уют вокруг. Расселись за столиком, заказали каприйское вино, которое отличалось от всех иных белых вин своими ароматом и удивительным вкусом.
Дух Капри сильно подействовал и на Гришу. Он как-то примирился с жизнью.
— На Капри присутствует весь букет жизни, в нем и неведомое, что для меня очень важно. Я без тайны жить не могу, — хохотнул он.
— Значит, ты не будешь больше так шутить и пугать своими шуточками Зою? — спросила Лена, посмеиваясь.
— Я люблю жизнь, но мне всегда в ней чего-то не хватало, — задумчиво ответил Гриша. — В самой жизни как в явлении.
— Ишь ты, — улыбнулась Лена. — Ну признайся все-таки, что твои фокусы были чистейшей клоунадой. Ты цирк перенес в жизнь.
— Молчу, молчу. Сам не знаю, как это у меня получилось.
Каприйское вино будировало мирное настроение, которое царило на Капри.
— А как же Тиберий? — спросила Зоя. — Что он тут творил и как наслаждался? Надо бы посетить прошлое…
— Кроме Тиберия, здесь жил Калигула, которого Тиберий в конце своей жизни отправил сюда, — произнес Валерий.
— Это уже история Рима, а не Капри. К Капри безумие не относится, — возразила Зоя.
— Естественно, — продолжил Валерий. — Но Калигула, когда жил на Капри, был юн и вовсе не безумен. Кажется, это был просто нежный и впечатлительный юноша. Возможно, правда, уже тогда в нем таилось убеждение, что он — бог. Но в чудовище он обернулся только тогда, когда возвратился на материк и пришел к власти…
— Калигула разговаривал со статуями, но это не было безумием; в то время статуи использовались как средство, опора для магических операций, — заметила Лена. — Так делалось в те времена. Но вот с конем — действительно, темна вода… Античный мир настолько отличался от нашего. — И она махнула рукой в знак того, что тогда и сумасшествие было другое…
Отдых у «Луны» закончился веселым лепетом, означавшим, что у всех было легко на душе…
…Остальные дни проходили в сплошных удовольствиях, без всяких рефлексий. Они считали, что философскую суть Капри они уже определили. А удовольствия — рестораны, ужины, беззаботное веселье, а главное — неизменная, почти нереальная красота этого острова — всегда были с ними. Ужины были особенно трогательны: застолья, знакомства и все то же каприйское вино.
На одном таком ужине, за столом, весьма интернациональным по составу, дошли до того, что поднимали тост за Юпитера, Афродиту, Горького и за кого-то ещё, совсем непонятного. В другом местечке море плескалось у самого ресторанного столика, и шампанское пили, омывая ноги в морской пене…
И вот пришла пора возвращаться…
— Пусть время изменит весь мир, но Капри пусть останется Капри, — воскликнул на прощание Валерий. И с этим все согласились.
— До следующей встречи, Капри, — сказала Зоя, помахав острову платочком, когда они были уже на пароме.
Захар Прилепин
Зима
— А если я попробую выйти к морю напрямую? — спрашивал он сам себя вслух.
Они приплыли вчера вечером на пароме из Неаполя; был сильный ветер, и ее укачало.
Последние пятнадцать минут она сидела, закусив губу и глядя в одну точку. От причала ехали куда-то вверх на автобусе, потом шли пешком.
Она держалась за его руку и даже не смотрела по сторонам — на все эти скалы, всех этих чаек, на спокойные и тихие огни, выглядевшие так, словно кто-то нещедро посолил крупной солью влажную тьму.
Пока он общался на ресепшен с хозяйкой гостиницы — полной, улыбчивой женщиной, она ждала на улице, сиротливо присев прямо на ступеньку и прижавшись головой к железным перилам.
…Бледная и отстраненная, едва добралась до кровати.
Ее уставшее, будто обращенное в себя лицо, маленькие, красиво и точно прорисованные, а сейчас потерявшие цвет губы, и маленькие зубки, всегда очень белые, и маленький язык во рту — этот язык, который… впрочем, ладно, ладно — и так понятно, как невыносимо он любил все это, держа в руках ее голову, дыша светлыми, влажными волосами и находя то, что видел, совершенным: ноздри, маленькие, как у куклы, мочки ушей, прохладные и тоже до смешного маленькие, линию лба, родинку на виске, сам висок, шею…
Она сразу легла спать и спала беззвучно и крепко.
Он же засыпал трудно, вслушиваясь в шум близкого моря, — а еще ночью пошла гроза, и это было так прекрасно: лежать в комнате, когда там, над огромной водой, бьют молнии.
Проснулся засветло, несколько раз едва-едва прикоснулся указательным и средним пальцем к ее плечу: она спала спиной к нему, кажется, ни разу так и не шелохнувшись за ночь.
Стянул со своей груди покрывало так бережно, будто собирался себя своровать.
В комнате надел только брюки. Майку, свитер, и куртку, и шарф взял с собой, и все это натягивал и накручивал на себя уже в коридоре — чтобы не разбудить ее. Опасаться того, что кто-то посторонний вдруг увидит полуголого мужчину, не стоило — в гостинице они жили одни.
… Да и пять утра — кто еще выйдет гулять в пять утра?..
В ботинках с незавязанными шнурками он поспешил на улицу, словно бы валяя дурака и даже чуть-чуть кокетничая — вот я какой, иду, будто бродяга, и шнурки за мной волочатся, и назаправленная майка торчит, и ремень болтается, и морда наглая, неумытая, влюбленная.
Воздух был сырой, влажный, все кричали и кричали чайки, во дворике покачивала на ветру красивой прической пальма, дождь возвращался обратно в море — откуда пришел.
Все отели и кафе — а он немедленно увидел вокруг множество крыш и веранд — были закрыты: зима.
Он влез на ближайший парапет и, глубоко вдыхая, стоял там. Сырой ветер гладил щеку.
Так прекрасно, так удивительно — никого нет, ни души, ни тела… цепочки и маленькие почтовые замочки раскачиваются на дверях и калитках, а кое-где входы в зимние отели закрыты досками крест-накрест — ну, смешно же!
Недолго думая перепрыгнул через маленький забор ближайшего отеля.
«Какой я молодой и ловкий», — подумал, словно бы наблюдая себя со стороны.
Старался ступать аккуратно — всюду была плитка, разноцветная и скользкая.
«А то подскользнешься и полетишь вверх ногами, вот будет смеху, когда тебя найдут тут мертвого, с разбитой башкой…»
Поделиться книгой: