Помоги проекту - поделись книгой:
Но это понимание не облегчает те пятницы, когда Рони занят на дежурстве, и мне приходится самостоятельно отправляться на праздничный ужин — встречу субботы. Дежурств здесь много — каждый третий или четвертый выходной. Девушки работают в детских домах и в столовой, чтобы люди всегда были сыты и дети присмотрены, а мужчины — в коровнике, в индюшатнике и на любых других горячих участках хозяйства.
Праздники и даже еженедельный приход царицы-субботы справляются в кибуце с большой помпой: пусть не читаются молитвы и нет даже кошерной пищи, но зато имеет место “замена религиозного смысла праздника национальным наполнением”. Рош а-шана превращается в простой еврейский Новый год, Шавуот — в праздник урожая, Песах — в исход евреев из диаспоры… Легче всего с Ханукой, которая символизирует победу над греками, а остальные, менее податливые даты, включая Судный день, все же обеспечивают вескую причину поесть, повеселиться и отдохнуть.
Только Эстер принципиально выходит на работу в Йом-Кипур:
— Бога нет! — убежденно заявляет она. — А значит, и никакого страшного суда тоже не существует! Так что радоваться нечего!
Довольная неопровержимой логикой своего довода, воинствующая атеистка бесстрашно прихлебывает йогурт и осторожно жует вставными челюстями предварительно растертый вилкой банан, демонстративно оскверняя пост назло раввинам, религиозным предрассудкам и прочим средневековым мракобесиям, несовместимым с прогрессивным обликом социалиста-кибуцника.
Нынешние поколения не сплошь убежденные богоборцы, в праздничные вечера все наряжаются и семьями и группами сходятся в торжественно освещенную и украшенную столовую. Оказаться в такой день неприкаянной немыслимо. Я прилагаю унизительные усилия, чтобы заранее договориться прийти с кем-нибудь вместе, но если не удается — предпочитаю остаться в своей комнате голодной.
С одной стороны, в кибуце бурлящая динамика общественной жизни обязывает постоянно быть среди людей, а с другой стороны — обрекает на тяжкие муки одиночества в толпе…
Об этих сложностях я предпочитаю не рассказывать Рони. Он, всеобщий любимчик, с подобными проблемами не сталкивается, и мне не хочется, чтобы он знал, насколько я одинока и зависима от него. Меньше всего я рвусь выглядеть жалкой именно в его глазах. Пока я сама потихоньку справляюсь с трудностями, мне кажется, другие их не замечают, и удается сохранить чувство собственного достоинства. И все же, возможно, со стороны я не представляю достаточно героическую фигуру — вскоре после случая с Рути ко мне подсаживается опекун группы Ицик, и разговор каким-то образом перекидывается на взаимоотношения кибуца и личности.
— Трудно людям с теми, кто не похож на них! Кибуц — это настоящее прокрустово ложе, и беда тому, кто не может в него уложиться… — рассуждает мудрый руководитель. — Как организация мы, разумеется, отдаем себе отчет в том, что нельзя всех причесать под одну гребенку, Нам понятно, что любому обществу нужны нетривиальные люди, что они, как мутации, добавляют в него необходимые изменения и новшества.
Несмотря на то, что я точно знаю, что помимо русского акцента, никаких других ярко выраженных талантов у меня не имеется, почему-то я все же отношу слова Ицика к себе, и мне лестно и утешительно быть причисленной к натурам выдающимся, в общий ряд посредственностей не укладывающихся.
— Мы стараемся создать для таких людей необходимые условия, пойти им навстречу. Скажем, художникам строят студии, их освобождают на несколько дней в неделю для творческой работы…
Хм, пожалуй, если мне дадут студию и время на творческую работу, взамен они получат только еще более высокую гору прочитанных лентяйкой романов… Если честно, коллектив затрудняется переварить меня не столько из-за моих исключительных достоинств, сколько из-за моей погруженности в себя да общего убеждения, что я приволоклась сюда лишь вслед за Рони. От нормальных израильтянок меня отличает еще неутолимая страсть к нарядам. Приобретенные навыки кройки и шитья вкупе с доступом к швейной машинке усугубили до безумия эту любовь к платьям и юбкам, и по вечерам я торчу посреди кибуцных рябушек залетной райской павой.
— Движение-то старается, но отдельные товарищи с трудом переносят, когда ближнему перепадают какие-нибудь особые привилегии, — внезапно вступает в разговор подсевший к нам высокий величавый старик. На него мне указывали уже несколько раз, шепча: “Это сам Ицхак Бен-Аарон!”.
— Вот, Саша, это товарищ Ицхак Бен-Аарон, истинный пример кибуцного равенства! Наш Ицхак был одним из основателей рабочей партии Авода, в течение многих лет беззаветно служил отечеству и в качестве депутата Кнессета, и министра, даже возглавлял Всеобщие профсоюзы! А теперь, оставив все высокие должности, вернулся в Гиват-Хаим и ухаживает за кибуцными клумбами!
Симпатичный старикан смущен похвалами:
— Да что ты, Ицик, где Родине нужен был, там и трудился, — скромно отмахивается он. — Кому и знать, как не мне, как тяжко приходится товарищам, которым приходится брать на себя руководящие должности…
Остается только порадоваться, что женщины в кибуцах великодушно избавлены от бремени любых значительных постов. Зато почти у каждой по трое-четверо детей. Но это, конечно, не личная вина Бен-Аарона. На старости лет, подобно древнеримским мужам, государственный деятель, едва его партия потеряла власть в результате проигранных выборов, вернулся в родные пенаты скромно возделывать отечественные нивы. Теперь этот живой символ социалистических идеалов, одетый в синюю рабочую униформу, с садовыми ножницами в руках, руководит системой поливки газонов.
— Аарон, а это — мейделе Саша, собирается подняться на землю, в Итав!
— Хорошее дело, — одобрил человек-легенда. — С Табенкиным я еще в Кнессете первого созыва дружил, я рад, что образуется кибуц его имени… Из Советского Союза? — определил он мой акцент.
— Три года как из Москвы…
— Я всегда говорил, что молодежь из СССР, как только приедет, устремится к нам! Там, между прочим, — обратился он к Ицику назидательно, — воспитали замечательное поколение! Они умеют и готовы разрешать общенациональные задачи! — не может нарадоваться ветеран рабочего движения. — Несмотря на все ошибки и перегибы советского руководства, героический советский народ выиграл Вторую мировую войну! Они первыми запустили в космос человека! — поведал он мне. — Нам такие, как ты, ох как нужны!
Чувствуя себя недостойной репутации Гагарина и ветерана Второй мировой, я собираюсь открыть глаза старому идеалисту на тот прискорбный факт, что, помимо меня, из всех новоприбывших в кибуц не подалась ни единая душа, но Ицик поспешно перебивает:
— Я как раз рассказываю Саше, что как движение ни старается, а исключительные личности затрудняются найти у нас свое место.
— Все потому, что сегодня люди ставят себя выше общества! Товарищи думают только о себе! Это поколение потеряло идеалы, потеряло цель и смысл жизни. Живут в кибуце только потому, что родились в нем, по инерции. То ли дело вот такие замечательные девушки и юноши из Советского Союза! — и бывший глава Гистадрута ласково хлопает меня по спине.
Настало время разбить иллюзии старикана:
— Все совсем не так, — лепечу я. — Я за другом сюда пришла…
Ицхак Бен-Аарон отмахивается куриной ножкой от моих оправданий:
— Это только так кажется! Это и есть диалектика исторических событий: людям кажется, что они действуют так или иначе, руководствуясь личными мелкими мотивами, а на самом деле ими движет неизбежный поступательный ход исторического процесса!
Жизнь с Рони — это, конечно, личный, но вовсе не мелкий мотив. Но любовь была только первопричиной моего прихода в кибуц, теперь я здесь по собственному желанию. Жизнь в коллективе стала моей жизнью, и хочется, чтобы она была успешной, хочется, чтобы меня уважали и приняли, как равную, как свою. Уложиться в прокрустово ложе хочется гораздо сильней, чем быть нетривиальной…
Теперь при виде меня Ицхак Бен-Аарон каждый раз радостно машет рукой и кричит:
— Как жизнь, товареш Тэрэшкова?!
Мне нравится это идиотское приветствие и приятно, что у меня с легендарным товарищем Бен-Аароном есть что-то общее — кроме нас в кибуце вряд ли кто-нибудь еще слыхал о Терешковой.
Между тем, мои русские книги прочитаны и перечитаны, а несмотря на то, что говорить на иврите мне стало едва ли не легче, чем по-русски, прочесть на нем что-нибудь, кроме газетных заголовков, все еще является тяжким трудом. Но поскольку жизнь без чтения невыносима, бреду в кибуцную библиотеку со списком рекомендованных Ициком книг. Выбираю роман “Мой Михаэль” Амоса Оза. Это будет первая книга на древнееврейском, которую я прочитаю по доброй воле, не понуждаемая ни школой, ни экзаменами.
Раз в месяц мы с Рони ездим навещать родителей в Иерусалим. Как правило, мы останавливаемся у мамы, смирившейся с нашим сожительством и, как и все остальные, давно поддавшейся шарму моего друга. Я дорожу этими поездками, они дарят редкую возможность побыть с любимым без постоянной компании. В кибуце Рони почти все время в гуще других ребят. Спать он приходит намного позже меня, а встает, наоборот, раньше. Зато в автобусе мы, наконец-то, только вдвоем, и у нас сколько угодно времени. Его остроумие и обаяние ненадолго принадлежат мне одной, и я смеюсь его шуткам, расспрашиваю о последних сплетнях… В Иерусалиме Рони тут же мчится встретиться с Дани и Галит и рьяно агитирует друзей пойти по его стопам.
— Вот даже Саше нравится, — приводит он убедительный довод, — скажи, Саш?
— А что тебе там нравится? — спрашивает Галит недоверчиво, выпуская на меня облако дыма.
— Там никогда не скучно, хоть и не просто. Отношения с людьми интересные, я себя узнаю с другой стороны, наверное, меняюсь… — Я задумываюсь — не хочется просто звучать агитбригадой. Не стоит также упоминать такой плюс, что там никому нет дела до того, что мной так и не преодолены экзамены на аттестат зрелости. Гораздо подозрительней тот факт, что я не служила в армии. Чтобы люди не думали, что имеют дело с душевнобольной или пропащей, приходится терпеливо объяснять, что меня не мобилизовали, поскольку я прибыла в страну почти в семнадцать лет, с матерью-одиночкой на шее. А высшего образования в кибуце у многих нет, ну и что? У Галит и Дани его тоже нет. Только мама и ее подружки считают, что без него нельзя жизнь прожить. — Ни стирать, ни гладить, ни готовить, ни в магазин ходить, ни посуду мыть, ни в автобусах трястись, — безудержно хвастаюсь я.
Галит затягивается поглубже, и ехидно спрашивает:
— Что же ты вместо всего этого делаешь?
Врать, что на досуге де открываю новые законы астрофизики, не стану, но и в том, что большую часть времени запойно режусь в карточную игру “тач”, тоже признаваться не спешу:
— Мы много времени проводим в общении, в бассейн ходим, — и чтобы окончательно рассчитаться за дрессировку при чистке туалета, небрежно добавляю: — Думаю записаться в кружок парашютистов-любителей…
Осенью приехала в гости мама. Я заказала на конец недели комнату для гостей, поставила на стол цветы, испекла пирог, взяв на кухне муку, яйца, молоко, масло и яблоки. Рони одолжил машину из кибуцного гаража, и мы встретили маму на остановке автобуса на перекрестке. Она гуляла по кибуцу, и ей все нравилось: цветущие розы, газоны, орошаемые поливалками, вкусная еда в столовой, улыбчивые люди, ездящие по дорожкам на велосипедах, шумная молодежь, играющая в мяч у бассейна… Мама сказала:
— Н-да, настоящий рай! Только не все способны в раю жить…
Но я пытаюсь завоевать себе в нем место. Я все чаще хожу на обеды вместе с Далией. С тех пор, как брошенная мужем Далия развернула кампанию по борьбе с его новой подругой, у нее испортились отношения почти со всеми остальными членами кибуца. У Далии три сына, четырнадцати, десяти и восьми лет, каждый из них живет и растет в своей группе, но после четырех часов они приходят к ней в комнату, навестить. Младшие все еще ходят с ней вместе на ужин.
— Если бы не дети, — ворчит Далия, — давно бы в какой-нибудь другой кибуц ушла! Здесь даже мужиков подходящих нет!
— А мне как раз кажется, что в Гиват-Хаиме много красивых мужчин, — замечаю я, — все такие мускулистые, загорелые…
— Все женатые, с половиной из них я в детском саду на одном горшке сидела, — пожимает плечом Далия, — а вторая половина — дружки-приятели Яира. Вот и найди себе здесь кого-нибудь! Зато хорошенькие девушки редко в наших деревнях засиживаются! У красоток сегодня есть более интересные варианты судьбы, чем всю жизнь детские задницы подтирать. Но вот эта классно выглядит, — указывает Далия на девушку, выходящую из столовой. — Чего-то я ее сзади не узнаю, кто такая?
— Шоши, — отвечаю я тоскливо, — просто она постриглась…
Далия сразу поправляется:
— Сзади-то она лучше, чем спереди.
Я пытаюсь сохранить объективность:
— Она и спереди ничего. Ее проблема — не внешность.
Каждого очередного кавалера Шоши окружает неослабевающим вниманием, заваливает выпечками, каждому счастливчику норовит что-нибудь связать. До сих пор долго выдержать ее заботы не смог ни один. По-видимому, Йенсены не так податливы, как Рони.
— Сегодня женщины хотят в костюмчиках в офисах сидеть, маникюр делать, а не проводить целый день в рабочих ботах между детским домом и кухней.
— Ну, не все же обязаны работать на кухне…
— Не обязаны, а так получается. Мало женщин выдерживают работу в поле или в коровнике, особенно когда есть дети. А чтобы чистую работу получить — образование надо иметь. А мы его как правило под занавес заслуживаем… Так что красивые девушки еще в армии с кем-нибудь из городских знакомятся и в хозяйство больше не возвращаются. Только я была такая дура, что вернулась, да еще Яира притащила…
— Знаешь, — я пытаюсь ее утешить, — в городе одной с тремя детьми остаться тоже не подарок.
— Черта с два бы он меня в городе оставил! Я бы его алиментами задушила! А тут просто — безрасчетный развод!
Надо отвлечь ее от навязчивой болезненной мысли:
— Почему в кибуце девушки наряжаться не любят?
— Как не любят? Знаешь, сколько у каждой джинсов?
— Да чего ж всё джинсы да джинсы? Почему не носят юбки, платья?
— Ну, Саш, не все готовы одеваться так… особо, как ты…
Я размышляю над словом “особо”, и решаю, что хорошее слово, необидное, можно даже принять за комплимент.
— А выделяться мы, правда, не любим, — заключает Далия, оглаживая на коленях вытертый ситчик. — Или боимся. Среди людей живем…
Но я, поскольку у меня есть Рони, могу позволить себе выпендриваться. В течение месяцев подготовки группы мой друг раскрылся не только как заводной и компанейский парень, оказалось, что он обладает многими качествами лидера, остальные ребята охотно прислушиваются к его мнению и стремятся держаться поближе.
В сентябре заканчивается, наконец, девятимесячный срок подготовки “ядра” в Гиват-Хаиме. За это время несколько юношей и девушек вернулись в город, то ли не ужившись, то ли разочаровавшись в кибуцном идеале, один парень, увлекшись местной девушкой, остался в Гиват-Хаиме, а одна из девчонок — Лилах, успела влюбиться в голландца-волонтера и отбыть с ним в Амстердам. Остальные переезжают в Итав.
Эстер в последний раз проверяет мою подготовку:
— Что такое настоящий сионист-пионер, знаешь? Помнишь, как сказал наш Йоси?
Еще бы! После девяти месяцев бок о бок с Эстер? Даже во сне:
– “Тов ламут беад арцейну!” (“Хорошо умереть за Родину!”)
— Да нет, не то! — она досадливо отмахивается от старательной, но несообразительной ученицы. — Он сказал, что истинный основатель страны, это не рабочий, и не врач, и не инженер, это тот, кто нужен Родине. Нужен врач — он врач, нужен солдат — он солдат, нужен пахарь — он пахарь…
Ага, не будучи ни врачом, ни инженером, ни солдатом, ни пахарем, я, конечно, легко сгожусь в прекрасные пионеры!
— Кто был ничем, — успокаиваю я бабку, доказывая, что усвоила, — тот станет всем!
— А еще Йоси говорил, что самое главное — это строить! “Ливнот, ливнот ве-ливнот!” Строить, строить и строить! Помни это! И от себя скажу — будьте, как мы: один за всех, а все — за одного!
Я не успеваю подумать, что неплохо было бы ей применять сии возвышенные мушкетерские идеалы к своей товарке Пнине. Не успеваю, потому что замечаю, что Пнина дошивает детские штанишки из эстеровой фланельки.
— Старуха уже совсем ничего не видит! — извиняющимся тоном шепчет Пнина. — А внуки — это святое! Они ж не виноваты в том, что у них такая бабка!
Я целую обеих и жалею, что у меня нет бабушки, хоть какой.
В последний вечер прощаюсь с Далией. Я дарю приятельнице модные духи “Бэйб”, а она отдаривает меня потрясающим ситцевым халатом по колено, с большими карманами, сшитым по всем кибуцным канонам. Мы обнимаемся, целуемся, и я многократно обещаю не забывать и приезжать навещать.
Утром складываем в грузовик пожитки, состоящие из вороха моей одежды, а также телевизора и ковра, купленных когда-то на мамины льготы, и — прощай бассейн, прощай, столовая, прощай, швейная мастерская! Прощай, Далия — единственная подружка-сабра, прощай, бабка Эстер, прятавшая под своими юбками всю нелегальную иммиграцию в подмандатной Палестине! Мне будет не хватать твоих потрясающих рассказов! Я еду через полстраны в новый кибуц Итав: за Шхемом машина спускается в Иорданскую долину, минует кибуцы Гильгаль и Нааран, а затем, не доезжая пятнадцати кэмэ до Иерихона, там, где ютятся в песчаной пыли глиняные мазанки Уджа, сворачивает направо. Еще четыре километра по свежезаасфальтированному узкому шоссе, и, наконец, первые постоянные жители въезжают в гостеприимно распахнувшиеся ворота. Внутри ограды из колючей проволоки — зеленые лужайки, временные жители Итава — солдаты-поселенцы, мой новый дом и вся наша будущая жизнь.
Одиночек селят в цементных домиках по двое в комнату, а пары — в недавно завезенные домики-прицепы, которые называют караванами. В нашем караванчике — спаленка, кухонька, туалет-ванная и гостиная. Все крошечное, игрушечное. В стене трясется и дребезжит кондиционер. Он включен с момента нашего вселения, и до декабря мы не выключали его ни разу. Если по какой-либо причине перестает работать генератор, на всей территории наступает непривычная тишина, кондиционер глохнет, жалобно звякнув, и из жестяного вагончика надо вытряхиваться немедля — на сорокапятиградусной жаре он превращается в раскаленную печь. Зной определяет здесь всю жизнь. Каждый выход из кондиционированного помещения — как вылазка на чужую враждебную планету — стараешься скорее добраться до следующего охлажденного пункта. Без особой надобности никто снаружи среди дня не ошивается.
Все население Итава — молодые ребята. Среди новых поселенцев лишь одна семейная пара — Тали и Амос Кушнир, и только один ребенок — их дочка, пятилетняя Эсти. Её возят каждый день в детский сад в соседний кибуц Нааран, так что воспитательные таланты Шоши остаются без применения. Подготовка закончена — игра начинается всерьез.
Что мы не брошены на произвол судьбы, доказывает и то, что кибуц охраняют солдаты, да и большинство жителей Итава по-прежнему составляют солдаты-поселенцы. Как правило, все они тоже уроженцы кибуцев, вызвавшиеся служить более длинный срок — первую его половину, скажем, парашютистами, а вторую — поселенцами в таких местах, как Итав, где еще нет постоянных жителей, но кто-то должен положить почин будущей жизни. Землю кибуц получил от государства, и Кибуцное движение на первых порах полностью финансирует славное начинание. Самоотверженные Ицик и его жена Хана тоже проживут ближайшие полгода в Итаве, постоянно навещают нас и агрономы из центра.
Рони выбрали секретарем кибуца, и он с энтузиазмом приступает к исполнению своих руководящих обязанностей — в основном, улаживать то и дело возникающие конфликты и ставить на голосование важные вопросы: кто где будет работать, чьи обстоятельства требуют особого внимания и нестандартного решения. В Гиват-Хаиме секретарь — это важная и престижная должность, обеспечивающая прикрепленную машину и множество обязанностей в центре Движения в Тель-Авиве, но в Итаве все назначения — дополнительные нагрузки, а днем Рони работает столяром в небольшой мастерской. Деловитый толстяк Эльдад избран экономом и ходит важный, как Синьор Помидор. Работники кухни вершат судьбы товарищей, определяя меню, а от простых смертных не зависит ничего, кроме, пожалуй, самого для них важного — кому с кем жить и кому с кем дружить. Все, включая меня, полны решимости доказать себя и преуспеть.
Мама ворчит:
— Уж если в армию не взяли, можно было бы эти годы использовать с толком! Так нет — вместо учебы умудрилась пойти в аракчеевскую деревню!
Но я здесь добровольно, если определить добрую волю в качестве осознанной необходимости, и в этом вся разница.
Еще до рассвета, в четыре утра, ночной дежурный, охранявший всю ночь территорию вместе с солдатами, начинает побудку. Сначала издалека в ночной тишине слышен стук в соседние двери, и еще можно зарыться поглубже под бок Рони. Но вот уже беспощадный гром трясет наш жестяной караван, и надо вставать, спросонья влезать в шорты и майку, и еще в потемках брести вместе с остальными сонными тенями в столовую, где ждет нагретый дежурными огромный электрический самовар с кофе. Последние блаженные минуты безделья, потом все залезают в грузовик. В отличие от Гиват-Хаима, где поля расстилались непосредственно вокруг жилой территории, угодья Итава разбросаны по всей округе — там, где получилось выкроить делянку среди арабских земель. Некоторые плантации находятся прямо напротив соседнего кибуца Нааран, некоторые — просто посреди пустыни, и добраться до них можно лишь на тракторе. По дороге лицо обвевает еще свежий ветерок, но не пройдет и часа, как безжалостное солнце прогонит последнюю прохладу, а к половине седьмого мир зальет испепеляющий зной.
Мне кажется, что нет ничего на свете изнурительнее работы в поле на сорокаградусной жаре. Так же ли трудно остальным, как и мне? Но почему тогда многие из них перебрасываются шутками, бросаются друг в друга сорняками, а смех Шоши не утихает ни на минуту?
Ури, взявший на себя неблагодарную роль горохового шута, замечает мои муки:
— Что, притомилась левацеа завит?
— Будет тебе! — нервничает на соседней грядке Ури. — Люди еще не пили, а ты себе все на голову выливаешь!
Остальные опережают меня, надо убыстрить темп, но руки стали вялыми от усталости, ободранные ноги сводит судорога, и, к несчастью, именно мои делянки всегда по колено заросли сорнячищами. В конце ряда дошедшие первыми отдыхают, но пока я, наконец, добираюсь до них, все уже встают и начинают двигаться в обратном направлении. С первой минуты рабочего дня поддерживает только одна мысль: “Это обязательно кончится! Неизбежно придет спасительный момент, когда с конца поля начнут махать, и кричать “Йалла! Халас! Все, хватит!” По времени уже пора — девять утра. Наконец наступает блаженный долгожданный миг, когда четыре часа каторжного труда в нечеловеческих условиях истекли и ребята валятся, обессиленные, на грязную грядку…
— Здорово было, правда? — радостно спрашивает Дафна. — И есть же люди, которые способны целый день просидеть в конторе!
Я-то как раз сумела бы, но решаю этим не хвастаться.
Грузовик везет обратно в хозяйство, на завтрак, и я горжусь, что смогла, что выстояла этот день. Точнее, полдня, потому что после обеда будет еще второй заход.
Поделиться книгой: