Прогулки с Билией

Это, однако, не разрешает вопроса о ее авторстве. Вокруг этого вопроса идут давние споры. Я уже говорил, что сомнения в Моисеевом авторстве Пятикнижия высказывались еще в Средние века. Эти сомнения распространялись и на Второзаконие. В 1805 году немецкий ученый де Ветте предположил, что эта книга была написана не Моисеем, а кем-то из приближенных царя Иосии с нарочитой целью побудить к проведению религиозной реформы и дать ей впечатляющее сакральное обоснование. Действительно, трудно представить более впечатляющее для народного воображения событие, чем находка древнего свитка Закона, написанного самим Моисеем и в первых же словах призывающего к прекращению жертвоприношений «на высотах» и к централизации всех культовых церемоний в Храме. «И более выгодное для царя и левитов Храма», — добавлял де Ветте. По мнению немецкого историка, Второзаконие было «благочестивой подделкой», обманом, совершенным в благих целях, творением самого Хелкии или писца Шафана, а то и целой группы придворных, окружавших и направлявших молодого (26-летнего в ту пору) царя.

Теория де Ветте подверглась основательной критике. Окончательный удар по ней нанес в 1943 году другой немецкий ученый, Мартин Нот. Он обратил внимание на поразительно тесную связь между Второзаконием и последующими, чисто историческими хрониками ТАНАХа — Книгами Иисуса Навина, Судей, Первой и Второй Царств. Второзаконие завершается смертью Моисея в Заиорданье, «напротив Иерихона», а Книга Иисуса Навина начинается с перехода евреями Иордана и завоевания Иерихона. Второзаконие пронизано предсказаниями тех событий, которые осуществляются в исторических хрониках, описывающих последующие столетия. Его законодательные предписания излагаются как назидания на будущее («Когда вы овладеете этой землей…» — делайте то-то и то-то; «Когда вы отвернетесь от Господа..» — вас постигнет то-то и то-то; «Когда Господь, Бог ваш, рассеет вас среди других народов…» — это будет наказанием за то-то и то-то).

Иными словами, Второзаконие в целом имеет характер своеобразного исторического пророчества, некоего сквозного мотива всей дальнейшей еврейской истории, описанной в книгах танаховских «хроник». Но его связь с этими хрониками оказывается намного глубже. Второзаконие объединяет с ними не только преемственность и непрерывность рассказа, но также единство стиля и многих лингвистических особенностей. Все эти книги связаны цельной и целенаправленной композиционной структурой: Второзаконие занимает в ней место исторического и идейного предисловия, хроники — место «собственно содержания», призванного проиллюстрировать провозглашенную в предисловии центральную идею: все происходящее с еврейским народом обусловлено (и объясняется) исполнением или неисполнением Божественных заповедей. Не случайно все древнееврейские цари, от Саула и до Иосии, оцениваются в «хрониках» исключительно с этой точки зрения. При этом обо всех них сказано, что они «творили зло перед лицом Господа»; не обойден даже Соломон (его царство распалось «за грехи его»); и исключение сделано только для троих — Давида, Езекии и Иосии: первый удостоился особого, индивидуального завета с Господом, по которому его династия «пребудет вечно», независимо от прегрешений Давидовых потомков; о втором уважительно сказано, что он «ходил путями Господними»; а третий, как мы видели, вообще приравнен к Моисею, ибо только о нем, как и о Моисее, сказано: «Подобного ему не было прежде его… и после него не восстал подобный ему».

Все эти факты побудили Нота высказать гипотезу, что указанные книги ТАНАХа образуют единый цикл, принадлежащий одному и тому же автору. Этот цикл Нот предложил называть «Дейтерономистской историей», а ее неведомого автора — «Дейтерономистом» (или сокращенно — D). Разумеется, Нот не мог отрицать, что в этом своде имеются многочисленные вкрапления других авторов. Детальность рассказа о приключениях Давида до его вступления на трон выдает в его авторе человека, близкого к Давиду; многие разделы Книг пророка Самуила (то есть Первая и Вторая книги Царств), по мнению специалистов, принадлежат особому автору. Тем не менее «Дейтерономистская история» в целом демонстрирует почти очевидные признаки того, что она является произведением одного гения.

Этот неведомый автор обработал все доступные ему прежние источники и рассказы таким образом, чтобы они служили раскрытию его центральной идеи, пронизывающей, одушевляющей, организующей и осмысляющей эту грандиозную эпопею национальной истории. Желая утвердить эту идею в сознании единоплеменников, он умышленно приписал ее авторство и авторитет великому Моисею, любимцу Господа. Именно поэтому он предпослал всему своему циклу «предисловие» в виде книги Второзакония. Эта книга была для него главной, важнейшей книгой цикла, где он изложил свое представление о сквозном законе еврейской истории. Возможно, пишет Нот в заключение, это вообще была его единственная собственная книга — во всем остальном цикле он выступал, скорее, как гениальный составитель и редактор, отбирающий и соединяющий чужие источники так, чтобы наиболее ярко и убедительно проиллюстрировать неумолимое действие этого закона в реальной истории еврейского народа.

Кто же был этим загадочным «автором»? Когда он жил? И могло ли быть, что имя столь гениального писателя, создателя грандиозной общенациональной эпопеи, не сохранилось в еврейской истории?

Гипотеза Мартина Нота получила подтверждение и развитие в работах двух других современных исследователей — американцев Франка Гросса и Баруха Гальперина. Эти работы позволили не только установить время создания грандиозного «Дейтерономистского цикла», но и высказать предположение о личности его автора.

В предыдущей главе мы говорили о том, что автор этот подчиняет весь свой цикл доказательству некой общей религиозной идеи: судьбы еврейского народа зависят от исполнения или неисполнения им Господних заповедей. Этот критерий он прилагает и к оценке деятельности различных царей, о которых рассказывает в своих «хрониках». Почти все эти правители получают у автора однообразно-негативную оценку: «И делал он неугодное в очах Господа». И только для двух, как уже сказано, сделано исключение. Это Езекия, правивший в Иудее во времена падения Израильского царства (727–696 годы до н. э.), и его правнук Иосия, время правления которого (640–609 годы до н. э.) непосредственно предшествовало падению самой Иудеи под натиском вавилонян. Об этих правителях одобрительно говорится: «И делал он угодное в очах Господних».

Объяснить эту исключительность политическими успехами обоих царей невозможно: хотя каждый из них пытался проводить независимую политику и предпринимал попытки расширения Иудеи за счет бывшего Израиля, обе эти попытки закончились плачевно: Иерусалим при Езекии был осажден ассирийцами Синаххериба, отступившими только после получения огромной дани и признания зависимости Иудеи от Ассирии, а выступление Иосии против ассирийцев (уже во времена их борьбы с вавилонянами) завершилось гибелью самого царя в сражении при Мегиддо; через четыре года после этого победоносные вавилоняне вторглись в Иудею, а еще через двадцать лет полностью завоевали ее и ликвидировали Давидову династию, которой Яхве, по утверждению автора «Дейтерономистской истории», обещал вечное правление. Последний царь этой династии Седе кия (Цидкиягу) был ослеплен и вместе с основной частью народа отправлен в вавилонский плен, его дети были убиты, а иерусалимский Храм разрушен.

Даже самый патриотически настроенный автор вряд ли назвал бы «угодными Господу» эти несчастливые политические затеи, навлекшие на страну разрушения и беды. Особое отношение Дейтерономиста к Езекии и Иосии явно продиктовано иными причинами. И действительно, в его рассказе о них основное внимание уделяется не столько политическим акциям обоих царей, сколько инициированным ими религиозным реформам. Этот рассказ рисует Езекию и Иосию решительными и последовательными борцами против местных культовых традиций и за централизацию культа Яхве, то есть исполнителями той заповеди, которую особенно настойчиво подчеркивает Второзаконие («Истребите все места, где народы, которыми вы овладеете, служили богам своим, на высоких горах, и на холмах, и под всяким ветвистым деревом… не то должны вы делать для Господа, Бога вашего, но к месту, которое изберет Господь, Бог ваш, чтобы пребывать имени Его там, обращайтесь, и туда приходите, и туда приносите… жертвы ваши»). Это делает понятным, почему Дейтерономист восхваляет именно тех двух царей, которые предприняли религиозную реформу, направленную на такую централизацию.

Г росс обратил внимание на тот факт, что из этих двух любимцев автора Иосия выделен особо. В историческом цикле Дейтерономиста ему отведено поистине выдающееся место. Его религиозным реформам посвящены две полные главы этого цикла (22-я и 23-я во Второй книге Царств). Он постоянно сравнивается с самим Моисеем. Только о них двух в ТАНАХе сказано — и притом подчеркнуто одинаковыми словами, — что они «возлюбили Господа всем сердцем своим, и всей душою своею, и всеми силами своими». Только о них двух сказано — и опять подчеркнуто одинаковыми словами, — что «подобного ему не было прежде его… и после него не восстал подобный ему». Но Гросс подметил и еще одно, вовсе уникальное свидетельство особого внимания Дейтерономиста к личности Иосии. Речь идет о пророчестве, произнесенном за 300 лет до воцарения этого правителя Иудеи, еще во времена первого израильского царя Иеровоама. Тот, едва отделившись от Иудеи, воздвиг — в противовес иерусалимскому Храму — собственные святилища в Вефиле и Дане. Третья книга Царств, рассказывая об этом событии, внезапно прерывает свое повествование, дабы сообщить, что в этот момент «человек Божий пришел из Иудеи в Вефиль… и произнес слово Господне, и сказал: жертвенник! жертвенник!., вот, родится сын дому Давидову, имя ему Иосия, и принесет на тебе в жертву священников высот… и человеческие кости сожжет на тебе» (Третья книга Царств, 13:1–2).

Это прямое называние имени будущего царя и само по себе уникально: ему нет аналогов во всем ТАНАХе. Но еще более поразительно, что спустя несколько десятков страниц (и, как уже сказано, спустя триста лет), уже в Четвертой книге Царств, рассказывая о временах Иосии, автор специально упоминает об исполнении древнего пророчества: «Также и жертвенник в Вефиле, высоту, устроенную Иеровоамом… он разрушил… и взял кости из могил, и сжег на жертвеннике… по слову Господню, которое провозгласил человек Божий, предрекший события сии» (Четвертая книга Царств, 23: 15–16). С помощью этой, явно продуманной связки Дейтерономист представляет еврейскую историю от времен Иеровоама до эпохи Иосии как предвестие религиозных реформ этого последнего.

Все эти детали побудили Гросса еще в 1973 году предположить, что автор «Дейтерономистской истории» жил и творил именно во времена Иосии и был страстно заинтересован в успехе его религиозной реформы, считая ее (в общем духе своего понимания законов еврейской истории) судьбоносной для еврейского народа. Однако другой американский исследователь, Эрнест Райт, подверг эту гипотезу резкой критике. Он указал на тот факт, что в «Дейтерономистской истории» изложение доведено до гибели Давидовой династии, а это не согласуется с проходящим сквозь все книги этого цикла утверждением, будто Господь обещал «дому Давида» вечное правление. Критика Райта побудила Гросса уточнить свою гипотезу. В последующих работах он предположил, что у «Дейтерономистской истории» было два автора. Первый действительно жил во времена Иосии, когда еще не были ясны ни судьба затеянной царем религиозной реформы, ни судьба самой Давидовой династии, второй же, по мнению Гросса, дописывал печальный конец этого цикла уже в вавилонском плену, не очень заботясь (в силу трагических обстоятельств) о том, чтобы согласовать и «причесать» весь текст под одну гребенку.

В такой видоизмененной форме гипотеза Гросса была принята большинством современных исследователей ТАНА-Ха, и сегодня мы можем говорить, что новейшая библеистика признает неведомого «первого Дейтерономиста» современником царя Иосии. Тем самым она принимает за данность, что Второзаконие и примыкающий к нему цикл исторических «хроник» были собраны, обработаны и частично заново написаны одним человеком, жившим в самом конце VII века до н. э., за каких-нибудь два десятилетия до разрушения первого Храма и гибели Давидовой династии. Быть может, он даже успел дожить до этих страшных событий, похоронивших все его мечты и надежды на религиозное обновление еврейского народа. А мечты и надежды эти были, бесспорно, пламенно-сильными — недаром же он сравнивал своего героя, царя Иосию, с величайшим еврейским религиозным реформатором всех времен — самим Моисеем. Эта пламенная религиозная пылкость сближает Дейтерономиста с самыми выдающимися еврейскими пророками. Не среди них следует ли его искать?

Прежде чем ответить на этот вопрос, обратимся к результатам другого исследователя «Дейтерономистского цикла» — уже упомянутого выше Баруха Гальперина. Эти результаты позволяют еще более сузить тот круг людей, из которого вышел «Первый Дейтерономист». Работа Гальперина была опубликована в 1974 году, когда этот молодой ученый только оканчивал Гарвардский университет. В своей работе, посвященной Второзаконию, Гальперин собрал ряд неоспоримых фактов, свидетельствующих о том, что главная, «законодательная» часть книги (главы 12-26-я) восходит к источникам, которые, по всей видимости, сложились намного раньше эпохи Иосии, возможно, даже за столетия до этой эпохи. Многие ее предписания отражают обычаи намного более древних времен, в некоторых случаях — даже более ранних, чем времена Объединенного царства. Например, перечисленные там законы призыва народа на войну соответствуют системе всеобщей мобилизации колен, характерной для Эпохи судей: с появлением у евреев царей ополчения отдельных колен были заменены профессиональной царской армией. Но с этими древними предписаниями соседствуют другие, явно выдающие свое более позднее происхождение, — например, настойчиво подчеркиваемый и страстный призыв к борьбе с местными культами (жертвенниками на «высотах»). Иными словами, Второзаконие имеет более сложный характер, чем полагали прежние исследователи: древний источник здесь включен в более позднюю общую рамку, созданную, судя по всему, уже во времена борьбы за централизацию культа Яхве. Анализируя эту рамку, Гальперин пришел к выводу, что книга в целом, судя по всему, была написана во времена Иосии, что подтверждает гипотезу Гросса.

Далее, однако, Гальперину удалось продвинуться намного ближе к загадке авторства Второзакония — а стало быть, если верить Ноту, и всего «Дейтерономистского цикла». Он обратил внимание на то, что более поздние предписания книги явно свидетельствуют о ее «пролевитской» направленности.

Эти предписания ограничивают право царей накапливать богатства и наложниц, что никак не соответствует царским интересам. Такие особенности трудно согласовать с предположением, что книга возникла при царском дворе. С другой стороны, она предписывает царям следовать советам левитов и пророков, а народу — обеспечивать служителей Яхве всем необходимым для жизни. По мнению Гальперина, эти особенности позволяют думать, что Второзаконие возникло в кругу левитов Иудеи — современников Иосии. С этим предположением согласуется и общая религиозная направленность книги и всего «Дейтерономистского цикла». Остается выяснить, интересы какой именно группы левитов этот цикл отражает.

То не могли быть, говорит Гальперин, первосвященник и другие законослужители иерусалимского Храма. При всем его упоре на необходимость централизации культа в «избранном Господом месте» «Дейтерономистский цикл» нигде не упоминает, что таким местом должен быть иерусалимский Храм. Создателем книги не мог быть и провинциальный, «деревенский» левит из числа тех, кто проводил богослужения «на высотах», — ведь предписания Второзакония направлены именно против них. Перебрав, таким образом, все возможности, Гальперин приходит к выводу, что религиозный кодекс Второзакония полнее всего совпадает с интересами и характером потомков давних левитов Силома, того первого религиозного центра древних евреев, откуда вышел и автор «элоистского» текста Торы. Действительно, эта группа имела все основания стремиться к централизации культа; будучи отлученной Иеровоамом от храмов, она издавна нуждалась в помощи народа; она принимала власть царя, но хотела ее ограничения; она была резкой противницей сползания монархии в идолопоклонство; наконец, она еще хранила память о домонархических порядках (частично сохранявшихся среди северных, израильских колен до самого падения Израиля).

Кто-то из этих левитов, продолжает Гальперин, мог еще во времена существования Израильского царства (то есть до 722 года до н. э.) записать древний устный закон и обработать его так, чтобы он соответствовал интересам данной жреческой группы; а после падения Израиля этот драгоценный свиток мог быть унесен (для его спасения) в Иудею. Разумеется, этот первый составитель «кодекса Второзакония» не был искомым нами Дейтерономистом — он жил на добрых сто, а то и больше лет раньше него. Этот предтеча Дейтерономиста попросту зафиксировал давнюю традицию. Дейтерономист же, уже во времена Иосии, воспользовался этим источником и положил его в основу своей грандиозной схемы еврейской истории. Он прибавил к «кодексу жрецов Силома» свое историческое вступление, в котором описал деяния Моисея, а также заключение, в котором рассказал, как умирающий Моисей записал «книгу Закона» (то есть Тору) на свитке и велел положить этот свиток в Ковчег Завета, где он и был «найден» во времена Иосии. Так возникла совершенно новая книга — та, которую мы ныне называем Второзаконием и которую Дейтерономист сделал началом и основой им же созданного исторического цикла, излагающего всю еврейскую историю как последовательное развитие нескольких центральных сюжетов — верности/неверности Яхве; завета Бога с Давидом и его династией; идеи централизации культа и борьбы с местными святилищами; Моисеева Закона. Благодаря такому построению все важнейшие события этой истории получили у Дейтерономиста единообразное причинное объяснение; вся она обретает глубокий религиозный смысл и целенаправленность. Ее конечной целью становится создание религиозной утопии, начатое царем Иосией, нашедшим спрятанную Моисеем Тору и решившим поступать в строгом соответствии с ней.

Но если все положения Закона, исполнение которых Дейтерономист считает обязательным для выживания еврейского народа, соответствуют принципам «кодекса жрецов Силома», то и сам этот автор, заключает Гальперин, скорее всего, тоже принадлежал к потомкам этих жрецов. В таком случае он, как и они, должен был вести свою родословную от Моисея (а не от Аарона, как левиты Иерусалима). Это предположение действительно подтверждается текстом цикла: в нем прославляется Моисей и всего лишь дважды упоминается Аарон — один раз, чтобы сообщить, что он умер раньше Моисея, второй — чтобы напомнить, что Господь готов был истребить его за создание золотого тельца. Подобно жрецам из Силома, Дейтерономист недоброжелательно относится к Иеровоаму и Соломону: его герои, религиозные реформаторы Езекия и особенно Иосия, уничтожают идолов Вефиля и Дана, созданных Иеровоамом, и медного змия, установленного Соломоном.

Итак, автора «Дейтерономистской истории» следует искать среди современников царя Иосии, симпатизировавших религиозной реформе царя (или даже инициировавших ее) и одновременно принадлежавших к числу потомков жрецов из Силома, бежавших в Иудею за столетие до того, после разрушения Израильского царства. В то же время чисто литературные особенности «Дейтерономистского цикла», как мы уже говорили выше, сближают этого автора с еврейскими пророками. Исходя из этих двух примет, Гальперин решил проверить, не было ли среди современников Иосии человека, удовлетворявшего обоим требованиям сразу. И он действительно нашел такого человека. По утверждению Гальперина, им был не кто иной, как великий пророк Иеремия (Йермиягу). Именно Иеремия, по мнению Гальперина, был создателем книги Второзакония и всего «Дейтерономистского цикла» в целом. По его гипотезе, он и есть искомый всеми гениальный Дейтерономист.

Эту дерзкую гипотезу, разумеется, трудно принять на веру. Но оказывается, у нее есть убедительные основания. Прежде всего, это особое место, отводимое в цикле царю Иосии. Из Книги пророка Иеремии известно, что он был пылким сторонником царя Иосии и его реформ, что его пророческая деятельность началась во времена этого царя и что именно он после гибели царя составил «Плач на смерть Иосии». Далее, для всего «Дейтерономистского цикла» характерна сквозная мысль о том, что зигзаги еврейской истории определяются прежде всего и более всего выполнением или невыполнением евреями заповедей Господних. Но в точности та же мысль является главной и для пророческой Книги Иеремии: в ней он предсказывает Иудее судьбу Израиля, поскольку она, как некогда Израиль, «отступила от Завета», и видит в вавилонянах орудие этой Божьей кары (кстати, именно поэтому он призвал евреев покорно подчиниться вавилонянам, сдав им Иерусалим, и даже, кажется, подобно Иосифу Флавию, пытался перейти на сторону врага).

У гипотезы Гальперина есть и более конкретные подтверждения. Оказывается, Иеремия был связан со всеми теми людьми, которые имели отношение к «находке» книги Второзакония в Храме. Например, письмо пророка к евреям, находившимся в вавилонском плену, было послано через Гемарию, сына первосвященника Хелкии, и Елиасу, сына писца Сафана (Шафана). Пророчества Иеремии, направленные против преемника погибшего Иосии, царя Иоакима (Иегоякима), были зачитаны при дворе другим сыном Сафана, тоже Гемарией. Тот же Гемария и его брат Ахикам спасли пророка от побиения камнями за эту книгу. А сын Ахикама (и внук Сафана) Гедалия, которого вавилоняне назначили наместником завоеванной ими Иудеи, взял пророка под свое покровительство. Когда Гедалия был убит восставшими иерусалимцами и на Иудею двинулись разгневанные этим вавилоняне, пророку пришлось бежать, вместе с остатками населения города, в Египет (где он и умер). Все эти факты свидетельствуют о том, что Иеремия имел прямое касательство к тому кругу, где появилась (была «найдена») книга Второзакония, так удачно обосновавшая реформы царя Иосии. И в этом кругу пророк был «своим». Судя по сказанному, то был круг главных инициаторов религиозных реформ, а затем — наиболее влиятельных сторонников провавилонской политики при дворе иудейских царей. В этом кругу Иеремия, несомненно, был человеком самого большого литературного дарования, как о том свидетельствует его собственная пророческая книга. Поэтому было бы только логично заключить, что, когда здесь возникла идея создать убедительное обоснование актуальности и важности религиозных реформ («восстановления Завета») в виде какой-нибудь книги или цикла книг, за реализацию этого замысла взялся именно Иеремия.

Тому есть и косвенное свидетельство: многие литературные особенности пророческой книги Иеремии дословно соответствуют особенностям стиля Второзакония и «Дейтерономистского цикла» в целом. Иеремия, например, пишет: «Обрежьте себя для Господа и снимите крайнюю плоть сердца своего…» — а во Второзаконии мы читаем: «Обрежьте крайнюю плоть сердца вашего…» У Иеремии: «…перед всем воинством небесным»; во Второзаконии: «…перед всем воинством небесным». У Иеремии: «…из земли Египетской, из железной печи»; во Второзаконии: «…из печи железной, из Египта». И так далее.

На основании всех этих многозначительных совпадений и фактов Гальперин и заключил, что религиозный закон, составляющий основу Второзакония, равно как и весь «Дейтерономистский цикл», содержащий книги ТАНАХа, а также Книга пророка Иеремии вышли из одного и того же круга людей, к которому принадлежал и сам пророк. В этом кругу Иеремия действительно кажется самым вероятным автором. И эта вероятность становится еще выше, если учесть одно дополнительное обстоятельство.

Гипотеза Гальперина была развита Ричардом Фридманом, который показал, что окончание «Дейтерономистского цикла», описывающее начальный период вавилонского плена (и созданное, следовательно, уже после взятия Иерусалима вавилонянами в 597 году до н. э.), было, скорее всего, дописано тем же Иеремией, но уже после его бегства в Египет. Мы не будем приводить здесь все аргументы и доводы Фридмана, отметим лишь, что в заключение своего анализа Фридман напоминает о любопытном подтверждении из самого неожиданного источника — Талмуда. Оказывается, та же талмудическая традиция, которая приписывает авторство Пятикнижия Моисею, а Книги Иисуса Навина — самому Иисусу Навину, утверждает, что автором двух последних Книг Царств был пророк Иеремия!

Отмечу одну любопытную деталь. В Книге пророка Иеремии часто упоминается писец «Варух, сын Нирии». О нем известно, что он переписывал для Иеремии ряд документов, был близким к нему человеком и отправился с ним в изгнание в Египет. И вот в 1980 году израильский археолог Нахман Авигад нашел оттиск печати, запечатленный на древнем (между VII и VI веком до н. э.) папирусе, где совершенно ясно и недвусмысленно читается: «Принадлежит Варуху, сыну Нирии, писцу»! Это был первый в истории предмет, лично связанный с человеком, имя которого упоминается в тексте ТАНАХа. И какого человека — писца пророка Иеремии!

Теперь, завершив затянувшийся рассказ о создании и авторстве Второзакония, мы должны сделать еще одно, последнее усилие и разобраться в том, что говорит библейская критика о двух оставшихся главных источниках (или, как их еще называют, «документах»), из которых состоит еврейская Библия, — текстах Жреца и Редактора. Кто их авторы, когда они были созданы, каковы их исторический контекст и значение?

Грубо говоря, текст Жреца, или Р, — это все то в Пятикнижии, что не есть Е, J или D. Вообще-то можно было бы ожидать, что этот «остаток» представляет собой беспорядочную смесь всевозможных вкраплений. Но поразительный факт (обнаруженный уже первыми исследователями Библии) состоит в том, что если вычленить из Торы такой остаток, то окажется, что на самом деле он представляет собой вполне связный текст, некое особое повествование, которое почти без пропусков излагает примерно то же, что и текст Е-J, — всю историю мира, от сотворения до праотцев, и всю историю евреев, от праотцев до египетского рабства, исхода и возвращения в Ханаан. К этой обширной исторической части автор Р добавляет еще более пространную обрядовокультовую часть, которой почти не было в Е и J. Из нее видно, что, в отличие от авторов текстов Е и J, автора Р вопросы культа и его исполнения интересуют едва ли не в первую очередь. Не случайно они занимают основную часть его текста — половину Книги Исхода, половину Книги Чисел и почти всю Книгу Левит. А в целом текст Р оказывается самым большим в Пятикнижии — его объем равен объему всех трех остальных источников, вместе взятых. И при этом весь он лингвистически и стилистически однороден и индивидуален, как может быть однороден лишь текст, принадлежащий перу одного автора.

Уже в 1833 году Э. Рейсс обратил внимание на тот странный факт, что в книгах пророков имеются отсылки лишь к тексту Е и J, но не упоминаются те пункты (заповеди) Закона, которые содержатся у Р. Из этого он сделал вывод, что текст Р был записан позже основных пророческих книг. Поскольку эти книги (Исаии, Иеремии и Иезекииля) были завершены уже после разрушения первого Храма, во времена вавилонского плена, следовало предположить, что в эпоху первого Храма текст Р еще не существовал. Поэтому Рейсс отнес его создание к более поздней эпохе, то есть ко временам второго Храма, то есть после возвращения из плена. Впоследствии ученик Рейсса, Граф, высказал предположение, что такая детальная разработанность указанных концепций, какая характерна для текста Р, может быть только результатом длительного религиозно-исторического развития. Упоминавшийся выше Вельхаузен, считая, что развитие еврейской религии шло от духовно-этического монотеизма к «бездуховной» жреческой теократии, а внешние формы религиозности развивались в сторону централизации культа, обратил внимание на то, что в тексте Р такая централизация упоминается как нечто само собой разумеющееся, то есть существующее и укоренившееся, а такое могло быть только на самом позднем этапе «жреческой теократии», установившейся в Иудее при Эзре (Ездре) и Нехемии (Неемии), после возвращения евреев из вавилонского плена.

Противники гипотезы Рейсса — Графа — Вельхаузена давно указывали на весьма важный сомнительный пункт в ней: если текст Р написан во времена Эзры, когда Храм играл центральную роль в религиозной жизни евреев, почему в самом тексте нет никаких упоминаний о Храме? Граф и Вельхаузен ответили на это утверждением, что такое упоминание есть, только «замаскированное»: повсюду, где в источнике Р идет речь о так называмой «Скинии Завета», «в действительности» подразумевается Храм. Действительно, размеры Скинии, указываемые в тексте Р, подозрительно точно соответствуют размерам Храма, названным в 6-й главе Первой книги Царств: если Храм имел 60 локтей в длину и 20 в ширину, то Скиния — 30 локтей в длину и 10 в ширину, то есть была ровно вдвое меньше. Исходя из этих соображений, Граф заключил, что никакой Скинии не было вообще (в самом деле — кто бы мог нести такое громоздкое сооружение по пустыне до самого Ханаана?!) и весь рассказ о ней придуман автором текста Р.

Но, как показали современные исследования, все эти хитроумные гипотезы были излишними. Гипотеза Графа — Вельхаузена о позднем происхождении текста Р оказалась ложной в своих основных посылках. Сначала в Книге Иеремии, а затем в Книге Иезекииля были обнаружены хоть и немногочисленные, но достаточно достоверные ссылки на источник Р. Их не могли найти раньше, потому что они были ссылками, так сказать, «от обратного»: Иеремия, например, цитировал Р, переворачивая — и тем самым отрицая — его текст. Там, где Р говорит: «В начале создал Яхве небо и землю, и земля была безвидна и пуста… и сказал Яхве: Да будет свет», Иеремия пишет: «Смотрю на землю, и вот, она безвидна и пуста, — на небеса, и нет на них света». Автор Р в Книге Левит говорит о «Торе (то есть о заповеди) всесожжении и жертв», а у Иеремии Господь провозглашает: «…отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди о всесожжении и жертве». И так далее, все в том же духе. Аналогичные скрытые переклички с Р имеются и у Иезекииля. Это означает, что пророкам данный источник был знаком и, стало быть, он существовал уже до разрушения первого Храма.

Что же касается «кратности» размеров Скинии и размеров Храма, то Ричард Фридман выдвинул предположение, принципиально противоположное гипотезе Графа-Вельхаузена: не Скиния была «придумана» автором Р по образцу существовавшего в его время Храма, а сам этот Храм (его Святая Святых) был задуман по образцу задолго до него существовавшей Скинии. Сама же она после постройки Храма была перенесена из Силома в Иерусалим и помещена во внутреннем храмовом помещении (то есть в Святая Святых). Иными словами, по Фридману, текст Р мог быть написан лишь в те времена, когда первый Храм еще существовал. По всей видимости, он был записан там же, где этот Храм находился, — то есть в Иудее, может быть — в самом Иерусалиме. Его автором был, скорее всего, храмовый священнослужитель (ибо весь текст, как мы уже отмечали, выражает интересы жреческой группы), а поскольку священнослужителями иерусалимского Храма были коэны-аарониды (прямые потомки Аарона), то и автор Р был, надо думать, одним из этих коэнов. Время создания текста можно еще более сузить. Как показал шведский ученый Мовинкель, автор Р целых 25 раз повторяет рассказы из объединенного текста Е-J (начиная с истории сотворения мира). А это значит, что он писал уже после создания этого единого текста, то есть, как мы говорили выше, после 722 года до н. э. С другой стороны, текст Р, как мы видели, был известен пророку Иеремии, предположительно — автору «Дейтерономистского цикла», начатого при царе Иосии (639–609 годы до н. э.); стало быть, текст Р был написан раньше этого царствования. В целом это дает следующие (разумеется, гипотетические) временные рамки для его написания: между 722 и 639 годом до н. э.

Текст Р не имеет тех литературных и прочих достоинств, которые отличают тексты Е и J, но и он по-своему замечателен. Прежде всего, замечательны его повторы, или «дублеты». Сравнение рассказов Р и Е-J сразу обнаруживает, что автор Р был решительно недоволен тем образом Бога, который возникал из книги его предшественника, и пытался последовательно провести свое, иное представление о Нем. Так, уже в первом дублете (рассказ о сотворении мира) у Е-J сказано (Бытие 2:4): «Элоим создал землю и небо», а у Р (Бытие 1:1): «В начале сотворил Яхве небо и землю». Эта, казалось бы, простая перестановка слов — «небо и земля» вместо «земля и небо» — на самом деле скрывает за собой стремление придать Богу более «небесные», более трансцендентные черты. Автор Р решительно борется с той антропоморфизацией Бога, которая присуща Е и J. Бог Элоиста и Яхвиста ходит по райскому саду, разговаривает с первыми людьми, закрывает за Ноем и его семейством двери ковчега и с удовольствием обоняет запах жертвы (одного из семи «чистых» животных), принесенной Ноем по случаю завершения потопа. У Р этого Ноева жертвоприношения нет, ибо Ною велено взять с собой лишь одну (а не семь) пару от каждого вида «чистых» тварей, и он не может убить ни одну из этих тварей, ибо тогда не останется пары для размножения данного вида. Соответственно Р получает возможность изгнать из рассказа режущее его слух слово «обонять» применительно к Господу.

Господь у Р не обоняет, не ходит, не разговаривает, не творит людей «по Своему образу и подобию», ибо у Него нет «образа» — Он бестелесен и безлик. Он пребывает на небесах. Он — творец того грандиозного космического порядка, что запечатлен в Торе и является основой также и порядка земного, подчиняющего себе всю жизнь еврейского народа: Храм, коэны, жертвы, праздники, строжайшее соблюдение заповедей и ритуала. Нарушителей этого порядка ждет суровое наказание, ибо если у Е-J Бог прежде всего «милосерд», «человеколюбив» и тому подобное (вспомним, как Он пощадил Исаака, как уступал Аврааму в торге за Содом и множество других аналогичных случаев), то Р рисует Его прежде всего суровым и беспощадным (хотя и справедливым) судьей. Судьба бунтаря Корея (Кораха) и его сторонников, описанная в 16-й главе Книги Чисел, — яркая тому иллюстрация.

Все сказанное выше об особенностях текста Р поддается обобщению: его автор как бы сознательно, шаг за шагом, противопоставляет Торе Е-J «свою» версию Торы, последовательно проводящую идею трансцендентного Божества вместо антропоморфного Бога и идеал еврейской теократии, возглавляемой жрецами-коэнами, вместо племенной демократии и светской монархии. Текст Р написан в идеологической полемике с текстом Е-J; но если припомнить сказанное чуть выше о скрытой полемике Дейтерономиста с автором текста Р, то мы увидим любопытную закономерность: все главные источники («документы») Торы написаны как идеологическое отрицание друг друга и каждый из ее авторов проводит свои религиозные идеи, воплощая их в своих рассказах и в их композиции.

Поэтому одна из самых поразительных особенностей Пятикнижия в целом состоит, пожалуй, в том, что какой-то безвестный (и, несомненно, гениальный) Редактор ухитрился так продуманно и искусно соединить все эти четыре разных и внутренне полемичных документа, что они образовали единое целое, и притом — не просто целое, а такое целое, которое превышает сумму своих частей. Дублированные рассказы стали оттенять и углублять друг друга в литературном, психологическом и смысловом плане (что, конечно, никак не могло быть задумано ни одним из авторов, который и предполагать не мог, что его текст будет соединен с текстами его антагонистов); а сама концепция Бога (то есть еврейского монотеизма) обрела глубочайшие взаимодополняющие измерения — отвлеченной трансцендентности и антропоморфного человеколюбия, гневной справедливости и любовного милосердия, качественной непостижимости и диалогической близости.

Такая редактура была, несомненно, творческим актом, который поставил Редактора вровень с титанами, составившими окончательный свод основных «источников» Торы. Кто мог быть этим Редактором? Многие исследователи полагают, что составление канонического текста Пятикнижия происходило не в один прием, а через множество этапов, возможно — в разные времена, и поэтому редакторов тоже было несколько. Мне более симпатична другая гипотеза, которая приписывает редактуру одному человеку — Ездре (ивр. Эзра), священнослужителю и «книжнику, сведущему в Законе Моисеевом», второму (после Моисея) «законоучителю» еврейского народа, который в 458 году до н. э. вернулся в Иудею с предписанием персидского царя Артаксеркса учить народ «закону Бога твоего, находящемуся в руке твоей».

«Закон, находящийся в руке…» — это наверняка свиток Торы, и мы действительно знаем, что главным деянием Ездры было перезаключение Завета евреев с Господом (Ездра 10:3).

Впрочем, может быть, это был вовсе не Ездра, а какой-нибудь иной, неведомый книжник тех же времен; а может быть, редакторов и в самом деле было несколько. Послепленные времена темны и загадочны: не известно, что происходило с евреями в вавилонском плену и египетском галуте; не известно, куда исчезли (именно в это время) Ковчег Завета и Скиния; не известно, куда девались потомки дома Давидова Шешбацар и Зоровавель, приведшие назад в Иудею первую группу отпущенных из плена евреев в 537 году до н. э. (они исчезают бесследно, так и не восстановив почему-то Давидову династию), и так далее. От всего почти 150-летнего периода, начиная с разрушения первого Храма (587 год до н. э.) и до составления Книги Ездры (после 458 года до н. э.), сохранилось лишь несколько имен, названных Ездрой в его книге, упоминание о постройке Шешбацаром и Зоровавелем неказистого второго Храма да рассказ об одном-единственном событии, которому, собственно, и посвящена Книга Ездры, — о расторжении им еврейских браков с нееврейками. Понятно, что в отсутствие других сведений исследователи невольно хватаются за тот скудный набор фактов, который сообщает Ездра, и за него самого. Но все это не принципиально.

Принципиальным является вывод, который мы можем теперь сделать на основании всего сказанного. Этот вывод, подкрепленный всей совокупностью собранных за прошедшие два столетия культурно-исторических, лингво-текстологических и других фактов и их научного анализа, состоит в том, что ТАНАХ (во всяком случае, Пятикнижие, ибо мы говорили здесь преимущественно о нем) писался (записывался) на протяжении многих сотен лет разными людьми в разные исторические эпохи с разными целями. Таков в самом кратком виде суммарный итог всех библейских исследований. Подчеркнем, однако, снова: речь идет о составлении (порой на основе более древних источников) окончательных текстов. Это, несомненно, сделали люди. Но это не отвечает на вопрос: кто или что вдохновляло этих людей? Писали Е, J, PhD «по откровению Божьему» или по собственному, чисто человеческому вдохновению — это было и остается вопросом веры. Напомним в этой связи, что когда-то, еще в XIV веке, Йосеф Бонфильс, первый еврейский ученый, провозгласивший по поводу одного из стихов Торы, что «Моисей этого не писал», многозначительно добавил: «Впрочем, что мне до того, писал это Моисей или другой пророк, коль скоро слова всех этих людей суть истина, явленная в пророчестве».

Глава вторая. Библейские истории для взрослых

Название этой главы я заимствовал у одного из любимых мною фантастов, Джеймса Морроу, а посвящена она продолжению начатого в предыдущей главе разговора об авторстве Пятикнижия, еврейской Торы.

Как уже говорилось в предыдущей главе, критическое исследование библейского текста началось уже давно, и к сегодняшнему дню установлено, что авторов у Торы было по меньшей мере четыре. А кроме того, был еще Редактор (который произвел окончательную ревизию всего текста в целом после возвращения евреев из вавилонского плена), а также, возможно, многочисленные другие авторы более мелких разделов текста, но это уже частности, и мы не будем о них говорить.

Научное изучение ТАНАХа далеко еще не закончено и, наверное, не закончится никогда, потому что книга эта таит в себе бесчисленное множество исторических, литературных и чисто смысловых загадок. Поэтому в области исследования ТАНАХа еще существует поле для самых смелых гипотез. И в этой главе я как раз хочу рассказать об одной из них. Она связана с самым интересным для исследователей (потому что самым древним) текстом канона — текстом J — и с самой интересной для них (потому что самой запутанной) загадкой о времени и месте его написания. Как я уже говорил, эта загадка частично уже решена: среди специалистов царит согласие, что этот текст был написан в X веке до новой эры в Иерусалиме, при дворе царя Соломона. Но в библеистике всегда найдется место для других гипотез. Та, о которой я намерен сейчас рассказать, идет вразрез с устоявшимся мнением и предлагает совершенно иную трактовку как истории, так и содержания текста J. Нам это особенно интересно, потому что попутно авторы предлагают весьма оригинальное и смелое прочтение древнейшей еврейской истории, способное серьезно поколебать все наши представления. И точно так же они разрушают все наши сложившиеся представления о смысле важнейших эпизодов Торы. Я не хочу этим сказать, что все, что они пишут, истина в последней инстанции; это, конечно, только научная гипотеза. Но очень уж необычная. И очень увлекательная — как очередной исторический детектив.

Авторы этой незаурядной гипотезы — американский историк-библеист Роберт Кут и священник Дэвид Орт. Они сделали следующее: вычленили из общего текста Торы текст, принадлежащий J, заново перевели его на современный английский язык и снабдили пространным комментарием.

Тут и появляются неожиданности. Они подстерегают нас с самого начала. С чего вообще начинается Тора? С рассказа о шести днях творения. Так вот, в тексте J этого рассказа не было. Он начинался иначе (я перевожу авторов, а они — вторую главу книги Бытия, стихи 4–7): «В то время, когда Яхве, Господь, создал небо и землю — и прежде, чем появилось хотя бы первое плодовое дерево, и даже злаков еще не было на полях, потому что Яхве, Господь, еще не создал дождь на земле, и не было человека, чтобы обрабатывать эту землю, хотя ручьи уже вышли из земли той и увлажнили всю почву ее, в то время Яхве, Господь (обратите внимание, как старательно автор каждый раз подчеркивает, что Яхве — это Господь, то есть Бог; это нам еще понадобится. — Р.Н.), создал человека из праха земного, вдохнул в его ноздри дыхание жизни, и человек превратился в живое существо».

Далее следует знакомый рассказ о том, как Господь сотворил всех животных и привел их к Адаму, чтобы он дал им имя, но Адам не нашел среди них «помощника, подобного себе», и тогда Господь сотворил из его ребра Еву и назвал ее «иша» (женщина), потому что она плоть от плоти «иш» (мужчины). Текст продолжается до изгнания из рая: «И сказал Яхве, Господь: человек стал, как один из нас, /…/ и изгнал его из Эдема, чтобы возделывать землю, из которой он взят».

О чем же эта история? — спрашивают авторы. И тут же огорошивают нас ответом: «Рассказ J — это в первую очередь повествование, призванное разъяснить царское понимание необходимости труда всех его подданных. Этот рассказ является центральным во всем тексте J, и не случайно кульминацией этого текста (в Книге Исхода) является определение „Израиля“ как всех тех, кто был освобожден из египетского рабства „мощной рукой“ Яхве, Господа, — Бога еврейского царства».

Не правда ли, это заявление слегка напоминает кое-какие знакомые вульгарно-материалистические трактовки религиозных текстов в советской атеистической литературе? Не торопитесь; если бы речь шла об очередном атеистическом произведении, я бы не стал занимать ваше внимание. Авторы действительно хотят вернуть библейский текст на историческую почву, но идут серьезным научным путем. Свое утверждение они немедленно обосновывают сопоставлением этого текста J с другими, еще более древними ближневосточными сочинениями того же рода. И тут перед нами открывается совершенно нам неизвестный и поразительно увлекательный мир ближневосточной мифологии. Оказывается, уже за несколько столетий до текста J (напомним — считается, что он был создан в X веке до н. э.) в Вавилоне уже были записаны два грандиозных, основополагающих мифологических рассказа: «Энума Элит», легенда о сотворении человека богом Мардуком, и «Атра-Хасис» — сказание о потопе. За последующие несколько столетий они настолько широко распространились по всему Ближнему Востоку и пользовались такой огромной популярностью, что наверняка были хорошо знакомы и самому J.

Теперь обратим внимание на крайне интересные детали этих рассказов. В «Энума Элиш» описывается, как бог Эа победил восставших богов Апсу и Тиамат и, «познав» свою жену Дамкину, родил бога Мардука. К этому-то Мардуку и являются «боги-рабочие», которые жалуются на свою трудную работу и тяжкую жизнь; тогда Мардук придумывает создать «луллу» (людей), которые трудились бы вместо богов, причем создать их из того бога, который подстрекал Апсу и Тиамат (помните: «Вот, Адам стал, как один из нас»? Немудрено, если он сделан из той же плоти!). Иными словами, люди созданы из плоти руководителя восстания; поэтому их обязанность работать — это не что иное, как наказание покаранному богу в лице его «потомков». Примерно такую же историю рассказывает «Атра-Хасис»: здесь жалующиеся на тяжкую работу боги приходят к Энлилю, и тот решает сделать людей («шуп-шикку», или корзину грязи) из глины, а также — опять! — из мяса и крови руководителя жалобщиков. «И пусть в этом мясе останется дух, и пусть скажут ему перед казнью о его судьбе, и дабы он не забыл, пусть дух его останется в них». Иначе говоря, дух покаранного бунтовщика будет напоминать людям о бесплодности всякой попытки отказа от труда; и чем больше будет их труд, и чем сильнее будет в результате «говорить» в них этот дух (то есть стучать от напряжения сердце), тем меньше будет у них соблазн бунтовать и жаловаться.

Тот же Энлиль является героем другого рассказа, в котором он, после создания неба и земли, создает соху, а в добавление к ней — человека, ибо «кто-то должен же обрабатывать эту землю этой сохой». А в древнеегипетском тексте под любопытным названием «Созданы ли люди так, что они обладают равными возможностями?» (утверждается, кстати, что да) объясняется, что люди созданы со страхом смерти, «дабы не забывали трудиться во имя богов». Здесь, как и во всех других перечисленных выше текстах, в этих «богах», вместо которых должны трудиться простые смертные, легко угадываются правители и знать соответствующих земель. Ведь именно они считались земными воплощениями божества, и построенные ими храмы считались творениями Мардука, Энлиля или Баала. Поэтому и первая же заповедь Яхве, Господа, сообщенная Ною — «Плодитесь и размножайтесь» (и повторенная затем Аврааму в виде обетования сделать его потомство многочисленным, «как песок морской»), — имеет еще и тот практический смысл, что для труда «вместо богов» нужно много людей.

Есть, однако, труд и — труд. Из дальнейшего текста J (уже в Книге Исхода, в рассказе о египетском рабстве) становится очевидно, что Яхве, Господь (то есть Бог Израиля), категорически выступает только против одного особого вида труда, а именно — «египетского», то есть рабского труда, или барщины, которым — наподобие вавилонских богов — наказали людей боги Египта. Но Яхве, Господь, отнюдь не против труда вообще; напротив: уже в сцене изгнания из райского сада он приговаривает людей к пожизненному труду. Но к какому? К труду свободных земледельцев, а не рабов фараона. Таким образом, Яхве, Господь, оказывается уникальным богом: он расходится со всеми остальными богами региона в определении характера обязательного труда. Поэтому он стоит особняком в региональном пантеоне и вынужден бороться с другими богами за признание, вынужден отвоевывать у них «Свой» народ, который будет жить по Его, и только Его, заповедям. В сущности, вся история препирательств Моисея с фараоном и насланных Яхве на египтян «казней египетских» — это и есть история такой войны Яхве, Бога Израиля (о котором фараон презрительно говорит, что «не знает такого бога»), с богами Египта — и его конечного торжества над ними (в виде торжества над фараоном, которому они покровительствуют).

Почему же Яхве отвергает рабство и барщину? Потому что в его «понимании» (то есть в понимании еврейских царей, торопливо добавляют авторы) обязательный труд должен быть только таким, каким он сложился в Палестине, а не в каком-нибудь Египте, иными словами — трудом царских земледельцев, которые отдают десятину Богу, положенное — царю, а остальным распоряжаются сами. А почему то был именно такой, а не иной труд? Да просто потому, объясняют авторы, что именно такова была в те древние времена структура труда (и общества) на Палестинском нагорье, где и сложилось первое еврейское царство, признавшее Яхве, Господа, своим Богом, выведшим народ из рабства «рукою мощною, мышцей простертою». Кстати, в этой характеристике победоносного Яхве есть и свой насмешливый аспект: обычно обладателями «мощной руки», «сильной руки», «руки, способной пустить сразу десять стрел из одного лука» неизменно именовали себя на своих стелах египетские фараоны, возвеличивая тем самым своих богов; но вот — мышца Яхве оказалась сильнее!

Таким образом, рассказ об исходе — это страстное возвеличение Яхве, который мощнее всех других богов (прежде всего египетских), и одновременно — это возвеличение силы того царя (и народа), которому покровительствует такой Бог; и одновременно — это идеологическое обоснование власти этого царя и его законов (которые объявляются «заповедями Яхве»), а также обоснование необходимости труда (земледельческого, а не рабского) на этого правителя. Не удивительно, что Кут и Орт (как и наша еврейская традиция, кстати) считают рассказ об исходе центральным узлом всех основных мотивов текста J. Удивительней другое — что тотчас после такого признания они объявляют этот «центральный узел» полностью вымышленным! И это ведет нас прямиком к исторической части их гипотезы, не менее оригинальной и дерзкой, чем изложенная выше религиозная.

В этой части своей гипотезы Кут и Орт призывают нас принять как факт, что весь рассказ об Исходе в тексте J — вымышленная история! Не было исхода, не было Моисея, не было завоевания Ханаана и не было двенадцати колен, между которыми была разделена завоеванная земля. Так и хочется спросить: а были ли сами евреи? На это авторы твердо отвечают: были. Но история евреев выглядела иначе, не так, как она излагается в тексте J, столь хорошо знакомом нам по ТАНАХу. Этот текст, говорят Кут и Орт, нужно перечитать под углом зрения того, что известно современной исторической науке.

Что же ей известно? Отбирая лишь то, что они считают «надежно установленными фактами» и «разумными гипотезами», авторы рисуют следующую картину. Незадолго до 1000 года до н. э. на Палестинском нагорье (то есть в нынешних Самарии и Иудее) располагались многочисленные деревни свободных еврейских земледельцев. Между деревнями высились отдельные города (разумеется, города в древнем понимании этого слова, то есть небольшие крепости, окруженные более или менее мощными стенами; Иерусалим принадлежал к их числу). Эти города нагорья были заняты египетскими гарнизонами, поскольку Египет — в ту пору сильнейшая держава Ближнего Востока — контролировал всю Палестину. И разумеется, нещадно эксплуатировал местное население (что и отразилось в рассказе о «египетском рабстве»). Возможно, имели место народные волнения (истории об этом ничего не известно, но этого нельзя исключить), и можно думать, что в таком случае египтяне очередной раз вторгались в страну, наводили порядок и затем хвастливо запечатлевали сей победный факт на стелах очередного фараона (именно так, по всей видимости, появилось и единственное сохранившееся упоминание такого рода — о побежденном «народе Израиль» на стеле фараона Мернепты, примерно в 1200 году до н. э.). Не удивительно, что Египет воспринимался как злейший и сильнейший враг, как постоянная опасность; не удивительно, что «антиегипетский мотив» пронизывает весь текст J, в котором постоянно повторяется одна и та же сказочная схема: еврейские герои (Иосиф, Моисей) побеждают египтян не числом, а уменьем, не силой, а хитростью. (Кстати, не исключено, добавляют авторы, что в рассказе о службе Иосифа у Потифара отразилась реальная история какого-нибудь местного еврейского аристократа, сотрудничавшего с египетским наместником в Палестине.)

Была и еще одна группа палестинского населения, которая видела в египтянах постоянную угрозу. То были «бедуинские» (по существу, те же еврейские) пастушеские племена, чьи владения сплошным кольцом окружали нагорье. Собственно, и евреи-земледельцы, утверждают авторы, первоначально были пастухами, а их легендарный «праотец» Авраам — обычным «бедуинским» шейхом, такими же шейхами были и его потомки. Имена типа Авраам, Исаак, Иаков, говорят авторы, еще долго сохранялись среди тогдашних пастушеских племен, напоминая об общем происхождении евреев-земледельцев и евреев-пастухов. Постепенно среди тех и других сложилась традиция, возводящая это происхождение к общему предку Аврааму, что и было (полтысячелетия спустя) использовано в тексте J. Автор этого текста, выдающийся писатель-идеолог, искусно соединил земледельческие и пастушеские мифы об Аврааме и его потомках с идеей Яхве — Бога, покровительствующего Авраамову роду в его борьбе с Египтом.

Кут и Орт приводят ряд примеров такого соединения, из которых я для краткости выберу самый эффектный (он характеризует заодно и текстологические методы этих авторов). Речь идет о посещении Авраама «тремя ангелами», которых тот принимал и угощал под Мамврийским дубом (Бытие, 18:1-15), и «сказал один из них: Я опять буду у тебя в это же время [в следующем году], и будет сын у Сарры, жены твоей». Эта фраза вызвала у престарелой Сарры «внутренний смех», на что «ангел» (то есть Яхве) обиженно вопросил: «Есть ли что трудное для Господа?» Смех Сарры, объясняют нам авторы, вызван был тем, что в этот миг она ощутила сексуальное наслаждение, род оргазма, ибо именно в этот миг Яхве «вошел» в нее, и она засмеялась от счастья. Когда же она выразила сомнение, что понесет, Яхве оскорбился: «Что, для Меня это такое чудо, что ли?» В сущности, здесь (куда живее и ярче, чем в Евангелиях) рассказана история непорочного зачатия, с добавлением существенной детали: поскольку своим поступком в отношении Сарры Яхве нарушил законы бедуинского гостеприимства, Он тотчас объявил, что сделал это ради великого дела размножения (не это ли Он первым делом заповедал Ною?), а в качестве «компенсации» обещал хозяину произвести от него «великий народ».

Такое соединение народных мифов с прославлением Яхве как гаранта величия народа, говорят авторы, позволило J сделать свой текст, а заодно и монотеистическую идею самого Яхве приемлемыми для простого народа и тем самым достичь своей главной идеологической цели. Ибо, по мнению авторов, повторю, главная цель J состояла в том, чтобы утвердить в народе культ Яхве, чтобы с помощью этого освятить царскую власть, ее законы и необходимость крестьянского труда на царя и городскую знать. Авторы убеждены, что текст J, хоть и предназначался для «народа», был создан при царском дворе, выражал потребности царя и знати и отражал так называемую «высокую» традицию (этим словом историки обозначают традиции, сформировавшиеся в придворной среде грамотеев-писцов и жрецов-священников, в противоположность «низкой» традиции, то есть легендам и сказаниям народных слоев). Текст J, утверждают авторы, — это «высокая традиция» высших слоев, отражающая историю, какой ее видят эти слои, освящающая («сакрализующая») эту историю с помощью ссылок на Божественное покровительство и навязывающая себя простому народу посредством искусного и намеренного включения в состав своей традиции элементов традиции «низкой», знакомой этому народу.

Поскольку этот текст, продолжают авторы, сложился спустя добрых 500 лет после описываемых в нем легендарных событий начальной истории народа, трудно думать, что он отражает какие-либо реальные исторические факты. Следовательно, такие древнейшие эпизоды текста, как история Авраама и его потомков, египетское рабство, исход и завоевание Ханаана, правильнее рассматривать не как отражение сохранившейся в народной памяти «истинной» древней истории еврейского народа (что мог помнить неграмотный народ о своей истории спустя 500 лет? Что, к примеру, помнили — и что знали — европейские крестьяне X века о событиях времен падения Римской империи, отдаленных от них на те же 500 лет?), а как аллегорическое отражение каких-то важных для автора, для его целей (то есть в конечном счете — для царского двора), и действительно реальных событий совсем недавнего прошлого. Иными словами авторы полагают, что J — под видом истории Авраама, Исаака, Иакова, Иосифа, Моисея и Иисуса Навина — на самом деле излагает (в доступной «народу» мифологической форме, используя образы знакомых легендарных героев) историю царствующего правителя, создавшего еврейское государство. Кто же этот царь, кто истинный герой основного библейского текста, этой «книги J»? Иными словами, когда и где эта книга была написана?

Кут и Орт развивают свою гипотезу следующим образом. К 1000 году до н. э., говорят они, власть Египта над Ханааном резко ослабла. (Это действительно подтверждается документами того времени — перепиской египетских наместников в Сирии с фараонами, найденной при раскопках городища Эль-Амарна.) Причиной такого ослабления были, видимо, внутренние трудности Египта. Как бы то ни было, египетские гарнизоны в Палестине оказались отрезанными от своей страны. И тогда, надо думать, крестьянское население Палестинского нагорья воспряло духом. Пастушеские племена Южной Палестины и Синая тоже почувствовали вкус свободы. В сущности, произошло примерно то же, что в нашем веке на Ближнем Востоке, когда отсюда ушли великие державы, — регион впервые за долгие века оказался предоставлен сам себе. Открылось окошко «благоприятных возможностей», и можно думать, что освободившиеся народы не преминули им воспользоваться. Именно поэтому, утверждают авторы, в тогдашней Палестине и смогли произойти два важных события: население нагорья объединилось под властью единого царя (каковым оказался Саул), а среди евреев-пастухов появился свой собственный вождь-объединитель (каковым стал Давид — соперник Саула, бежавший к пастухам от преследований царя).

В этой части своей гипотезы Кут и Орт не одиноки и не оригинальны. Другие современные историки тоже признают историчность библейского рассказа о возникновении первого еврейского царства на Палестинском нагорье. Но каждый из них объясняет становление этого царства по-своему. Одни считают, что объединение нагорья произошло насильственным путем — в результате какого-то внешнего завоевания (может быть, тем же Саулом). Другие полагают, что это было результатом уже упоминавшегося крестьянского восстания против местных (и к тому времени ослабленных) египетских гарнизонов (причем кое-кто из сторонников данной гипотезы добавляет, что подняла крестьян на это восстание группа религиозных египетских еретиков-монотеистов, бежавшая из Египта в Палестину). Наконец, третьи утверждают, что царство возникло в результате проникновения в Нагорье кочевников-пастухов из близлежащих степей Негева и Синая.

Оригинальность гипотезы Кута и Орта состоит в том, что она сочетает в себе непротиворечивые элементы всех трех вышеупомянутых теорий. Во-первых, она признает факт крестьянских волнений — по мнению авторов, это отразилось в рассказе о том, как «старейшины Израиля» потребовали себе царя (Саула). Во-вторых, она сохраняет и возможность участия каких-то пришлецов-монотеистов в этом воцарении: может быть, говорят Кут и Орт, пророк Самуил, так неохотно помазавший на царство Саула вопреки воле Яхве, и был одним из этих пришлецов, принесших в Палестину культ единого Бога. Но главное в этой гипотезе — предположение о том, что решающую роль в объединении всей (и земледельческой, нагорной, и пастушеской, степной) Палестины сыграло именно вторжение пастушеских племен с равнины в горную часть страны, до того управлявшуюся Саулом. Давид, утверждают авторы, как раз и был руководителем этого союза пастушеских племен; библейский же рассказ о «завоевании Ханаана» армиями Иегошуа Бин-Нуна — это всего лишь отражение этого реального завоевания нагорья армией Давида.

Таким образом, центральную роль в гипотезе Кута и Орта играет Давид. По их убеждению, этот искусный стратег и прирожденный политик первым осознал и сумел использовать историческое «окошко возможностей», открывшееся в результате ослабления Египта. Потерпев поначалу поражение в борьбе с Саулом за власть над нагорьем, он бежал в южные степи и — посредством серии хитроумных военных и политических маневров — сплотил тамошние пастушеские племена в единый союз, своего рода племенную федерацию — сначала для организации коллективного заслона против возможного возвращения египетских армий (в этом он нашел поддержку филистимлян, осевших к тому времени на побережье), а затем — для вторжения в нагорье и овладения им. Сколотив такую федерацию, Давид возглавил ее и сделал своей столицей Хеврон — главный центр тогдашней пастушеской части Палестины. Здесь он, как следует из танахического рассказа, провел целых семь лет, все это время готовясь к вторжению в нагорье.

Достаточно усилившись (и попутно разгромив те пастушеские племена, которые не примкнули к созданной им федерации), Давид, наконец, вторгся в нагорную Палестину, захватил Иерусалим, перенес туда свою столицу и провозгласил себя царем. Земледельцы Палестины были обложены налогом, но зато получили право на свободный труд (которого были лишены под властью египетских наместников, в «египетском рабстве») и гарантии защиты от египетских притязаний. А пастушеские племена, в благодарность за поддержку, получили право беспрепятственного пользования пастбищами нагорья: оно было разделено на 12 районов, каждый из которых был закреплен за тем или иным племенем. Отсюда, говорят авторы, и пошла история «двенадцати колен»: по их мнению, она была придумана задним числом, чтобы оправдать такой «раздел» Палестины. Что же до названий этих уделов — «удел Дана», «удел Иуды» и так далее, — то они, говорят Кут и Орт, попросту отражают имена тогдашних пастушеских вождей — союзников Давида: ведь и они были такими же евреями, как земледельцы нагорья; поэтому среди них были распространены те же имена.

Такова в самых общих чертах та историческая гипотеза, которую предлагают Кут и Орт в своей книге «Первый текст Библии». Гипотеза, надо признать, довольно революционная. Ведь если вдуматься, авторы утверждают не более не менее, что вся танахическая история евреев, все ее события, от прихода Авраама в Ханаан и до Моисея и Иисуса Навина, впервые зафиксированные в тексте J, есть на самом деле не что иное, как продуманная и сознательная аллегория. По глубокому убеждению авторов неведомый (и, несомненно, гениальный) J попросту описал в своем тексте историю воцарения Давида, спроецировав ее в легендарное еврейское прошлое и «поделив» между легендарными героями. Но отсюда следует, что не правы были все те историки, которые много десятилетий подряд считали, что текст J был создан при дворе Соломона.

На самом деле, говорят авторы, он был создан именно при дворе Давида, который первым сумел использовать предоставленную историей короткую передышку для объединения всех еврейских племен — как земледельческих, так и пастушеских — в единое царство (Саул еще правил только в нагорье). Именно Давиду и понадобилась собственная «придворная» история, которая прославила бы его деяния и утвердила бы его власть в сознании подданных. Передышка эта продолжалась всего 60 лет: как мы знаем, к концу царствования Соломона первое объединенное еврейское царство распалось на Иудею и Израиль. Авторы полагают, что это было вызвано тем, что к тому времени Египет снова укрепился и его «агентура» в Палестине спровоцировала этот раскол, чтобы ослабить и подчинить евреев. Но в эпоху Давида, заключают авторы, евреи успели получить не только собственное национальное государство, но также собственный национальный миф и собственную национальную идеологию — как раз в виде текста J, этой первой версии ТАНАХа, навеки сплотившего евреев если не территориально, то духовно.

Этот текст, по мнению Кута и Орта, был создан с осознанной целью укрепления новорожденной монархии и освящения ее родословной и ее претензий посредством культа Яхве. Не случайно культ этот в тексте J — подчеркнуто «пастушеский», «палаточный», не знающий никакого Храма; во времена Соломона, строителя иерусалимского Храма, такой пастушеский культ был бы уже немыслим. Текст J сделал главными героями еврейской истории не земледельческих, а пастушеских вождей, этих подлинных хозяев нового государства и его аристократию. Он приписал им задним числом сакральную историю и легендарную генеалогию, возведя их к Аврааму, Исааку и Иакову. Традиционные хождения этих пастухов в Египет, их периодическое порабощение египтянами, временные союзы их вождей (Иосифа?) с египетскими наместниками палестинских городов — все это было использовано для создания величественной мифологической эпопеи исхода. Фигура Давида — законодателя нового царства и создателя новой нации превратилась под пером J в грандиозный образ законодателя Моисея. Раздел между пастушескими вождями пастбищ нагорья стал историей «двенадцати колен». И так далее. Так, говорят авторы, и были созданы национальный эпос, национальный миф и национальная религия. И подлинным их создателем был неведомый гениальный писатель Давидова двора, именуемый сегодня J.

Возможно, поначалу текст J замышлялся в виде всего лишь обычной хвалебной песни, этакого гомеровского эпоса, исполняемого перед лицом тщеславного царя и угодливой знати. Но соединение, сделанное J, в этом тексте всех национальных сказаний и легенд, в которых нашла воплощение недавняя и хорошо знакомая тогдашним евреям реальная история становления их первого государства, привело к тому, что этот эпос глубоко запал в народную память и стал «священной книгой» новой нации. Заново и глубоко переосмысленные (как изначально направлявшиеся Господом Яхве) истории еврейских праотцев и «египетского рабства», Моисея и Исхода, скитаний в пустыне и «дарования законов», завоевания Ханаана и «двенадцати колен» — все это стало основой новой веры и содержанием уже не племенной, а национальной истории. И эта основа уцелела даже после распада государства.

Так заканчивают свое объяснение происхождения, смысла и судьбы первого текста ТАНАХа американские авторы. Добавим уже от себя: этот эпос вобрал в себя и самые замечательные, чарующие воображение, самые распространенные на всем Ближнем Востоке легенды — о создании человека «по образу и подобию богов», о райском саде и потопе, о Вавилонской башне и т. п. Положенные на этот баснословный, но благодаря давности и распространенности почти достоверный фон, все прочие рассказы J тоже могли быть восприняты как почти достоверные. Поэтому религиозная идея и светская идеология (частично заимствованные из вавилонских и угаритских предисточников), искусно переплетенные с мифом, могли действительно стать в таких условиях общенародными.

С другой стороны, все это могло происходить, конечно, и совершенно иначе: текст J мог не иметь таких «скрытых намерений»; он мог действительно отражать пусть и легендарное, но имевшее реальную фактическую основу еврейское прошлое; становление монотеистической религии могло начаться задолго до создания этого текста, а в нем найти лишь свое гениальное воплощение — и так далее; вы можете все это продолжить вместо меня. И тогда гипотезу Кута-Орта придется признать неверной.

Следует помнить, взвешивая степень ее достоверности: эта гипотеза относится именно к тексту J, то есть только к тому, что является содержанием первых книг ТАНАХа. В Торе есть и отдельный рассказ о Сауле и Давиде — это Первая и Вторая книги Царств; но они написаны другими авторами; как считается — уже после Соломона. В тексте же самого J никаких прямых упоминаний о Сауле, Давиде и Соломоне нет, и все, что в него «вложили» Кут и Орт, — это их самостоятельная историческая реконструкция. Таких реконструкций в последние годы появилось немало. Гипотеза Кута и Орта затрагивает небольшой отрезок истории — какое-нибудь столетие. Однако эта смелая реконструкция заслуживает, на мой взгляд, отдельного рассказа, который я ей и посвятил.

Часть вторая. Перечитывая библейские свитки

Глава первая. Споры о Кумране

Не так давно западные журналисты брали интервью у Изхара Хиршфельда, профессора Еврейского университета в Иерусалиме. Интервью было приурочено к выходу новой книги Хиршфельда, посвященной раскопкам в Кумране и так называемым «свиткам Мертвого моря». Книга Хиршфельда вышла на иврите, но одновременно появилось сообщение о ее предстоящем выходе на Западе, и в нем говорилось: «Книга профессора И. Хиршфельда переворачивает все прежние представления историков о Кумране».

А в чем они состоят, эти «прежние представления»? — спросит пытливый читатель. И что это за Кумран вообще?

Увы, пытаться рассказать, не будучи специалистом, в чем состоят «все прежние представления историков о Кумране», было бы, по меньшей мере, самонадеянно. Но к счастью, это не потребуется. Чтобы ответить на вопрос пытливого читателя, достаточно припомнить лишь самые основные факты.

Речь идет о том самом Кумране — древнем еврейском поселении вблизи Мертвого моря, на полпути между Иерихоном и Эйн-Геди, — в пещерах вокруг которого в середине прошлого века были найдены знаменитые рукописи и фрагменты, написанные (частично на иврите, частично на арамейском) в период от II века до н. э. до I века н. э. и содержащие поистине бесценный материал для понимания иудаизма того времени и зарождавшегося тогда христианства. Эти-то рукописи и называются «свитками Мертвого моря», или иногда еще — «Кумранскими рукописями». Понятно, что находка таких материалов не могла не всколыхнуть в свое время научный мир, и она его действительно всколыхнула, да так, что волны этого толчка не утихают до нынешнего дня. Книга профессора Хиршфельда — еще одно тому подтверждение. Другим подтверждением могут служить споры, что вспыхнули недавно в связи с публикацией статей израильских археологов Ицхака Магена и Юваля Пелега, в которых они подвели итоги своим десятилетним раскопкам в том же Кумране. Широкому читателю эти «древние новости» вряд ли известны, и поэтому представляется важным о них рассказать.

История обнаружения, собирания, публикации и анализа свитков Мертвого моря изобилует не только поразительными научными открытиями, но и живописными деталями поистине приключенческого толка. Достаточно сказать, что впервые и совершенно случайно обнаружил эти свитки арабский пастух, что потом бедуины продавали их историкам «по сантиметрам», что израильские специалисты добывали эти кусочки библейских документов через цепочку подставных лиц на иорданских базарах, что эти драгоценные документы тайком вывозились из Палестины… — но все это многократно описано в популярных книгах, количество которых тянет уже на приличную библиотеку. Стоит только, быть может, упомянуть о другой стороне этой истории — не столько научной и даже не столько приключенческой, сколько скандальной. Ибо мало того что значительная часть собранных с таким трудом и важных для всего научного мира свитков и их разрозненных фрагментов долгие десятилетия укрывалась от глаз специалистов-историков, так еще и собранный в Кумране археологический материал до сих пор им во многом недоступен.

Первые свитки и фрагменты были собраны в пещерах Мертвого моря в период с 1947 по 1956 год. Их значение было осознано сразу же после открытия, и еще в 1953 году был учрежден международный комитет по их изданию. Лет десять спустя многое увидело свет в виде семитомной оксфордской серии «Открытия в Иудейской пустыне», но в частных руках оставалось еще несколько тысяч фрагментов, представлявших собой обрывки примерно сотни рукописей, и вот их-то публикация была вдруг по непонятным причинам приостановлена, а доступ к ним ограничен узким кругом в два десятка человек. Эти люди долгие годы публиковали отдельные фрагменты, зачастую даже без серьезного анализа. Все призывы прекратить эту недостойную практику и опубликовать весь материал оставались втуне, и непристойная свара ученых вокруг этих свитков продолжалась до самого начала 1990-х годов. Затем сторонники общедоступной публикации пошли на решительный, хотя и беспрецедентный шаг. Гершель Шанкс, издатель важнейшего в библейского археологии журнала «Biblical Archeology Review» (BAR), каким-то хитрым способом раздобыл фотографии неопубликованных фрагментов и самовольно издал их (с помощью калифорнийских профессоров Р. Айзенмана и Д. Робинсона) в виде двухтомника «Факсимильное издание свитков Мертвого моря». Тем самым все они стали наконец доступны для широкого научного изучения.

С археологическими находками в Кумране дело обстояло примерно так же. Уже в далеком 1951 году французский Библиеведческий институт направил известного археолога, доминиканского священника Ролана де Во, на раскопки в Кумран, но большинство предметов, найденных им на этих раскопках, долгое время оставались недоступны для свободного научного анализа, их описания не были опубликованы, и специалистам приходилось полагаться на безапелляционные суждения самого де Во. В результате важнейший вопрос: что представлял собой древний Кумран? — долго не получал однозначного решения. Строго говоря, не имеет он его и поныне. Споры, как говорится, продолжаются. А между тем этот вопрос, как ученым сразу же стало ясно, тесно связан с вопросом о том, кто был автором Кумранских рукописей (то есть свитков Мертвого моря), а это, в свою очередь, связано с вопросом, каково место этих рукописей в истории иудаизма и христианства.

Начнем с конца — со значения Кумранских рукописей. Уже первые свитки, найденные в пещерах вокруг Кумрана в конце 1940-х — начале 1950-х годов, удивили историков своим содержанием. Кроме двух копий Книги пророка Исаии и некоторых ранее неизвестных версий Книги Бытия и Псалтири, здесь были также документы ритуального характера, позднее получившие у специалистов название «Устава общины». Они получили такое название, потому что описывали правила поведения членов некой религиозной общины, причем во многом принципиально отличавшейся от тогдашней еврейской общины, но в чем-то предвосхищавшей общину и принципы раннего христианства, как они изложены в Новом Завете. Возникало впечатление, что эта странная община была «переходной» от иудаизма к христианству. Кто же в нее входил? Известный израильский историк профессор Сукеник первым, еще в 1953 году, высказал предположение, что кумранскую общину составляли ессеи — небольшая секта в тогдашнем иудаизме, известная по описаниям Филона Александрийского и Иосифа Флавия, а также греческого историка Плиния Старшего. Если верить Флавию, ессеи насчитывали не более четырех тысяч человек во всем тогдашнем Израиле, были рассеяны по всей стране и отличались резко критическим отношением к тогдашним руководителям иерусалимского Храма, подчеркнутым стремлением к почти монашескому аскетизму и чистоте и углубленным интересом к «тайнам Торы». Плиний, в отличие от Флавия, сообщал, что ессеи не рассеяны по стране, а живут кучно и в основном на западном берегу Мертвого моря, неподалеку от Эйн-Геди.

Кумран находится именно там, где указал Плиний, а рукописи, найденные вокруг него, действительно давали основание думать, что они написаны ессеями, какими их описал Иосиф Флавий. Именно так и рассудил профессор Сукеник. Поэтому, двигаясь в рассуждениях еще далее вспять, разумно было предположить, что сам Кумран был тем ессейским духовным и физическим центром, о котором писал Плиний. Не удивительно, что Роланде Во прибыл на раскопки Кумрана с твердым убеждением, что призван раскопать что-то вроде монастыря ессеев. Поэтому все археологические находки, сделанные им там, он истолковал в том же духе, выпятив те, которые соответствовали этому убеждению, и оставив в тени или вообще сочтя несущественным все остальное. Так с легкой руки Сукеника и де Во, а затем Игаля Ядина и других авторитетных исследователей Кумрана утвердилось мнение, что Кумран — это центральное ессейское поселение в Древней Палестине и соответственно, что все Кумранские рукописи — часть библиотеки этого поселения. А так как некоторые кумранские тексты, как уже сказано, действительно содержали некое подобие раннехристианских идей, то вскоре ессеи были объявлены прямыми предшественниками первых христиан.

Эту мысль — в виде гипотезы — впервые высказал уже в 1955 году американский литературовед Эдмунд Уилсон в книге «Свитки Мертвого моря»; позднее она стала почти канонической, и сегодня в Британской энциклопедии можно прочесть, что свитки Мертвого моря «являются частью библиотеки, принадлежавшей еврейской религиозной секте (ессеи), которая существовала в Кумране с середины II века до н. э. и вплоть до 68 года н. э.» (то есть до взятия Иерусалима римлянами и разрушения второго Храма). Аналогично в каталоге выставки «Сокровища Святой земли» в американском Метрополитен-музее было сказано, что Кумран был «центром еврейской секты, где составлялись и использовались эти тексты». И если вы отправитесь сегодня в Кумран (полчаса езды от Иерусалима), то первое, что вас встретит перед экскурсией по развалинам, это короткий вступительный фильм, в ходе которого артисты, наряженные древними евреями (какими их, наверно, представляет себе Голливуд), расскажут, как они пришли в Кумран «в поисках чистой и безгрешной жизни», как создали здесь секту «Яхад», как размышляли здесь «о тайнах Торы», как писали свитки, в которых предсказывали и описывали последнюю, апокалиптическую «схватку сынов Света с сынами Тьмы» и как один член этой секты, некий Иоанн, пошедший с ессейской проповедью к людям, был казнен царем Иродом (прозрачный намек на Иоанна Крестителя).

А потом вас проведут по раскопкам. Вокруг низкой квадратной каменной башни (обвалилась, наверно, за века) протянутся перед вами развалины былых помещений и построек: вот акведук, приводивший воду из близлежащего вади, где по весне скатывалась в Мертвое море дождевая вода, а вот широкие и глубокие цистерны для ее хранения; вот ступени, ведущие к бассейнам для ритуального очищения, и малые подсобные помещения, а вот огромный «обеденный зал»; вот, наконец, длинное прямоугольное строение, возле которого в землю воткнута табличка с надписью «Комната автора» (знаменитая «Комната писцов», или Скрипториум, как назвал ее де Во, нашедший здесь обломки столов и несколько бронзовых чернильниц, окончательно убедивших его в том, что это и было место сочинения и написания Кумранских рукописей).

Посмотрев фильм и внимательно изучив все надписи на табличках, вы покинете Кумран с тем же твердым убеждением, что и де Во. И всю пустынную, безлюдную дорогу назад будете, наверно, увлеченно представлять себе, как в те давние времена в этой далекой затерянной глуши жила группа аскетов и подвижников, посвятивших жизнь созданию новой религии. И вам будет совершенно невдомек, что все услышанное и увиденное вами в Кумране — всего лишь одна из версий, лишь одно из многочисленных толкований загадок Кумрана, то, которое принято учеными из Музея Израиля и многими другими, — но отнюдь не единственное. Это будет вам невдомек по той простой причине, что в фильме и на развалинах от вас заботливо скрыли многочисленные натяжки и прямые противоречия, которыми изобилует это «каноническое» толкование и вокруг которых в кумрановедении еще и сегодня идут ожесточенные споры. Давайте же поговорим об этих спорах и о других толкованиях кумранских находок.

В 1997 году Эшель и Кросс нашли за стенами Кумрана «остракон» (глиняный черепок) с древней надписью. В этой надписи они обнаружили слово «Яхад» — то самое, которое упоминается в некоторых Кумранских рукописях как самоназвание ессейской секты. Эта находка была объявлена (сначала в статье Эшеля и Кросса, а затем в каталоге Музея Израиля в Иерусалиме) «первым доказательством прямой связи между местом и (найденными в нем) рукописями», иначе говоря — подтверждением того, что «данное место (Кумран) действительно служило общинным центром ессейской секты». Находку широко рекламировали газеты Израиля и западных стран. Черепок, вкупе с другими экспонатами Кумрана, торжественно объехал весь мир и триумфально прибыл на Кумранскую выставку 2001 года в Чикаго. Здесь, однако, его ожидал конфуз, ибо уже за четыре года до того профессор Норман Голб, возглавлявший кафедру еврейской истории и цивилизации имени Давида Розенбергера как раз при Чикагском университете, посвятил знаменитому черепку статью, в которой убедительно показывал, что прочтение надписи на нем, предложенное доктором Эшелем и принятое Музеем Израиля, на самом деле не имело под собой никаких оснований. Действительно, зная иврит и внимательно разглядывая эту надпись, можно убедиться, что четыре последние буквы нижней строки лишь с огромной натяжкой могут быть прочитаны как слово «Яхад».

Разговор о натяжках и противоречиях в «каноническом» толковании Кумрана с тем же успехом можно было бы начать, скажем, с рассказа о том, что при раскопках в Кумране было найдено кладбище, на котором были захоронены более тысячи человек, — несколько многовато, не правда ли, для уединенной «монастырской» общины? Еще более странно, что добрая половина этих захоронений принадлежала женщинам, что совсем уж не вписывается в наши представления об аскетической секте, члены которой, как утверждал Плиний, давали обет безбрачия. Зачем понадобилось целомудренным ессеям такое количество женщин? Или вот, к примеру, другая история — с тридцатью филактериями, или тфилин, остатки которых были обнаружены (вперемешку с рукописями) в пещерах, окружающих Кумран. В этих двух кожаных коробочках, которые повязывает себе на лоб и левую руку молящийся еврей, находятся написанные на пергаменте молитвы. Любопытно, однако, что в кумранские тфилин были вложены, как оказалось, самые разные молитвы, что опять-таки странно для секты, которая свое единомыслие подчеркивает даже в самоназвании — «Яхад» (что значит «вместе», «заедино»). А чем объяснить наличие в развалинах Кумрана тысяч однотипных глиняных тарелок и кувшинов, как будто изготовленных на продажу или для использования в каком-то большом хозяйстве? Или большую, явно крепостного вида башню (ту самую, ныне обвалившуюся)? Или отсутствие жилых помещений — и это при наличии гончарных мастерских, печей для литья железа, стойл для животных и тому подобного?

Таких примеров можно привести еще много, и для каждого из них «каноническая» версия вынуждена искать отдельное, зачастую весьма натянутое, объяснение. Женщины? Наверно, рядом с «безбрачными ессеями» в Кумране жили и «ессеи семейные». Много захоронений? Возможно, сюда приходили ессеи со всех концов Палестины. Отсутствие жилых помещений? Значит, все насельники Кумрана жили в близлежащих пещерах. А найденные рукописи? Вероятно, именно там они и изучали Тору. Но почему в пещерах нет никаких останков, никаких следов пребывания людей? Ну, может быть, они жили не в самих пещерах — там они только хранили рукописи и изучали Тору, — а, скажем, в шалашах и палатках рядом с Кумраном. А почему в тфилин вложены разные молитвы? Видимо, руководители секты разрешали всем членам общины молиться, как кто привык. А зачем столько глиняной посуды? Они из нее ели. И так далее, и тому подобное. Это как раз тот метод объяснения, который по-латински называется «ad hoc» (буквально «к этому»), то есть применительно к данной конкретной потребности: каждая отдельная гипотеза — для объяснения каждой отдельной загадки, вне зависимости от целого. «Целым», которое призваны сохранить все эти частные гипотезы, является лишь один, главный принцип: Кумран — это место пребывания ессейской (протохристианской) общины, которая создала Кумранские рукописи.

Этот принцип намертво связывает проблему Кумрана с проблемой свитков Мертвого моря. Между тем свитки, подобные кумранским, а также отличные от них, но тоже содержащие древние тексты, и просто документы той давней эпохи (письма, записки, долговые обязательства и тому подобное), которых нет в Кумране, были найдены и во многих других местах вокруг Мертвого моря. Это громадное на сегодняшний день палеографическое наследие отражает духовную и бытовую действительность Иудеи на переломе тысячелетий, и многим ученым представляется, что свитки Мертвого моря следует изучать именно на этом фоне, а не в шорах «протохристианского» подхода. Освобожденная при этом от проблемы свитков проблема Кумрана предстает в совершенно ином свете. Об этом первым заговорил еще в 1984 году упомянутый выше профессор Голб. По его меткому наблюдению, тот случайный порядок, в котором одна за другой обнаруживались Кумранские рукописи, сильно повлиял на толкование всей кумранской проблемы, потому что в числе первых были найдены некоторые свитки «протохристианского» или, во всяком случае, ессейского содержания, и это сразу же склонило исследователей сосредоточиться на ессеях как «главных подозреваемых» в авторстве всех Кумранских рукописей вообще. Однако, по мнению Голба, знаменитые свитки Кумрана имеют не ессейское, а совсем иное происхождение, а сам Кумран никогда не был «монастырем ессеев». Статья Голба положила начало целому ряду новых гипотез, выдвинутых другими учеными для решения загадок Кумрана, и можно, не очень преувеличивая, сказать, что неканонические толкования этих загадок сегодня конкурируют с каноническими на равных.

Займемся самим Кумраном, отдельно от пресловутых «свитков». По другому меткому замечанию, которое принадлежит археологу Дэйвиду Стаей, на взгляды многих археологов — в особенности тех, кто первыми начали раскопки в Кумране, — тоже повлияло некое случайное обстоятельство, а именно то, что во времена первых раскопок (как, впрочем, и сейчас) Кумран выглядел глухим, заброшенным уголком пустыни, далеким от всех центров цивилизации, и потому мог показаться идеальным местом для группы людей, которые хотели «уйти от мира» в аскезу, отшельничество и изучение Торы. Однако более поздние археологические исследования в этих местах показали, что в последние века до нашей эры — те самые, которыми датируются Кумранские рукописи, — Кумран выглядел совершенно иначе.

Результаты этих исследований рисуют такую картину. Во II веке до н. э. Кумран находился на скрещении торговых и военных путей, всего в 12 километрах (3 часа неспешной ходьбы вдоль низкого берега Мертвого моря) от огромного Хасмонейского поместья в Иерихоне, в центре которого возвышался пышный царский дворец (династия Хасмонеев правила в Иудее со 152 по 37 год до н. э.). Хасмонеев привлекли в эти места два растения, которые приносили царской казне большую прибыль, — финиковая пальма и бальзамное дерево. Плоды первого и сок второго пользовались в те времена огромным спросом. Учитывая это, хасмонейские цари приказали провести в этот район акведуки, и постепенно огромный участок ранее бесплодной земли был превращен в сельскохозяйственные угодья. Одновременно был построен большой жилой комплекс для управляющих поместьем, а также для отдыха царской семьи. А необходимую знати посуду и другую утварь решено было изготовлять в близлежащем Кумране, благо там были большие запасы горючего битума и отличной глины (трехтонные ее запасы археологи недавно вскрыли прямо под главной кумранской цистерной). Можно думать, что именно тогда в Кумран был проведен отдельный акведук. О том, что вода, поступавшая по нему в Кумран, предназначалась не для питья или ритуального омовения, свидетельствуют специальные стоки для грязи и прочих осадков, сделанные в устье акведука, перед самым входом в цистерну. О ремесленном назначении тогдашнего Кумрана говорят и запасы сохранившейся тем посуды — грубая и плохо обожженная, она зато была идеально приспособлена для упаковки и перевозки, а это составляет два главных требования к массовому производству. Кумран стал, по существу, составной частью иерихонского поместья Хасмонеев, и можно думать, что главную часть его населения составляли тогда рабы и наемные рабочие, ремесленники и земледельцы. Одни жили и работали здесь, другие обслуживали поместье и возвращались в Кумран только на ночлег, в шалаши и землянки.

Кумран приглянулся Хасмонеям не случайно. В древности здесь высилась небольшая крепостца (отсюда и башня), защищавшая те дороги, что вели к Иерусалиму с восточных границ Иудейского царства. Надобность в этой крепости со временем отпала, гарнизон из нее был выведен, и в крепости появились новые обитатели, которые, как уже сказано, обслуживали иерихонское поместье иудейских царей. Судя по количеству костей, постоянное население Кумрана было незначительным, не более нескольких десятков.

Невольно возникает вопрос: если эти люди жили в самом Кумране, а не в близлежащих пещерах (и уж подавно не изучали там Тору, потому что были ремесленниками, а не набожными отшельниками), то каким образом попали в эти пещеры пресловутые Кумранские свитки? Хотя сторонники канонической теории настаивают на том, что пещеры служили своего рода библиотекой, или книгохранилищами, кумранских текстов, но, не говоря уже о странности и крайнем неудобстве такого способа хранения (ведь если бы в Кумране действительно существовала религиозная община, то эти свитки нужны были бы ей для изучения чуть не каждый день), позволительно задать более общий вопрос: а могла ли вообще существовать община «удалившихся от мира» ессеев в таком шумном, грязном, задымленном ремесленном ночлежном поселке, как тогдашний Кумран? Разумеется, не исключено, что какую-то часть обитателей Кумрана составляли отдельные ессеи, но если общее число тамошних жителей никогда не превышало нескольких десятков и большая часть из них была занята гончарным ремеслом и трудом в иерихонском поместье, то могли ли оставшиеся создать такую огромную библиотеку? А если нет, то каково все-таки происхождение этих свитков?

Но прежде чем отвечать на этот главный вопрос, закончим разговор о Кумране. Он был снова разрушен в ходе «Первого восстания» — знаменитой Иудейской войны (66–71 годы н. э.), когда римляне захватили Иерусалим и разрушили второй Храм. Многие жители бежали тогда из столицы Иудеи, и кое-кто из них пытался найти убежище в Кумране. Преследовавшие их римляне захватили его и разрушили. Еще позже, во время так называемого «Второго восстания» (восстания Бар-Кохбы, 131–135 годы н. э.), Кумран ненадолго был превращен повстанцами в укрепленный пункт — и опять разрушен римлянами. После этого он окончательно пришел в запустение, как и вся Иудея.

Как мы видим, за время своего многовекового существования Кумран пережил ряд трансформаций. Чем же все-таки он был в хасмонейские и иродианские времена, к которым относятся свитки, найденные в пещерах вокруг него? Мы уже знаем канонический ответ археологов-«ортодоксов» — ессейским монастырем или, по меньшей мере, центром крупной ессейской общины. Мы знаем также, с какими противоречиями сталкивается этот ответ. А что говорят археологи-«еретики»?

«Зачинатель ереси», упомянутый выше Норман Голб, с самого начала утверждал, что люди, населявшие Кумран, никогда не принадлежали к секте ессеев или какой-либо другой радикальной еврейской секте (надо заметить, что представление, будто в те времена в иудаизме существовали только три течения: саддукеи, фарисеи и ессеи, — весьма поверхностно; были еще зелоты, терапевты, банаи и некоторые другие). Сам Голб считал, что Кумран всегда был крепостью, но, как мы видели, это предположение опровергается всей совокупностью найденных позднее археологических данных, которые заставляют, скорее, видеть в Кумране II–I веков до н. э. скромное поселение ремесленников и сезонных сельскохозяйственных рабочих. Но другой стороны, с представлением о Кумране как он скромном ремесленном поселке не согласуется близкая к дворцовой изощренная сложность кумранского жилого комплекса. В самое последнее время эту путаницу усугубили сенсационные данные раскопок упоминавшихся выше Ицхака Магена и Юваля Пелега. Эти археологи обнаружили в развалинах Кумрана такие предметы, как драгоценные украшения, остатки явно импортных (дорогих по тем временам) стеклянных сосудов, каменные флаконы для изысканной косметики, изукрашенные гребни, иными словами — предметы, которым явно не место ни в ессейском монастыре, ни в поселке ремесленников и сезонных рабочих. На основании этих находок профессор Изхар Хиршфельд выдвинул еще одну гипотезу, предположив, что Кумран был имением богатого землевладельца, возможно — какого-нибудь вельможи при дворе Хасмонеев.