Помоги проекту - поделись книгой:
— Я понимаю. У духов всегда вечность, вам не до календарей. Хорошо. А сколько всего сменилось служанок после того, как господа приняли такое состояние — стали духами?
— Мне сообщили, что я не то восьмая, не то десятая. Впрочем, разве это важно?
— Совсем не важно, — согласился я.
— Ну вот.
Чилита повернулась к великим людям. Хлопнула в ладоши.
— Внимание, господа! Мы отправляемся спать. Вы уже выбрали себе пару на эту ночь? Синьор Горки? Синьор Нитцше? Синьоры? Если вы выбрали, возьмите друг друга под руки и подойдите попрощаться с нашим гостем. Он отлично развлекал нас сегодня.
— Учтивые и вдруг ставшие элегантными, как дорогие музыкальные инструменты, Нитцше и Горки, имея каждый на сгибе локтя руки любимых дам, подошли и поклонились слегка. Ну, наклонили головы в мою сторону.
Я встал и сделал то же самое.
— Начинаем движение, господа! — воскликнула Чилита и прошла мимо меня, прошипев: — Вам туда нельзя, и не вздумайте. Живым вход воспрещен!
— Я вас еще увижу?
— Я приду к вам ночью в гостиницу, я же сказала.
Процессия удалилась и втянулась в большие двери в центре зала, давно уже возбуждавшие мое любопытство.
Чилита закрыла двери передо мной, победоносно улыбнувшись.
— Живым вход воспрещен! — еще раз прошипела она.
Только в этот момент я заметил, что служанка очень высока ростом. Где-то около двух метров.
Я еще некоторое время послонялся по залу. Допил вино в графине. Постоял у книжных шкафов. Большая часть книг темнела дорогими переплетами. Однако я обнаружил там и несколько моих собственных книг во французском переводе. Я подумал, что духи ведь читают на всех языках одинаково хорошо. Признаюсь, мне было приятно обнаружить мои книги у столь великих и прославленных людей.
Через некоторое время я выскользнул из дома в темноту. Уже в саду оглянулся. Свечи догорели, но, видимо, еще теплился камин, потому присутствовало красное пятно в силуэте темного дома. В мою гостиницу я добрался не скоро, так как пару раз заблудился по пути. По дороге о мое лицо разбивались ночные бабочки.
Приходила ли, как обещала, ко мне прекрасная служанка Чилита?
Приходила. Но я умолчу о состоявшемся между нами сражении.
Юрий Мамлеев
Странная история
Небо в этот день было неприятным, точно это было не небо, а существо. Хмурилось, негодовало. Но Москва жила своей жизнью, подтверждая поговорку: «каждому — свое».
Гриша Смётов не был человеком, покалеченным судьбой; скорее он мог судьбу покалечить, чем она его.
В этот хмурый день, под покровом неба, сменившего свою сущность, Гриша Смётов, проснувшись, провозгласил свою, найденную им, сверхидею. Сверхидея оказалась настолько дикой, что его жена, Зоя, чуть не свалилась с постели, услышав такое. Жили они вместе много лет, хотя были молоды: ей — двадцать шесть лет, а ему уже двадцать семь, но на идею это не влияло.
Короче говоря, Гриша провозгласил, что лучшим праздником его жизни будет день и час его смерти. Не потому, что он не любит жить, а потому, что любит неведомое. Любит крепко, всей душой, и никогда с этим не расстанется.
— А более неведомого, чем смерть, ничего в мире не существует, — сказал он, поднимая жену с пола, на который она всё-таки полусвалилась. — Потому в этот день, который, я думаю, легко будет предугадать, будем плясать, петь, орать, пить шампанское, соберем друзей. И я от радости найду в себе силы плясать… Хоть полумёртвым, хоть трупом, но плясать буду!..
И он приблизил свое лицо к испуганным глазам Зои.
— Ты ведь знаешь, Зоя, что всегда меня тянуло к неведомому. Тянуло, но без толку. Я даже в тебе, в твоей душе, — Гриша опять пристально глянул ей в глаза, — искал неведомое, но не находил. Это было ужасно.
— Ты искал в моей душе неведомое?! — пробормотала Зоя. — Почему же ты мне об этом не говорил?
— Не о чем было говорить. Я медленно шел к цели, наконец осознал — и вот открылся тебе и другим откроюсь… Готовь мне не гроб, а два ящика с шампанским.
Зоя выпучила глаза.
— Думаешь, рано? Не перечь тайне. Все под Богом…
Вообще-то Зоя знала, что ее Гриша в какой-то степени шутник, но только в некоторой степени. Все абсурдные шутки его были всерьез, даже самые пустяковые кончались иной раз драматически, к тому же в том, как он произнес сверхидею, было что-то бесповоротное и железное.
— Заранее заготовим два ящика шампанского, — миролюбиво закончил Гриша.
— Где деньги взять? — вскипятилась Зоя и сразу из трансцендентного состояния впала в тоскливо-обычное.
— Найдем. Возьмем кредит.
— Да к тому времени шампанское испортится.
— А ты знаешь когда? На худой конец будем заменять ящики с течением времени… Я не в курсе, как долго это хранится… Но чтоб ящики были всегда под рукой; неведомое может наскочить разом, галопом, пописать в туалет не успеешь, здесь каждая минута на вес золота! — истерично закончил Гриша. — Мне надо радостью упиться, сплясать, а времени, может быть, кот наплакал…
Зоя поверила.
— А как же быть? — спросила она.
— Предчувствием надо обладать, предчувствием! — разозлился Гриша. — Говорят, курица — и та предчувствует, когда ее зарежут, а мы ведь высшие существа, не какие-нибудь там циклопы…
Зоя вздохнула.
— Ну ладно, я пойду завтрак приготовлю, — сказала она.
— С удовольствием, — буркнул Гриша.
…Молодая пара располагалась в однокомнатной квартире, правда, в довольно просторной и в самом центре Москвы. Сам Гриша значился как бард среднеуспешный, но в действительности он по лености и склонности к анархии особенно и не стремился вперед.
Подруга же его Зоя где-то вечно училась, благо отец ее, Николай Палыч Гринин, промышлял в мелком и даже среднем бизнесе, но не всегда удачно. Душевно он был склонен к уголовщине, но сдерживал себя, а когда падал, внутренне ссылался на цинизм века.
Кроме Зои, он породил еще одно существо, старшую дочку Лену, с большими, точно открытыми для мира глазами и непростым умом. По жизни она была психопатолог, но не брезговала и психологией, работая время от времени на фирме. Ее муж, Валерий, подрабатывал консультантом в финансовой сфере. Внешне это была спокойная семья, даже сыночек их малюсенький, Алеша, был мальчик тихий. Но, как известно, «покой нам только снится». Лене же периодически тупо и настойчиво снились одни кошмары, да такие, что она, психопатолог, только разводила руками после сна и не могла понять, что к чему. Особенно смущал ее почти неслышный таинственный хохот, который раздавался в ее душе, когда она видела свои кошмары. Сестру свою младшую, Зою, она любила почти до потери сознания, что тоже не способствовало покою. А так вроде бы все были полусчастливы.
Надо сказать, и семья, и друзья Гриши знали, что он в какой-то мере шутник, хотя шутки и причуды его были порой до умопомрачения дикие. Так, например, Гриша крайне негодовал, когда его принимали за хорошего человека. Однажды он даже набросился чуть не с кулаками на одного своего знакомого, когда тот поднял в одной компании за доброту, талант и чистоту души Гришиной. Еле отбили его. Терпеть не мог Гриша любой похвалы в свой адрес. Одной только Зое да родственникам позволялось. Остальные могли получить по физиономии и потому опасались дифирамбить Гришу. Как бы чего не вышло. Ругать — пожалуйста, за милую душу, а хвалить — ни-ни…
Другой, к примеру, причудой Гриши стали его отношения с собственным котом. Гриша ему стихи читал, и кот, которого он называл Ученым, бывало, слушал чтения как вкопанный, сидя на столе. Чаще всего Гриша читал ему один стих Евгения Головина.
Несколько раз при произнесении:
кот так мяукал, что Гриша потом неоднократно подчеркивал: дескать, кот, а риск посмертного существования понимает.
Поэтому громогласно провозглашенное Гришей новое отношение к смерти как к веселию, да еще с шампанским, понималось большинством не то как шутка, не то как очередная причуда с целью приукрасить немного земное существование.
— Ангелы божии, видя тебя, только покачивают головой от смущения, Гриша, — задумчиво смеялась Лена.
Ее задумчивый смех до слез трогал ее сестру, Зою.
— А ты моя Дюймовочка, мое сердце, у нас с тобой родственные души…
— Ты мое васильковое слово, я навеки люблю тебя, — отвечала ей Лена.
Вот такие у этих двух сестер были отношения. И слова великого поэта, как всегда, попали в точку.
Зоя была такая хорошенькая, нежная душой и в то же время отключенная от мира сего, но парадоксально любящая его, что Гриша долго не мог простить себе, что он так напугал Зою своим взрывом о неведомом и веселии в смерти.
Впрочем, Зоя в силу своей отключенности и доброты все приняла, как будто сквозь гримасы этого мира видела рай. Она приготовила завтрак, и жизнь вошла в колею. Потекли дни и ночи. Но Гриша не дремал. Он быстро сформулировал своё новое мировоззрение, сочинил три песни о веселии в смерти, о том, что надо жить, не боясь ее, и лихо исполнял их перед аудиторией, которая слушала его, разинувши рот от удивления.
Песни имели успех, немножко глуповатый, правда, но Гриша уверенно набирал сторонников своего «учения». Желающих не бояться смерти оказалось многовато, и Гриша даже отбирал. В своем рвении он, однако, упрощал «учение» и избегал говорить о неведомом после смерти, чтобы не напугать людей, а больше упирал на веселие. Среди своих адептов он выделил двоих: Диму Куницына и Антона Смиряева, молодых, блуждающих умом людей приблизительно его возраста.
А дальше все пошло своим чередом. Поиск неведомого не мешал петь песни и создавать их, пить винцо и заботиться о нежной, но не совсем понятной ему Зое. Гриша, например, не понимал, почему сестры Зоя и Лена именно так, глубинно и даже мистически привязаны друг к другу.
Но поскольку сам Гриша был адептом неведомого, то он соглашался, что и такое бывает на свете.
— Мало ли чего на свете есть, — бормотал он про себя на их счет. — Бывает ведь такое, что волосы встанут дыбом, а тут любовь духовнородственная… Переживу! — успокаивал он себя.
А дни текли и текли, нередко с сумасшедшинкой, иногда спокойно и даже чинно. Гриша не забывал воспитывать своих почитателей в неведомом духе. Особо успешными были упомянутые Дима и Антон, которые относились к такому воспитанию как к новому игривому пониманию набившей оскомину действительности.
Родители же Зои и Лены, Николай Палыч и Анна Петровна, до которых доходили отдаленные полуслухи о жизни Гриши и Зои, только мудро покачивали головой.
— Терпеть надо, Коля, — наставительно говорила Анна Петровна мужу. — Эпоха грядет ненормальная. Главное, Гриша и Зоя любят друг друга, хоть и разные люди… А причуды… — Анна Петровна махнула рукой. — Сама природа сейчас чудит и пыль в глаза пускает…
Прошел почти год, и вдруг хорошей жизни пришел внезапный конец.
Гриша заболел: день-два — стало еще хуже… Обнаружилось кровотечение внутри, в брюшной полости, нависла тень смерти. Нужна была срочная операция, и его увезли на «скорой помощи», но, по иронии судьбы, попал Гриша в весьма паршивенькую, захудалую больницу где-то на окраине Москвы. Зоя бы забрала его в лучшую, где работал родственник, но времени не стало: оно сжалось до минимума. Или — или… Врач сказал, что ситуация серьезная, на грани…
Гриша, впрочем, отнесся к своему положению если не с удовольствием, то, по крайней мере, совершенно спокойно и сохранял хорошее настроение. Успел обзвонить ученичков своих, что, дескать, умирает…
Но, несмотря на захудалость больницы и на тот факт, что хирург (по мнению Гриши, однако) был слегка выпивши, операция прошла блестяще, и жизнь или смерть Гриши перенеслись в реанимационный отдел.
На следующий день больной оказался в тяжелом состоянии. И вдруг нате: дверь реанимационной распахнулась, и на пороге возникли двое боевиков неведомого: Антон и Дима, раскрасневшиеся и веселые.
В руках у них находился пакет с шампанским, букет цветов, по красивости своей годившийся скорее к свадьбе, чем к похоронам, и коробка шоколадных конфет.
Медсестра, увидевшая это, обомлела и села на стул, застыв от увиденного.
Антон и Дима тем не менее распорядились, нашли табурет, разложили конфеты, шампанское, восточные сладости, откуда-то появились стаканы.
Антон торопил:
— Скорей, скорей, Дима, а то он помрет…
Дима суетился, руки дрожали, как будто он сам был сильно выпивши, и никак не мог открыть бутылку шампанского. Гриша между тем спал.
— Помрет, помрет… — бормотал Антон. — Веселия, веселия! Нальем и разбудим самого!!! — многозначительно добавил он и поднял большой палец вверх при слове «самого».
«Сам» же не подавал виду. И когда в стаканы уже лилось шампанское, медсестра, сидевшая на стуле, дико закричала, точно бульканье шампанского вывело ее из оцепенения.
…Врач на тот момент куда-то исчез, но сбежался персонал, человека три.
Старшая медсестра, толстая дама, вошла первая. Взглянув на двоих этих парней — патологически весёлых почему-то, — она решила, что видит сумасшедших, и завизжала. Санитары, вошедшие за ней, оказались людьми рассудительными и конкретными. Медсестра продолжала визжать, а санитары ее успокаивали:
— Да не сумасшедшие они, ну просто ребята с улицы выпить зашли… Бывает…
В реанимационной был спокоен только один человек — Гриша: он спал и грезил во сне. Других больных не было…
Скандал получался сногсшибательный. Хотели вызвать милицию или даже прессу, но не вышло. Только одинокая больная старушка, случайно заглянувшая в реанимацию, сказала:
— Ребят не бейте. Они пошалили, и все. Дайте покой больным.
И в этот момент Гриша открыл глаза и все понял… Слабым, но несколько повелительным движением руки он дал знак. Антон, хорошо зная Гришу, расшифровал этот знак таким образом: Гриша доволен наличием шампанского, но оскорблен тем, что не помер. Потом «сам» закрыл один глаз.
Санитары сыграли, однако, явно умиротворяющую роль. Милицию не вызвали. Под истерично-нелепые крики медсестер санитары вывели Антона и Диму из реанимационной и дальше в убогую проходную.
— Вы люди живые, яркие, что вам там делать, у полумертвых, — бормотал один из санитаров. — Мы, между прочим, тоже люди живые…
Антон понял намек, и где-то в углу эти последователи Гриши распили шампанское с санитарами.
Но скандал и слух о диком посещении больного Гриши Сметова разразился и пошел гулять по свету. Сам Гриша был в восторге, и параллельно прекрасно и быстро шло его выздоровление. Врачи бдительно о нем заботились, особенно якобы выпивший перед операцией врач. Зоя и Лена не отходили от больного, раздражая Гришу своей нежностью и заботой.
Но скандал имел последствия, в основном душевные. Сам главврач испуганно поглядывал на Гришу и один раз, интимно наклонившись к нему, шепнул в ухо:
— Что же вы, молодой человек, Бога не боитесь…
Но у родителей Зои скандал вызвал ужас.
— Мое терпение кончилось, — сказал Николай Палыч. — Я тружусь как слон, а моя дочь вышла замуж за идиота.
— Сколько лет я преподаю в вузе, среди молодежи, но подобного кошмара никогда не видывала, — заявила спокойная обычно Анна Петровна.
Хотели всерьез убедить Зою развестись с ним. К этому плану пытались подсоединить Лену, как будто более вразумительную дочку. Николай Палыч сказал ей с весьма твёрдым убеждением:
— Лена, если человек с таким цинизмом относится к собственной смерти, то что можно ожидать от такого человека?
А Анна Петровна добавила:
Поделиться книгой: