Моисей. Тайна 11-й заповеди Исхода

– У этой замечательной задумки есть один недостаток… – не очень уверенно сказал Элиуд и умолк.

– Какой же? – заинтересовался Моисей, которому план казался совершенным, не имеющим недостатков и изъянов.

Элиуд помолчал немного, морща лоб, хмуря брови и теребя свою бороду, а потом сказал:

– Трусливый тоже не придет с доносом! Побоится моей мести или мести моих сообщников. Авенира или Савея в трусости заподозрить сложно, они воины, не раз доказавшие свою отвагу, но что касается Манассии, Мардохея и Нафана, то их храбрецами не назовешь.

Да, действительно, трусость Моисей в расчет не брал, как-то не подумал он о том, что страх при таких обстоятельствах может пересилить чувство долга. А ведь может, очень даже может…

– Ты прав, Элиуд, – признал Моисей. – Трусливый тоже может не прийти с доносом… Впрочем, нет – придет и трусливый! Придет, потому что побоится быть причисленным к твоим сообщникам. Не забывай еще и о том, что каждый из тех, кого мы подозреваем – человек, занимающий высокое положение и дорожащий им. Нет, все, кто невиновен, придут ко мне – кто-то сразу, кто-то немного погодя, но придут все. Тот, кто убоится мести, придет незаметно для окружающих, в том числе и для тебя…

– В любом случае эта хитрость поможет нам сократить число подозреваемых! – сверкнул глазами Элиуд. – Одного легко разоблачить, а вот пятерых трудно. Особенно если все делается тайно. Пока я интересуюсь Нафаном, Авенир или Манассия могут спокойно устроить какую-то пакость… Люди начали коситься на меня – одни считают меня бездельником, который шляется по всему стану, не зная, чем себя занять, а другие – распутником, который каждый день подыскивает себе новую женщину. Если я соберусь жениться всерьез, то ни один достойный человек не отдаст за меня свою дочь. Скажут: «Вот Элиуд, распутный бездельник, из которого не получится хорошего мужа!»

– Не беспокойся, – улыбнулся Моисей. – Я поручусь за тебя и скажу: «Вот Элиуд, достойнейший из достойных! Он моя правая рука, и не мог я желать помощника лучше!» Ты сможешь взять себе жену, какую захочешь.

– Благодарю! – поклонился Элиуд. – Время идет и я начинаю задумываться о женитьбе. Не знаю только, стоит ли делать это до тех пор, пока мы не освоимся в Земле Обетованной…

– Если хочешь жениться сегодня – сделай это сегодня, – убежденно сказал Моисей. – Если не хочешь, то не принуждай себя. Но не связывай женитьбу с какими-то другими событиями. Кто знает, когда мы придем в Землю Обетованную и сколько времени придется нам осваиваться там?

– Я был уверен, что Моисею это известно.

– Это известно только Господу нашему и никому больше, – Моисей встал, сразу же поднялся и Элиуд. – Иди и действуй, как мы договорились, только помни о том, что притворство твое должно быть таким, чтобы его принимали за искренность.

– Я буду стараться, – пообещал Элиуд. – Но я не искушен в притворстве, я же воин, а воинам пристало полагаться не на коварство и обман, а на копье и кинжал.

– В жизни приходится учиться многому, и никогда не знаешь, чему еще придется научиться, – Моисей вздохнул, вспомнив о тех спокойных и счастливых днях, когда он жил в доме своего тестя, пас его овец и был доволен своей судьбой. – Иди, и пусть хранит тебя Господь!

Глава 17

Мардохей, сын Лабана, начальник над писцами

Наивные верят в то, что после смерти обретут они какие-то блага, недоступные им при жизни. Умные же знают, что после смерти нет ничего, только тьма, беспросветная всепоглощающая тьма, в которой нет ничего. Царство Анубиса? Только глупцы могут верить в то, что есть Анубис, бог с человеческим телом и шакальей головой. Нет никакого Анубиса, и никакого царства его тем более нет. Человек рождается из семени и после смерти обращается в прах, вот и все. Мы живем здесь и сейчас, прошлое уже прошло, а будущее еще не наступило.

А что из этого следует? А то, что не следует отказывать себе в удовольствиях, ибо жизнь человеческая быстротечна и может прерваться в любой момент. Болезнь, сглаз, кинжал в руке грабителя… А тем, кто находится вблизи фараона, да еще вблизи такого вздорного ублюдка, как Мернептах, надо каждую минуту быть готовым к смерти.

Мардохей служил помощником главного сборщика податей и за время своей службы видел четырех начальников. Из них только один умер своей смертью от разлития желчи. Трое были казнены по приказу фараона. Главный сборщик податей – опасная должность. Пребывая на ней, трудно удержаться от того, чтобы не запустить руку в казну фараона. Запустив раз, запустишь и второй, и третий, а там начнешь считать казну владыки своей собственной казной и станешь обращаться к ней при всякой нужде. Рано или поздно это вскроется, и за преступное расточительство приходится платить жизнью. Фараоны не склонны делиться своим богатством с подданными. Они вообще не склонны делиться ничем и ни с кем.

Живем здесь и сейчас, поэтому надо по мере сил наслаждаться жизнью. Иногда, при удачном стечении обстоятельств, и Мардохею удавалось попользоваться из фараоновой казны. Это случалось в те дни, когда главный сборщик податей брал оттуда помногу, не считая, потому что уже видел свой печальный конец и не хотел отказывать себе в чем-то напоследок. Но такое случалось редко, а потребность в деньгах у Мардохея всегда была велика, ибо он любил дорогие одежды, драгоценности, а еще любил вкусно поесть и много тратил на непотребных женщин самого высокого разряда, из тех, ласки которых упоительны, но стоят дорого. Хорошо еще, что у Мардохея не было семьи, а то бы денег ему требовалось вдвое больше. Жены и дети обходятся недешево, а радости от них никакой, одни заботы.

Помимо любви к роскоши, Мардохей отличался еще и честолюбием, а все знают, что нет лучшего способа обзаводиться нужными связями и поддерживать их, как устройство пиров и развлечений. Люди испытывают признательность за то, что ты пригласил их, они приводят своих друзей и знакомят их с тобой, среди этих друзей может оказаться много полезных людей… А еще люди оценят по достоинству твою щедрость и скажут: «Мардохей из числа достойных людей, с ним можно иметь дело!»

Но золотые и серебряные слитки имеют обыкновение заканчиваться неожиданно. В преддверии срочных расходов ты обращаешься к своей мошне и видишь, что там пусто. Приходится занимать… Египтяне дают в долг неохотно и просят оставить в залог что-то ценное, стоимостью превышающее заем по меньшей мере в два раза. Сидонские же ростовщики дают в долг без залога, у них лучшим залогом служит жизнь должника, и другого залога им не требуется. Не заплатишь в срок и за поистине безумные проценты (а куда деваться?), начнут расти еще более огромные, а в конечный срок, дольше которого ростовщик ждать не намерен, явится к тебе посланец от него и скажет: «Твое время истекло». Понимай эти слова как хочешь. Хочешь, как то, что пришла пора заплатить весь долг с процентами, хочешь – как то, что пришла пора тебе умирать. Людям свойственно ценить свою жизнь, и все знают, что сидонцы никому не спускают, поэтому им платят из последнего, платят, изыскивая любую возможность, платят, если хотят жить. Иначе явится к тебе глухонемой и безжалостный душитель, накинет на шею тонкую красную веревку и удушит. Слава у сидонцев плохая, и без крайней нужды с ними предпочитают не связываться. Слава у сидонцев не просто плохая, а настолько плохая, что фараоны, обращаясь к ним за средствами (и у фараонов случается великая нужда в золоте), поручают ведение переговоров и заключение уговора кому-то из своих приближенных, чтобы тот оказался в ответе перед ростовщиками, если долг не удастся вернуть вовремя. Потому что все знают – сидонцы безжалостны и не делают ни для кого исключений. Если фараон не вернет им долг, то душитель, способный проходить через любые преграды, словно бесплотная тень, придет и к фараону.

В первый раз Мардохей занял у сидонцев немного и отдал вовремя. Во второй – попросил отсрочки и увяз навсегда, потому что каждая отсрочка ведет к утраиванию процентов, а долг при этом начинает расти быстрее, чем живот у беременной женщины.

Мардохей превосходно считал в уме и память имел превосходную. Каждое утро, проснувшись, он начинал день с того, что говорил себе: «Мой долг сидонцам вырос до таких-то пределов». Затем он думал о том, сможет ли сегодня предпринять что-то для сокращения этого долга… Так и жил.

В последнее время, то есть незадолго до Исхода, Мардохей надеялся на большой поход фараонова войска, при подготовке которого из казны выделяется много средств. Для того чтобы казна не опустела, народ облагается внеочередными податями, при сборе которых непременно возникает некоторая неразбериха, поскольку хорошо отлаженный процесс взимания податей не терпит ничего внеочередного. Во время этой неразберихи и можно урвать немного из казны фараона так, что никто не заметит. Какие-то крохи, чего их замечать? А то, что для фараона крохи, для Мардохея – избавление от веревки душителя.

К огромному сожалению Мардохея, внеочередные подати предстояло собирать без его участия, так как фараон, разгневавшись на Моисея с Аароном, а через них и на всех евреев, ведь они говорили от имени всех и старались для всех, приказал заменить служащих ему евреев на египтян. Только для воинов из колена Эфраимова было сделано небольшое послабление, потому что воинами они были хорошими, но и им начали чинить притеснения, от которых они сами, по своей собственной воле, оставляли службу в войске фараона.

Мардохей происходил из колена Данова, славящегося своим умом, отец и дед его были почтенными людьми, да и на Моисея он произвел превосходное впечатление своими способностями. Благодаря всем этим обстоятельствам Мардохей стал начальником над всеми писцами и благодаря этой должности был в курсе всего, что касалось жизни народа Израилева. Сам он надеялся стать казначеем и поправить свои дела, но судьба распорядилась иначе. Казначеем при Моисее стал Манассия, сын Элона, так же, как и Мардохей, происходивший из достойных представителей колена Данова. Они даже были в дальнем родстве – прабабка Манассии со стороны отца приходилась теткой деду Мардохея, отцу его матери. Про такое родство в шутку говорят: «Его коза моей овце соседка» и никакого значения ему не придают. Мардохей и не надеялся, что Манассия может ссудить его средствами, взяв их из казны. Для родного брата такое еще можно сделать, но для столь дальнего родственника – навряд ли.

Посланец от сидонцев явился в первый день Исхода, когда люди сделали остановку для того, чтобы помолиться и пообедать. Мардохей в одиночестве сидел в повозке (он не любил есть на людях, находя это некрасивым, и не любил смотреть на жующих) и ел лепешку, в которую был вложен кусок соленого сыра. Мардохей любил соленое, совсем как женщина, находящаяся в тягости.

Незваный гость уселся, скрестив ноги, напротив Мардохея. Пахло от посланца сидонцев скверно – давно не знавшим мытья телом и прогорклым бараньим жиром, да и выглядел он неопрятно – волосы свалялись, борода клочьями, пыльная одежда в заплатах и прорехах. Бедный странник – лучшая личина для путешествия в одиночку, потому что ни у кого не может возникнуть желания ограбить бедняка и, вообще, обращать на него внимание. Но взгляд у пришедшего был властный, и держался он уверенно, даже слишком – вошел и сел, не спрашивая позволения, не попросил прощения за то, что прервал трапезу.

Мардохей сразу понял, кто перед ним. Нутром почувствовал.

То, что посланец пришел не таясь, днем и не показал первым делом веревку, внушало надежду. Посланец сказал, что долг можно покрыть не только деньгами, но и услугами. «Сидонские ростовщики щедро платят за ценные сведения, – сказал он, – и тем, кто выполняет их поручения, они тоже хорошо платят». Мардохей сначала обрадовался такой возможности, потому что уже готов был проститься с жизнью и вдруг получил надежду, но узнав, что от него требуется, радоваться перестал.

«Зачем вам это? – спросил он (посланец, судя по выговору и манерам, тоже был из сидонцев и не из простых). – Какую выгоду преследуете вы, помогая фараону?»

«Твое дело исполнять, а не спрашивать! – грубо ответил сидонец, но тут же смягчился и пояснил: – Ваш народ может составить нам конкуренцию, ибо вы умны, расчетливы и умеете наживать состояния. Обретя свободу, вы очень скоро распространите свое влияние на соседние народы. Лучше будет, если все останется, как прежде. Постоянство – великое благо, и нет в мире ничего ценнее его»

«Постоянство не может быть благом для тех, кого угнетают! – возразил Мардохей, возмутившись. – Даже рабы имеют надежду на изменение своей участи и меняют ее при первой же возможности! Как могу я предать свой народ и помогать врагам его?! То, что лучше для вас, совсем не лучше для нас!»

Сидонец взмахнул руками и рассмеялся гнусным скрипучим смехом. Смеялся он громко, не стесняясь, запрокидывая голову и хлопая себя ладонями по толстому животу (дородность – свойство сидонцев), а когда насмеялся вдоволь, то сунул правую руку за пазуху, достал оттуда красную, как кровь, веревку и помахал ею перед лицом остолбеневшего от ужаса Мардохея.

«Твое время истекло, – сказал он, улыбаясь улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. – Срок платежа пришел, и больше никто не намерен давать тебе отсрочку. Расплатись, а чем расплачиваться – жизнью, золотом или услугами, выбирай сам. Такова вторая твоя привилегия…»

«А к-к-какова п-п-первая?» – заикаясь, хотя никогда до сих пор не заикался, спросил Мардохей.

«К тебе послали меня, человека, с которым можно договориться, а не глухонемого, умеющего только душить!» – улыбка сидонца стала еще шире, а взгляд налился тяжестью.

Мардохей ощутил страх, точнее не страх, а ужас. То был холод, мгновенно разлившийся по жилам, тяжелый холод. Несмотря на полуденный зной, Мардохея зазнобило и он начал стучать зубами.

Сидонец недобро усмехнулся, перехватил веревку за концы и посмотрел на худую длинную шею Мардохея, словно примериваясь. Мардохей понял, что еще мгновение и выбирать уже будет поздно.

«Я расплачусь услугами», – быстро сказал он, проклиная в уме тот день, когда его угораздило связаться с проклятыми сидонскими ростовщиками, которые не выручают из беды, а ввергают в еще худшую беду.

До поры до времени сидонцы улыбчивы, сладкоречивы, и это располагает к ним, заставляет забыть об осторожности. «Бери, сколько требуется», – говорят сидонцы, и берешь, не задумываясь. «Отдашь при возможности», – говорят они, и создается впечатление, что эти добрые люди способны ждать чуть ли не вечно. Добрые люди? Если бы только знать, на что способны эти «добрые» люди. Но так уж устроен человек, что глядя на злоключения ближнего своего, говорит он: «Это меня не коснется» и искренне верит в это до тех пор, пока провидение позволяет ему верить.

«Или жизнью», – усмехнулся сидонец, убирая веревку за пазуху.

Теперь он смотрел на Мардохея дружелюбно, даже с приязнью. Мардохей слегка воспрянул духом и только сейчас понял, как ему повезло. Живая собака лучше мертвого льва. Жизнь – самое ценное, что есть у человека, и ею никогда не стоит расплачиваться по долгам. Чем угодно, но только не жизнью…

«Вот что ты должен сделать…»

Мардохей слушал, стараясь запомнить не только суть, но и каждое сказанное слово, так сильно подчинил его своей воле проклятый сидонец. Запомнить было несложно, потому что выражался сидонец кратко и ясно.

Закончив, сидонец хлопнул вздрогнувшего от такой неучтивости Мардохея по плечу, вылез из повозки и ушел. Оставшись в одиночестве, Мардохей сразу же почувствовал себя лучше. Озноб прекратился, онемевшие от ужаса члены снова стали повиноваться.

Мардохея почему-то потянуло на воспоминания, причем на самые далекие, уже почти стершиеся из памяти. Вот он, совсем еще ребенок, бежит к своей матери, а та стоит, раскинув руки в стороны, и смеется. Маленький Мардохей подбегает и хочет уже обнять мать, но вдруг видит в правой руке ее красную веревку с уже готовой петлей…

Когда снова тронулись в путь, стало полегче, потому что шум, суета и дорога отвлекли от воспоминаний и вообще от дум. Мардохей приободрился и изо всех сил старался вести себя, как обычно, чтобы никто – ни Моисей, ни Аарон, ни остроглазый Осия, сын Нуна, или кто-то еще не догадался бы о том, что он таит в себе.

Мардохею повезло – никто ни о чем не догадался. Все были слишком возбуждены в этот знаменательный день ухода из Египта, ухода из рабства в свободную жизнь.

«Я попал в рабство, – думал вечером Мардохей, отдыхая в своем шатре. – Да-да, в рабство, надо иметь смелость называть вещи своими именами. Долг мой велик, и мне уже дали понять, что расплачиваться придется долго. Проклятые сидонцы не выпустят меня из своих цепких лап. Они поняли мою слабость и будут пользоваться ею вечно. Плохо то, что в пустыне нельзя убежать незаметно – все мы на виду друг у друга. Если люди дойдут до Земли Обетованной и осядут там – мне конец. Сидонцы не простят мне этого. Я буду задушен, как не сумевший расплатиться. Бр-р-р! Выхода нет – надо приложить все старания для того, чтобы вернуть еврейский народ в Египет… А потом я исчезну, обращу все, что имею и смогу заиметь, в драгоценные камни, которые легко унести, и исчезну. Моисей долго жил в стране Куш и даже был мужем царской дочери, почему бы мне не осесть там под чужим именем? Можно податься к амалекитянам или мадаитянам, а можно сделать умнее всего – сбрить бороду и поселиться в Сидоне, выдавая себя за торговца из Верхнего Египта. Представляться египтянином для меня не составит труда, а мои заимодавцы никогда не подумают, что я могу оказаться настолько дерзким и поселюсь у них под носом. К тому же в Сидоне находятся в обороте большие средства, и оттого жизнь там богатая, благоприятная для торговли. Я не только смогу прокормиться там торговлей, но и умножу свое состояние. А там (чего ведь только не случается в жизни?), может, и сам стану ростовщиком… Вот это будет лихо! Только сначала надо отвести от себя угрозу…»

Если бы Мардохей был глуп, то он мог бы пуститься в бега прямо сейчас. Но Мардохей был умен и понимал, что для достойной жизни на чужбине нужны средства, а золота или серебра много с собой не унесешь. Да и не удастся сбежать, потому что проклятые сидонцы непременно приставили к нему соглядатая или соглядатаев с наказом убить при уклонении от расплаты. Нет, бежать можно только по возвращении в Египет. Подготовиться должным образом, покинуть дом якобы для двух– или трехдневной деловой поездки и не вернуться обратно…

На душе у Мардохея было погано, как у любого, кто сознает, что поступает очень плохо, но не может поступить иначе. Мардохей был не самым лучшим сыном еврейского народа, но мысль о том, что он собирается сделать, сильно угнетала его. Он так хотел, чтобы евреи получили свободу.

Но жить хотелось еще сильнее, сильнее всего, и не было такой цены, которую бы не заплатил Мардохей за то, чтобы сохранить свою жизнь.

Глава 18

Тайные письмена

В предрассветный час темнота сгущается, а сон приобретает наибольшую власть над человеком, поэтому это время как нельзя лучше подходит для тайных дел. Для того, чтобы слиться с ночью, Сапху закутался в черный плащ, а сандалии привязал к ногам веревками, чтобы задники их не хлопали при ходьбе.

Сапху волновался. Сердце его стучало часто-часто, пальцы слегка подрагивали, а по хребту словно тянуло сквозняком. «Все будет хорошо, – повторял он, успокаивая себя, – все будет хорошо…»

Если бы можно было уйти пешком, то и беспокоиться нечего – вышел на край лагеря, прошел чуть дальше, потом еще чуть и ушел. Но хозяин сказал: «Укради коня», потому что пешком идти долго, а с хозяином не поспоришь. Очень серьезный человек, достаточно один раз взглянуть ему в глаза, чтобы понять это. И еще он колдун. Вон как ловко устроил со змеями. Велел моавитянину поймать несколько гадов, а остальным велел поить их молоком и кормить мясом ящериц на южной окраине лагеря. Все боялись змей, но хозяина ослушаться не посмели, потому что он страшнее любой самой страшной змеи. Превозмогли свой страх, каждый взял мешок со своей змеей, бурдючок с молоком, ящерицу и пошел в то место, которое было ему назначено. Хозяин сказал, что он заговорил пойманных змей и они не причинят вреда тому, кто их кормит, но они скажут остальным змеям, что здесь хорошо и что надо им идти сюда.

Сапху налил своей змее молока в подобранный по дороге черепок, превозмогая отвращение, порубил ножом на куски ящерицу, положил куски рядом с черепком, а сам сел рядом на корточки и охранял змею. Подумать только – человек охранял покой змеи и подливал ей молока! «Когда приползут другие, то уходите вглубь лагеря», – сказал хозяин. Сапху так и сделал – как только увидел, что к его подопечной приползли еще пятеро, тихо поднялся на ноги и ушел, пятясь назад. Хорошо, что змеи не обратили на него внимания, ведь все они были ядовитыми. Один укус – и можно проститься с жизнью! Утром эти гады перекусали кучу народа, Сапху своими глазами видел трупы и радовался тому, как счастливо он избежал подобной участи…

Сегодняшнее поручение было много проще предыдущего. Всего-то украсть хорошего коня (плохой конь только помехой будет), отвезти письмо во дворец, передать его в руки чиновника по имени Парсев, дождаться ответа и привезти ответ хозяину. Письмо было написано не на папирусе, а на полотне и нашито на рубахе Сапху оборотной стороной кверху, будто заплата. Так не потеряешь и не отберет никто, потому что не поймет, что это письмо, а не заплата. «Если вдруг попадешься, когда будешь красть коня, – предупредил хозяин, – то прикинься обычным вором. Тебя побьют, но не до смерти и отпустят». Хозяину хорошо говорить «не до смерти», а на деле получиться может по-разному.

Дождавшись, пока сторож, оставленный при лошадях, положит копье, привалится спиной к повозке и начнет похрапывать, Сапху тенью скользнул к оглобле, выполнявшей роль коновязи. Первым делом он протянул облюбованному коню лакомство – горсть сушеных фиников для того, чтобы успокоить и задобрить его. Кто мог знать, что, съев финики, конь громко заржет, требуя добавки?

Ржание разбудило остальных лошадей и сторожа.

– Вор! – еще не успев разлепить тяжелые веки, завопил сторож.

Он схватил копье и выставил его перед собой так, словно украсть собирались не коня, а его самого. Сапху к этому моменту уже успел перерезать веревку, которой был привязан «его» конь, и собрался вскочить ему на спину.

– Вор! Здесь вор! – еще громче крикнул сторож.

Судя по всему, он был трусом, потому что не пытался остановить Сапху, а только кричал.

Вскочив коню на спину, Сапху схватил его обеими руками за уши и сильно потянул на себя. Одновременно он что есть силы сжал ногами бока животного, давая ему понять, что надо повиноваться. Конь взбрыкнул разок, но больше попыток сбросить седока не делал, вместо этого рванул вперед и поскакал по лагерю.

«Пронесло!» – с облегчением подумал Сапху, вжимаясь в конскую спину.

Только бы отъехать немного в пустыню и не упасть, а там уже можно будет остановиться, перевести дух, поймать болтающиеся под мордой коня поводья или же смастерить новые из обернутой вокруг пояса веревки. Главное, чтобы не было погони, но какая может быть погоня – пока они проснутся, пока протрут глаза и поймут, что случилось, пока до них дойдет, в какую сторону надо скакать, Сапху будет уже далеко. Недаром же он взял себе прозвище Сапху, что означает «везунчик».

Спасительница-пустыня была уже совсем рядом, когда наперерез коню выскочил коренастый мужчина с бичом в руке. Он оглушительно крикнул: «Эй!» и не менее оглушительно щелкнул бичом в воздухе. Конь не то испугался, не то удивился и резко остановился. Сапху выбросило вперед, он перелетел через конскую голову, через мужчину с бичом и упал, да так неудачно, что свернул себе шею и сразу умер.

Борода у Сапху была очень короткой, можно сказать, что не было у него никакой бороды, а черты лица больше походили на египетские, чем на еврейские. Люди подумали, что это египетский шпион, обросший во время пребывания в пустыне. Им не пришло на ум, что перед ними один из египтян, примкнувших к евреям в самом начале Исхода. Да и как могло прийти на ум такое, ведь тот, кто обратился к истинному Богу и ушел с народом Израилевым, не станет вредить ему.

Труп Сапху тщательно обыскали. Среди обыскивающих был один остроглазый шорник, который обратил внимание на заплату, нашитую кое-как, очень небрежно и притом нашитую в такое место, где не было дыры. Заплату оторвали и увидели на ней странные значки, не имеющие ничего общего с иероглифами, а похожие на выстроившихся в ряды жучков. Нетрудно было догадаться, что заплата есть не что иное, как письмо, которое гонец вез из лагеря в Египет. Люди передали письмо своему старейшине Элиаву, сыну Хелона (дело происходило в колене Завулоновом), а тот привез его Моисею.

Это случилось на следующий день после нашествия змей. Моисей уже сидел на коне, готовясь выступить в путь. Известие о поимке вражеского гонца одновременно обрадовало и огорчило его. Обрадовало потому, что впервые врагу был нанесен ущерб, а огорчило, потому что гонец попался не живым, а мертвым. Был бы жив, мог бы рассказать о том, кто дал ему письмо и куда он его вез.

Еще бы понять, что тут написано. Моисей показал письмо брату, Аарон долго рассматривал его, а потом сказал:

– Это тайнопись, придуманная жрецами богини Маат[23]. Она представляет собой нечто среднее между иероглифами и нашим письмом. Вот эти крупные значки – иероглифы, а черточки рядом – буквы…

– Ты можешь прочесть, что здесь написано? – спросил Моисей.

– Могу, но не сразу, – ответил Аарон, убирая письмо за пазуху. – Мне надо будет сосредоточиться и подумать, а сидя на коне, это невозможно. Как только мы остановимся на обед, я займусь письмом. Пока что могу сказать лишь то, что написано оно не фараону, а кому-то из его слуг, потому что фараона жрецы Маат изображают при помощи уаджета[24], Хранящего Ока, а в этом письме нет ничего похожего на уаджет.

– Вряд ли фараон будет лично переписываться со своими соглядатаями, – хмыкнул Моисей. – У фараона для каждого дела есть особые чиновники и не один. Меня всегда удивляло то, какое количество бездельников околачивается во дворце и сколько всего уходит на их содержание. Взять хотя бы опахала. Ими спокойно мог бы ведать один человек, но существуют хранители малых опахал и хранители больших опахал, и каждому из них положен писец и помощник.

– Неужели? – не поверил Аарон, менее сведущий в дворцовых порядках. – Писец и помощник?

– Любому чиновнику полагается писец и помощник, – подтвердил Моисей. – Народ наш работал, не разгибая спины, а все эти дармоеды проводили время в приятной праздности. Думаю, что теперь, поскольку мы ушли из Египта, фараону придется сократить свои расходы…

Аарону удалось прочесть послание, написанное жреческой тайнописью. Моисей еще не закончил обедать в кругу семьи и двоих своих телохранителей, как появился брат. Гирсам и Элеазар подвинулись, освобождая место для дяди, а Ципора принесла и поставила перед Аароном глиняную миску с вареными бобами и куском вяленого мяса. У мадианитян не было принято есть всем из общего котла или общей миски, и даже в походных условиях жена Моисея старалась соблюдать это правило.

– Прочел? – коротко спросил Моисей, не желая посвящать домашних в свои дела.

– Да, – кратко ответил Аарон и покосился на Иофора.

Моисей понял, что брату нужна какая-то помощь, совет или что другое.

После дневной трапезы не принято вести беседы, как это делается после трапезы вечерней. Сыновья поели первыми и ушли. Иофор тоже хотел уйти, но Моисей попросил его остаться, а Амосии и Иеффаю поручил присмотреть за тем, чтобы им не мешали разговаривать, ведь обедали они не в шатре (нет смысла разбивать шатры на кратковременной дневной стоянке), а на открытом месте. Амосия отошел налево, Иеффай направо, оба повернулись спинами к Моисею и его собеседникам, оперлись на свои копья и замерли, словно изваяния.

– Послание я прочел, – начал Аарон, – только смысла его не понял. Может, почтенный Иофор и ты догадаетесь, что имел в виду слуга фараона, когда писал: «Саранча нападет, тогда крокодил ударит хвостом и ветер унесет песок обратно». О чем идет речь? Я прикидывал и так, и этак, но смысл постичь не могу.

– Один человек, похожий на египтянина, украл коня и попытался на нем убежать от нас, но упал и свернул себе шею, – пояснил Моисей Иофору. – При нем нашли письмо, написанное тайным жреческим письмом, и вот Аарон прочел его.

– Саранча? – переспросил Иофор. – Что тут непонятного, разве вы не знаете, кого в Египте называют саранчой? Саранча – это кочевники, и сдается мне, что речь идет о амалекитянах[25] и ни о ком другом. «Крокодил ударит хвостом» – это что-то, что будет сделано исподтишка, тайно, но нанесет сильный ущерб. Всем известны повадки крокодилов – ты суешь ему в пасть палку и думаешь, что победил, но в этот миг сильный удар хвоста сбивает тебя с ног и ты понимаешь, что на самом деле победил-то крокодил…

– Ну а «ветер унесет песок обратно» означает: «евреи вернутся в Египет», – сказал Моисей. – Амалекитяне нападут, враг ударит нам в спину…

– Но мы все равно не вернемся в Египет! – сверкнул глазами Аарон. – Можно сказать, что в письме нет ничего ценного. От амалекитян мы и так не ждали ничего хорошего!

– Зато теперь мы знаем, что они нападут непременно и что во время их нападения нам надо быть настороже и смотреть не только вперед, но и назад, – возразил Моисей. – Они могли бы и не напасть, убоявшись нашего количества, но если сказать им, что не так уж много у нас настоящих воинов, да еще и распалить и алчность рассказами о несметных сокровищах, которые везем мы с собой, то они выйдут на нас всей своей силой.

– А что, мы действительно везем с собой несметные сокровища? – удивился Иофор.

– К сожалению, нет! – рассмеялся Моисей. – Но ведь наврать можно что угодно! Послезавтра мы сделаем дневную остановку и соберемся на совет. Враг не застанет нас врасплох!

Хорошо было смеяться, когда удача на твоей стороне. Пусть пока неизвестно, кто предатель, но зато кое-что известно о его намерениях, и это не может не радовать.

Вечером, вскоре после ужина, к Моисею пришел Элиуд и доложил:

– Я переговорил со всеми пятью. Начал с Нафана. Пришел к нему утром, когда он ел, попросил слугу уйти и сказал все, что было надо. Нафан выслушал меня на удивление спокойно, ни разу не перебил, ничего не переспросил, а когда я закончил, назвал меня сумасбродом и заявил, что впредь не желает иметь со мной никаких дел. Я попробовал настаивать, но Нафан твердил в ответ одно: «Уходи с миром!» Пришлось уйти. Так было с Нафаном. Да, вот еще что – Нафан не спросил, почему я пришел к нему с такой просьбой.

– Ты разговаривал с Нафаном утром? – удивился Моисей. – Знаешь, Элиуд, а он до сих пор не пришел ко мне. И ни один из пяти не пришел. Признаться честно, я думал, что тебе так и не удалось пока еще ни с кем переговорить, а ты, оказывается, разговаривал со всеми…

Теперь настал черед удивляться Элиуду.

– Ни один не пришел?! – ахнул он. – Как же так? Неужели я был недостаточно убедителен?! Но я так старался…

– Расскажи по порядку, – попросил Моисей и спохватился: – А ты не голоден?

– Я сыт, – ответил Элиуд. – Ужинал в компании с Мардохеем. Никогда бы не подумал, что такой заморыш, как Мардохей, ест больше меня!