Крылья ветров (сборник)

Может быть, тогда всё будет хорошо.

Машина остановилась. Зонненлихт перегнулся через кресло и взял с заднего сиденья высокий узкий пакет.

– Хотите коньяку? – предложил он.

В голове у Насти пролетела всклокоченная стая мыслей: дома вроде бы порядок (был вчера, а сегодня она опаздывала в институт и устроила привычный кавардак), в холодильнике мышь повесилась, и вообще – у неё дома Зонненлихт, и она будет с ним пить коньяк! Сказали бы ей об этом вчера – куда бы она предложила пойти сказавшему? А ещё ей придётся остаться одной в пустой тёмной квартире, и даже если она включит свет, то страх не уйдёт – если только не принять предложение.

– В медицинских целях?

– Сугубо, – кивнул Зонненлихт.

Первым делом Настя включила свет в комнате и на кухне. Мысли путались и перебивали дорогу друг другу. Зонненлихт разулся, нанизал на крючок петельку пальто и прошёл вслед за Настей в единственную комнату.

– Скромно, – заметил он. – Впрочем, скромность украшает.

– Присаживайтесь, я сейчас стаканы принесу, – Настя носилась по комнате, сгребая вещи в шкаф и создавая видимость порядка. Зонненлихт сел в кресло у стола, поддел указательным пальцем обложку одной из тетрадей и заглянул внутрь. Настя покосилась в его сторону: социология. В эту тетрадь с цветком на обложке она конспектировала социальные проблемы распределительных отношений.

– Не волнуйтесь за экзамен, – сказал Зонненлихт, когда Настя принесла с кухни рюмки и села на стул напротив. В марках коньяка она не разбиралась, но такие, как её гость, дешёвку не пьют. – Мальчик, конечно, будет куражиться, но в итоге поставит всё так, как надо. Помните об этом и ничего не бойтесь.

– Я не знаю, как ему в глаза смотреть, – проговорила Настя, разглядывая красно-коричневую жидкость в рюмке. Зонненлихт хмыкнул.

– Можно подумать, это вы снимали с него штаны. Ваше здоровье, кстати.

Звякнул хрусталь. Коньяк обжёг пищевод и ударил в желудок. Настя зажмурилась.

– Что, не пили раньше коньяка? – поинтересовался Зонненлихт. Настя помотала головой.

– Ни разу.

Зонненлихт усмехнулся. Обновил рюмки. В голове у Насти приятно шумело, а губы всё ещё жгло. Случай с аспирантом как-то отдалился, во всяком случае, руки уже не дрожали. Даже тень Зонненлихта, что сейчас притаилась под креслом, не казалась такой пугающей.

– Надо же, – раздумчиво произнёс Зонненлихт, – а я думал, студенты пьют всё, что горит.

– Я вообще почти не пью, – сказала Настя и лихо опустошила вторую рюмку. Зонненлихт посмотрел на неё с одобрением.

– Шустро вы в тему входите, – отметил он. – Впрочем, вам сейчас полезно.

– Мне мама всегда говорила, – вспомнила Настя, – что рюмка от нервов никогда не помешает. Но только рюмка!

Зонненлихт кивнул и навертел крышку обратно на горлышко бутылки.

– А мама где? – спросил он с небрежной прямолинейностью.

– Мама в Богоявленске, – ответила Настя. – Я же сама не из Турьевка, учусь только здесь. Потом поеду обратно, буду работать в социальной службе. По маминым стопам, так сказать…

Она поймала себя на мысли, что этого не может быть. Не может сухарь Зонненлихт, одно появление которого в конце коридора покрывает стены инеем, вот так непринуждённо сидеть в её кресле, не может она так запросто пить с ним коньяк, не может рассказывать про маму и планы на жизнь… Наверно, это снова сон, как тогда, в читальном зале, и сейчас она проснётся где-нибудь на лавочке в универе или даже на собственном диване. Пусть это будет сон, потому что тогда сном окажется и аспирант в гардеробной, и его ладони, скользящие по её коже, и собственный ужас и оцепенение, которое, казалось, будет вечным…

Потому что…

– Настя..! Настя, пойдём, у нас ещё один вальс.

Знакомая рука коснулась её плеча. Настя вскинула голову и увидела, что находится в углу банкетного зала, где полным ходом идёт веселье. Аспирант смотрел на неё, вопросительно изогнув левую бровь.

Этого не могло быть. И тем не менее, это было реальней, чем появление Зонненлихта в её квартире и две рюмки коньяку на столе.

Кружась в вальсе, Настя ни о чём не думала. Просто не могла. Стоило бы ей задуматься о том, что в её жизни смешались правда и вымысел, сон и явь, как она бы окончательно не сумела отличить одно от другого. Так что пусть всё объясняется логично: устала, задремала, а во сне, как известно, время движется быстрее, вспомнить хотя бы Пророка и его чашу. В любом случае только так она, Настя, сейчас сможет успокоиться.

– А давайте танцевать! – громогласно промолвил проректор по учебной работе, и Настя подумала, что сейчас надо огородами выбираться из зала и идти домой. На премию она уже наплясала, а колено болит.

Не тут-то было. Уйти ей не удалось, потому что, резко развернувшись, Настя вписалась аккуратно в Зонненлихта. Тот, судя по всему, танцевать вообще не собирался, но когда в руки влетает партнёрша, то почему бы и нет, как говорится? Аспирант обжёг их недобрым взглядом, но, оценив соперника, связываться не рискнул и затерялся среди веселящегося народа.

– Он положил на вас глаз, – холодно заметил Зонненлихт. Настя кивнула: события разворачивались в точности так же, как и в её сне.

– Бедовый тип, – сказала она. Зонненлихт посмотрел на неё так, будто она сорвала слова у него с языка. – Знаете, я боюсь идти в костюмерную.

Зонненлихт понимающе кивнул. Настя огляделась: аспирант разговаривал с Хохловой – заурядный ботаник, примерный ученик, который в кои-то веки решил оторваться от книг и взять то, что находится в пределах досягаемости. Чем дольше Настя смотрела, тем неприятней он ей казался: с этим невозмутимым выражением лица, с аккуратно зализанными тёмными волосами, с этим тяжёлым взглядом…

– Не смотри в его сторону, – посоветовал Зонненлихт. – Он чувствует.

Настя послушно отвела глаза.

– Помогите мне, – прошептала она. – Антон Валерьевич, пожалуйста… Мне больше некого попросить.

Рука Зонненлихта на её лопатке дрогнула, усиливая ведение в танце. Настя подумала, что никому и никогда об этом не расскажет. Ни о том, что ей приснилось, ни о том, что она попросила о помощи самого жуткого препода на потоке. Всё равно никто не поверит.

– Хорошо, – произнёс, наконец, Зонненлихт. – Я тебя провожу.

Настя поняла, что фраза «гора с плеч» на самом деле не просто тривиальный фразеологизм. Ничего не будет. Сон останется сном и исчезнет там, куда уходят все сны.

Мелодия закончилась, и Зонненлихт с Настей направились к выходу. Стыдно признаться, но Настя считала шаги, отделявшие её от дурного сна. Шаг. Ещё один. Ещё… Сон отдалялся, терял краски, запахи и звуки. Шаг, ещё шаг…

– Антон Валерьич, на минутку.

Декан факультета иностранных языков. Непосредственный начальник её единственного спасителя. Смотрит иронично и понимающе, хотя понимает совсем не то, что есть на самом деле. Зонненлихт вздохнул, и, не обернувшись на Настю, подошёл к декану.

Настя почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

* * *

«Судьба существует. И она максимально коварная штука. Иногда её можно поменять, но, сколько ни просыпайся, ты не обойдёшь узловых моментов. И если тебе суждено закусывать губу от боли и плакать, то будет так».

Настя опустошила рюмку отвратительного коньяка, купленного в круглосуточном лабазе, и нажала на кнопку «Опубликовать заметку». Страница обновилась; сейчас те из друзей, кто в сети, напишут комментарии. Или не напишут. Неважно. Ты можешь знать развитие событий, но если не судьба, то Зонненлихта остановит декан. Если не судьба, то аспирант встретит на лестнице, натуральным образом сгребёт в охапку и уволочёт не в костюмерную, а в ближайшую аудиторию, глухую и тёмную, пахнущую пылью и мелом. Просто не судьба изменить будущее. И останется только купить гадкий дешёвый коньяк, влезть в горячую ванну и пробовать соскрести отпечатки его пальцев и губ с тела. И, разумеется, ничего не получится. Просто потому, что не судьба.

Статус Агнешки: «Разве ты не замечаешь, как Земля обливается слезами?»

Игорь Родионов добавил в друзья Клавдию Шифферман.

Артур Саркисян женился на Каринэ С***.

Настя перелистывала жизни друзей, как листают журнал в парикмахерской – не вчитываясь в содержание, просто убивая время. Это позволяло ей добиться лёгкой пустоты и звона в голове – тогда ощущение брезгливости и отвращения к самой себе отступало. Не исчезало совсем, но и не язвило.

«Как всегда классно написано, – отметилась Юлька. – Но снова довольно мрачно. Улыбнись, Настюш! Жизнь прекрасна!:-*»

«Это не тебя сегодня разложил на парте тип, который вызывает тошноту, – угрюмо подумала Настя, – впрочем, ты ничего не имеешь против». Пришло сообщение от Игоря:

«Слушай, ты чего такая смурная-то? Как станцевали?»

«Разве ты не замечаешь, Игорь, как я обливаюсь слезами…» – отстранённо подумала Настя, выплёскивая в рюмку остатки коньяка. Упиться в умат, уснуть и проснуться уже другой: умной, циничной и холодно-отстранённой, как та же Юлька… Наверно, это единственно возможный вариант.

«Да нормальная я. Устала просто. Нормально оттанцевали, больше не хочется, – Настя посмотрела на часы: пять минут первого ночи. – Ну и с праздником тебя, защищай отечество».

Листать страницы дальше, не задумываться о том, хорошо тебе или плохо, а знать, что, помимо добра и зла, на свете существует ещё и выгода. К экзамену по социологии можно приготовиться кое-как, например. Разве плохо? А можно побороть брезгливость и переспать с аспирантом ещё пару раз, а потом женить его на себе: никому ещё не мешал брак с молодым человеком из приличной семьи, особенно если ты приехала из крохотного городка и снимаешь комнату в бараке, построенном ещё пленными немцами.

Настя поняла, что ещё немного – и она наложит на себя руки. Слёзы струились по щекам, ей было невероятно мерзко, гадко, она ненавидела себя, аспиранта, свою жизнь, судьбу, что показала ей выход из плена, но не позволила этим выходом воспользоваться. В ушах звенели мелкие колокольчики, и комната начинала кружиться в вальсе. Теперь до скончания дней своих она будет ненавидеть танцы…

Всхлипнув, она обновила страницу – просто ради того, чтобы что-то сделать. И увидела сообщение от Зонненлихта.

«Всё кончилось по-плохому?»

Надо же, он спрашивает… Ему не всё равно, что ли? Сушёному хмырю с непроизносимой фамилией, для которого Настя – ничто, и даже меньше, чем ничто. Так, сталкивает их жизнь постоянно, только и всего. А тут он задаёт вопрос, надо же…

«Увы», – коротко ответила Настя. Что расписывать, и так всё понятно… Не судьбец, как говаривал, бывало, Саша. И где он теперь, как легли его карты… Она не знает, да и зачем ей знать?

«Мне жаль, – написал Зонненлихт. – В самом деле жаль. Я потом спускался вниз, даже в костюмерную заходил. Но тебя там не было, и я подумал, что ты успела уйти».

– Правда? – вымолвила Настя вслух. Голос перехватило, в горле вспух огромный влажный ком. – Правда?

Какое это теперь имеет значение?

«Не судьба, Антон Валерьевич, – отписала она. – Просто не судьба. Спасибо вам».

* * *

Ночью шёл дождь. Настя проснулась от стука капель по стеклу, села в постели и долго смотрела за окно. Чей-то голос сказал ей: началась весна. А ведь когда-то она боялась, что не сможет пережить эту зиму. И вот зима умирает, а Настя жива – будет шлёпать завтра по лужам в магазин за немудрёной снедью и дешёвыми сигаретами – Зонненлихт прав, и пора начинать курить… Жизнь продолжается.

– Весна, – сказала Настя и повторила: – Весна…

* * *

Праздники Настя провела в молчаливом спокойствии одиночества. Никто не звонил, никто никуда не звал, и впервые за долгое время Настя поняла, что ей некуда спешить. На улице шёл дождь, стремительно пожирающий грязные сугробы, по оттаявшему асфальту лилась вода, и Настя понимала, что единственный человек, с которым ей хотелось бы разделить своё одиночество, в последний раз встретился с ней в Пьяной дырке и попрощался навсегда.

Вечерами она сидела в кресле возле телевизора, который лениво перебирал каналы, но мысли её были далеко, и если бы Настю вдруг окликнули, то она наверняка бы не услышала, или не подумала, что обращаются именно к ней. Но о чём она думала – этого никто не сумел бы сказать.

В институт Настя вернулась спокойная, умиротворённая и умело накрашенная. Сев за последний стол, она раскрыла тетради и принялась списывать практическую по культурологии.

* * *

К середине дня обнаружилось, что третьей пары не будет: Зонненлихт пропал неведомо куда. Замдекана Симонянц, прозванная за вечную невозмутимость и сонное спокойствие Улиткой, сказала, что заменить его пока некем, так что группе предлагается позаниматься своими делами, но ни в коем случае не сбегать с последней пары, ибо это для них добром не кончится.

– Светлана Гариевна, а почему английского не будет? – спросила Юлька. Симонянц посмотрела на неё из-под очков мудро и понимающе.

– Потому что не будет, – ответила она грудным, хорошо поставленным голосом оперной певицы и неторопливо отправилась в деканат.

– На хрен, это знаете где? – сказал Игорь и адресовал деканату оттопыренный средний палец. – Вот и ступайте, не пойду я на социологию.

– Ну правильно, а кто пойдёт? – спросила Юлька. – Мне вообще сегодня надо в главный корпус, и допоздна.

Настя хмуро рассматривала доску объявлений. Сейчас выяснится, что у всех на последней паре находятся неотложные дела, и идти придётся ей одной. А аспирант потом застегнёт портки и скажет что-нибудь вроде: передайте группе, что к следующему занятию надо законспектировать весь учебник. В том, что будет именно так, она и не сомневалась.

– Я не пойду, – томно сказала Тати Крапивенцева. – Я в прошлый раз была, и в позапрошлый, надо же и пропустить когда… И потом, чего мне тут околачиваться, когда автобус через полчаса.

Рассудив так, Тати быстренько навострила лыжи в сторону автовокзала. Настя обернулась за помощью к Игорю.

– Блин, чувак! Это вообще не по-товарищески.

– Что именно? – деловито спросил Игорь, заматывая шею шарфом. Группа разбегалась, словно тараканы, выпущенные из банки: вниз, вверх, в разные стороны.

– Меня одну бросать.

Игорь хмыкнул.

– Кто тебя бросает? Иди домой, не отрывайся от коллектива.

С этими словами он закинул за спину рюкзак и был таков. «Вашу мать, – подумала Настя и поплелась на выход, искренне желая не попасться никому из преподавателей на глаза. Домой так домой.

На улице было тепло и сыро. Шёл дождь, под ногами хлюпало; Настя прыгала по лужам и думала, что, по большому счёту, жизнь не так уж и плоха. Всегда наступает весна, хотим мы этого или нет. Всегда за летом наступает осень, вне зависимости от наших желаний. И за всеми неприятностями непременно последует что-нибудь хорошее. Жизнь ведь как зебра: чёрная полоса сменяется белой…

А потом появляется задница, и её появление неминуемо. Настя прочувствовала это окончательно, когда свернула за угол, поскользнулась и влетела с ювелирной точностью… ну конечно, в Зонненлихта – и сшибла его прямо в вековую лужу.

Со стыда ей захотелось утонуть прямо тут, в грязной талой воде. Зонненлихт обжёг её мрачным взглядом, встал из лужи и спросил:

– Интересно, как же вы тормозите, когда меня нет?

Настя ощутила, что краснеет.

– Простите… Я не нарочно, тут просто…

– Тут просто побег с практики, вижу, – хмуро произнёс Зонненлихт, отряхивая полу дорогущего пальто. – Там уже никого, я так понимаю?

Настя шмыгнула носом и кивнула.

– Нам Симонянц сказала…

– Попутала всё ваша Симонянц, – проворчал Зонненлихт. – Как обычно, впрочем. Ну да ладно, шагайте.

Но отойти Настя уже не смогла. Потому что посмотрела в глаза Зонненлихту: бледно-зелёные, холодные, жёсткие, с крохотной точкой зрачка. Посмотрела и увидела…

Давит. Почему так тяжело, почему трудно дышать?