5 Пейзажа не было. Его смели и смяли И затоптали… Лишь густая пыль Да медленное умиранье солнца. И снова пыль. И люди, люди, люди. Стада, телеги — все одним потоком Катилось. Шумы, окрики, слова Слились в единый гул, роптавший глухо. И желтые вечерние лучи Ложились тяжкими последними мазками На спины уходящих… Тучи пыли Мгновенно скрыли от сторонних глаз Позор и горечь шествия… А я, Встречая уходящих на восток, Прощался с детством. 1943, 1971 ЗНОЙ
Как расшалившийся узбечонок, Ветер прыгал и гикал в пыли. Деревья с надеждою обреченных Ждали, гадали, но тучи прошли. И стало глуше и суше, чем прежде. Солнце пекло, обжигая дома. Обманувшись в последней своей надежде, Степь сходила с ума. 1943 ТАШКЕНТСКАЯ ЗИМА
Тяжелые жаркие зданья, Горячая синева. Гнилой мишурой увяданья Посвечивает листва. Туманом небо оденется, Дождик собьет листву. И сразу все переменится Как бы по волшебству. На грязном, сером и желтом — Снежная бахрома. Гостем, ввалившимся с холода, В город войдет зима. На сквере, в снега закованном, Сквозь хлопья блеснут фонари. И будет он заколдованным, Белым всю ночь до зари. А утро… Ожившему миру оно Готовит иные сюрпризы. Сосульками иллюминированы Сверкающие карнизы. Обходят ручьи пешеходы. Гремит капели оркестр. Четыре времени года — И все за один присест! И перемена погоды Как перемена мест. 1943 ТАШКЕНТСКАЯ ВЕСНА
1 Солнце! И арба в рассвете гулком Месит грязь, дорогу бороздя. Солнце! И клочки по закоулкам От ночной сумятицы дождя. Мгла рассеивалась, и росли в ней, Солнцу подставляя синий снег, Горы — насылательницы ливней, Горы — прародительницы рек. 2 А весна еще не оперилась И на дне иссохшего дупла В листья прошлогодние зарылась, Из сухих ветвей гнездо свила. И не подгадать, как яркой ранью Опустеет теплое дупло. Вновь — листва, кипенье, щебетанье, Вспенилось, запело, зацвело. 3 Снова кислой глиною дувалов Пахнет ветер, пыльный и шальной. Снова тополевым, небывалым Мой Ташкент встает передо мной. Будто лишь деревья, а не люди В тесных двориках живут. Против шерсти гладя, ветер будит Заспанную, смятую листву. А навстречу буйному рассвету Тополя, сомкнувшие ряды, Все передают, как эстафету, Дворики, арыки и сады. 1944 ВЕСЕННИЙ ЛИВЕНЬ
Поют сады На все лады, Хоть полон рот воды. 1944 ВЕСНА В СТАРОМ ГОРОДЕ
Тупики замыкаются слепо, Где нависли слепые дома, Глинобитная сбитая крепость, Замурованной Азии слепок… На задворках стоит полутьма. Ветер ветви чинары колышет. И зеленые плоские крыши, Как ступеньки, сбегают с холма. День рождался вместе с апрелем, Утро стряхивало испуг Синей ночи. И детским весельем Разливался флейтовый звук. Этот воздух, поющий тонко! Сыплют бубны грохот и звон. Так приветствовали ребенка. Нынче ночью родился он. И какой-то скуластый, бойкий, Гуттаперчевый акробат Щелкал пальцами, делал стойки, На земле расстелив халат. 1944 ТАШКЕНТСКИЙ ДВОРИК
В цветы заползают тяжелые пчелы. Как перышко, тополь ушел в высоту. Какой-нибудь прутик, корзиночно-голый, Торчит, чуть заметный, а тоже в цвету. И маки на плоских на глиняных крышах Цветут, будто нету им места милей, И смотрят, смеясь, из-под ног у мальчишек, Как по небу реет и мечется змей. 1944 «Мне до́роги асфальты матовые…»
Мне до́роги асфальты матовые И неба злая белизна, Когда Москву до слез прохватывает Стекающая с крыш весна. Еще чуть брезжит вышина, И чужды ей аэростаты. А в жизни все еще война, И рядом с ней идет весна, И обе молча, как солдаты. И все еще не дни, но даты, Затишье, но не тишина. 1944 «Мальчишки, выскочив из школ…»
Мальчишки, выскочив из школ, Звенят и скачут, как капели. И каждый, сам себе щегол, Свои высвистывает трели. И в птичьем гаме детворы За лодочками из коры Весна плывет по всем ручьям, Во все леса, во все дворы, И раскричавшимся грачам Открылись рыхлые миры — Из снега вылезшие грядки, Земли чернеющие складки, Где им готовятся пиры. 1944 «Круговая порука берез…»
Круговая порука берез, И пронзительный отблеск небес, И нависший под тяжестью гнезд Лиловатый, отчетливый лес. 1944 «Переливаются и розовеют полосы…»
Переливаются и розовеют полосы Снегов играющих. Настала их пора. И словно ото всех деревьев по лесу Отскакивает эхо топора. 1945 ПОДМОСКОВЬЕ
Здесь начинается Москва С оврагов и грачей, С кудрявой ивы у мостка, С приезжих москвичей, С антенн, церквушек, облаков, Горчичной желтизны, Грохочущих грузовиков И сельской тишины. 1945 «О этот день, до полуночи утренний!..»
О этот день, до полуночи утренний! Вышли на улицы всею Москвой. Можно ли было еще целомудренней По-деревенски встречать торжество! 9 мая 1945 ДОЖДЬ С УТРА
Когда леса еще таят Оцепененье ночи, Березы тучею стоят, Лиловые от почек. И облака белее дня, И чисты ветра струи, И зеленеют зеленя Сквозь дымку дождевую. 1945 МАРТ
Опять сугробы выросли на крышах, И облака спускаются все ниже, И снегом вновь облеплены холмы, И вышли дети пробежать на лыжах В последний день зимы. Я на крыльце, где мокрые ступени, Оттаивая, сохнут. Здесь весна. И горизонт чернеет в отдаленье, Чуть дышащим снежком прикрытые поленья И чуткая, живая тишина. 1945 ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ
Мне хочется тревоги и труда, Чтоб дни мои недаром проходили, Чтоб мужество стремлений и усилий Меня не покидало никогда, Чтоб стали настоящие преграды Передо мною, на моем пути, Чтоб мелкие обиды и досады Окрепнувшей душой перерасти, И чтоб не растворялся день любой В бессильном, смутном сне воспоминанья, Чтоб был он полон света и сознанья, Куда-то вел и что-то нес с собой, Чтоб жизнь моя, и мысль моя, и слово Упрямо и уверенно росли, Чтоб стать частицей разума людского, Творящего историю Земли. 1946 «На два дня расставшийся с Москвою…»
На два дня расставшийся с Москвою, Я иду по улице своей, По булыжной, устланной листвою Низеньких калужских тополей. Слишком ненадолго отпуская, Ждет меня ревнивая Москва. Помогу отцу пилить дрова И воды для мамы натаскаю. 1946 КУРГАН
В стекле точнейшем нивелира Курган повис верхушкой вниз. И, землекопы-ювелиры, Мы за раскопки принялись. Удерживая нетерпенье, Смутив вещей подземный сон, Пласты считая, как ступени, Сошли, как в погреб, в глубь времен. Браслеты. Кольца. Нож железный. Гранат, янтарь и сердолик. И женский образ бестелесный Из праха темного возник. Не к нам, потомкам, снарядили Ее в былые времена. С дарами, что лежат в могиле, К покойным предкам шла она. Не к нам… Но радужные блики Для нас играют в серебре, Рассвет алеет в сердолике, Закат желтеет в янтаре. «Зачем вы из могилы тесной, Из тьмы родимой старины В ваш мир, чужой и неизвестный, Меня позвали, колдуны?» 1947 «Я зашел в магазин граммофонных пластинок…»
Я зашел в магазин граммофонных пластинок, И возникли в бороздках под острой иглой Отголоски забытых давно вечеринок, Блестки радости, всплески печали былой. Юность, юность! Ты вечно с собой в поединке И свои беспрестанно меняешь пластинки. Устарели напевы, забыты слова, А всего-то прошло, может, год, может, два! 1947, 1991 В СТУДЕНЧЕСКОМ ГОРОДКЕ
1 Я тебя на кухне встретил В голубом сиянье газа, Был твой облик чист и светел, Я тобой пленился сразу, И на танцах в час веселый Ты казалась мне крылатой. И гремела радиола: «Помирать нам рановато!» О, как сердце было радо! Как сияло все в природе! Только нам таких не надо, Кто на лекции не ходит! 2 То было раннею весной, То в дни ремонта было, В тени лесов передо мной Ты очи опустила. «Люблю, люблю», — шепнула ты, И вдруг мышонок юркий Шмыгнул. И рухнул с высоты Обломок штукатурки. И тихо капала вода На милое созданье… Нет, не забуду никогда Я этот миг свиданья. 3 В студенческой столовой Ввели обычай новый: Пластинки запустили, Чтоб люди не грустили Над рыжими подливками, Над чайными опивками. Салат под майонезом Озвучен полонезом, А венский вальс весенний — Приправа для пельменей. Под бодрый марш-фокстрот Мы пили свой компот. А вечером в танцзале Пластинки вновь звучали, Но в звуках полонеза Был привкус майонеза, Но клавиши и струны Рефлекс будили слюнный. Под бодрый марш-фокстрот Хотелось пить компот. 4 Подумайте, друзья, как я богат. В кармане у меня билет во МХАТ. А на билет в трамвай финансов нет. Шагай, поэт! 1948 ТОТ БЕРЕГ
Бывало, приутихнет говор И чуть начнут темнеть сады, Пахнёт знакомым рыболову Вечерним запахом воды, И, предвещая тихий вечер, Окутает закатный зной Тот край, который в просторечье Звался заречной стороной. Мою судьбу приоткрывая, Зовя в пески, в снега, в тайгу, Чернела вышка буровая На том заречном берегу, Манила в даль меня, мальчишку, И странно было мне чуть-чуть, Что в небо поднимают вышку, Чтоб глубже в землю заглянуть. Тот берег. Он манящ и дорог, Хоть до него рукой подать, Как страны дальние, которых За горизонтом не видать. 1947, 1968 ВАЛДАЙ
Мох и сосны озерной страны. Колокольчиком звон родника. И лежат у дорог валуны — Рюкзаки со спины ледника. Укрывает озерный нанос Обиталища древних племен И в листве облетевших берез Утопает обрывистый склон. А березы струятся, шумят, То рядами, то стайкой стоят. Да и речку, текущую тут, Березайкою люди зовут. Где, скажите, ключами со дна Открываются Днепр и Двина? Где тут Волга и прочая влага, Знаменитая с первого шага? Трем морям шлет поклон этот край — Наш глубинный, старинный Валдай. 1948, 1968 «Сентябрьских дней промчалась паутина…»
Сентябрьских дней промчалась паутина, Но ясен небосклон. И там, где остановится машина, Валдайских речек звон. Дом на подклети, банька, огороды. Русь Новгородская свободна и строга. Как по линеечке канал бежит в луга. Укрылись в ожиданье непогоды Под крышами стога. А дальше — самый первый поезд дачный, И первые на окнах кружева (В них Суздальская Русь еще жива), И, как чертог, украшен верх чердачный, И — стрелка с надписью «Москва». 1948 ПЕРВЫЕ РИСУНКИ
На дикий мир дышали непогодой Огромные пространства ледника. Совсем иными были и природа И человек в те давние века. Он мог перенимать повадки птичьи. Гонясь за зверем, зверя брал в пример. И лихо танцевал в его обличье Перед кострами у своих пещер. Он по ночам не мог уснуть в пещере, Припоминая труд и подвиг свой, И на рисунках оживали звери, Добыча вожделенная его. Глаз мамонта испуганно косится. Летит олень, погоней окрылен. Упал и, умирая, шевелится, И кровь глотает раненый бизон, И на стене металось, мчалось снова Могучее косматое зверье… И он привстал и дрогнул весь, готовый Рвануться в бой, метнув свое копье. 1948 СИНЕЕ ОЗЕРО
Я видел озеро в пустыне, В песках, у каменной гряды. Я не забуду темно-синий Кристалл таинственной воды, Кристалл в оправе изумрудной Кустов прибрежных. А над ним Кощеем чахнет мир безлюдный, Дивясь сокровищам своим. 1949 ТРИУМФАТОР
«Без человека техника мертва!» — Сказал шофер. Мы спрыгнули с машины. Наш грузовик в песках забуксовал, И не могли столкнуть его мужчины. Но девушки на помощь нам пришли, Колючие кусты ломали смело, Охапками бросали в колеи. И вся в цветах, дорога запестрела, И, подминая розовый джингиль, Давя цветы, могучими рывками, Как триумфатор, шел автомобиль. А был он движим нашими руками. 1949 «Девушка к нам подбежала одна…»
Девушка к нам подбежала одна. — Все ли вернулись? — спросила она. — Все! Успокойся! — И радостный смех. Ей-то ведь нужен один изо всех. 1949 НЕСКОЛЬКО СТРОЧЕК О ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ
Любовь до гробовой доски. Что может быть красивей? Но как не помереть с тоски, Лишь доску видя в перспективе? 1949 СОНЕТ В БОЛЬНИЦУ
Когда тебя разрежут и зашьют, Ты сразу станешь совершенней всех И будешь жить не так, как все живут, Без всяких опасений и помех. И будешь ты чудесной без причуд, Чистосердечны и печаль и смех, Тебя не испугает долгий труд, И голову не закружит успех. И радостно пойдешь ты по земле, И для меня ты будешь всех милей, Изменчива, как нежная весна, То пасмурна ты будешь, то ясна, То вдумчива, то детски весела. Да, будешь ты такою… как была! 1949 СОПРИЧАСТИЕ
Когда б я верил в Бога, я б молил Всевышнего, что дремлет на престоле, Чтоб он продрал глаза, чтоб исцелил Тебя, мой друг, чтоб охранил от боли, Когда б я диким австралийцем был, Я б выступил в иной, активной роли. Я сам бы лег на стол и так вопил, И этим был твоей причастен доле. Но магия не действенней пилюль. Мы верим не богам, а медицине. А в том, чему нас учит Леви-Брюль, Матерьялизма нету и в помине. Мышление людей палеолита Не до конца наукою раскрыто. 1949 ЛЮБОВЬ К МУЗЫКЕ
Все помнят о тебе. И каждый день На их вопросы отвечаю вновь я. Ведь я теперь ходячий бюллетень О состоянье твоего здоровья. Я стал твоей сиделкой, столько дней Деля с тобой тревоги и заботы, И мы вдвоем. И ты играешь мне, А я переворачиваю ноты. Ценю твое усердье и талант И технику считаю безупречной. Ты — самый мой любимый музыкант. Тебя готов я слушать бесконечно. Сыграешь гамму, тоже похвалю, Вот до чего я музыку люблю! 1949 ПИСЬМО ИЗ ЭКСПЕДИЦИИ
Хозяин наш мастеровит, но груб. Он топором коляску сделал сыну, А у жены клещами вырвал зуб И в след от зуба налил керосину. Вчера машину попросил у нас, А с ней меня — продать мешок пшеницы. И узнавал я в предрассветный час По запаху акации станицы. Приехал первым. Продал кое-как. Не торговался. Первому. И что же? Пшеницы столько навезли в мешках, — Представь себе. Я продал всех дороже. Хозяин счастлив: «Хлопец-то! Хорош!» Люби меня! С таким не пропадешь. 1949, 1971 МЫ И СОЦРЕАЛИЗМ
Лирический герой моих стихов — Отличный малый. Он — не мрачный гений, Но и не ангел, хоть и чужд грехов, А также колебаний и сомнений, Он бродит по пустыням, по лесам, Тебя и труд он любит простодушно. Наш современник! Ну, а где ж я сам? Тебе ж с таким героем будет скучно. А впрочем, мы должны его ценить. По всем законам и по всем канонам Ни он тебе не может изменить, Ни ты ему. Вот будет жить легко нам. Жаль все-таки, что сам я — не герой Лирический. Ах, дуй его горой! 1949, 1954 «Пишу сонеты, пусть я не Шекспир…»
Пишу сонеты, пусть я не Шекспир. Несовершенства их признать готов я. Но я люблю. И пусть услышит мир, Как счастлив я, как я горжусь любовью. Чтоб были мысли, чувства, звуков строй Тебя, моя любимая, достойны, Оттачиваю строчку за строкой И помещаю их в порядок стройный. Моя любовь невнятным языком Мне шепчет их. Ей нужно на свободу. Я не берусь равняться с Маршаком В блистательном искусстве перевода. И мой сонет — лишь бледный перевод Того, что и без слов душа поет. 1949 «И стукнет нам по семьдесят пять лет…»
И стукнет нам по семьдесят пять лет, И оба мы когда-нибудь умрем. И скажут люди: «А старушки нет, Ушла она вослед за стариком». Но скажут ли, что я недаром жил И голос мой услышала страна? Я столько раскопал чужих могил, А собственная все-таки страшна. Когда бы смерть не принимала мер, Чтоб новое могло творить и жить, Как всем успел бы надоесть Вольтер, Уж о других не стоит говорить. И все ж, не устарев, живет поэт, Которого давно на свете нет. 1949 «Сшей мне колпак от солнечных лучей…»
Сшей мне колпак от солнечных лучей, Чтоб голову их зноем не пекло, И чтоб не превращались в палачей Те, что дают нам радость и тепло. Какой же мне колпак для сердца сшить, Чтобы оно не ведало скорбей, Чтоб было только радостью любить И только счастьем — думать о тебе? Как может быть любовь причиной зла, Когда так манит будущего даль, И юность весела, и жизнь светла, И тенью счастья кажется печаль? Но дружбою твоей со всех сторон Я ото всех ударов защищен. 1949 «В непрочном мире чувств всего прочней…»
В непрочном мире чувств всего прочней Была печаль непонятой любви. И столько дней она жила во мне. Лишь проблески надежды я ловил. Но я спросил себя: «Зачем, зачем Так верен ты несбывшейся мечте?» Как много нужно сделать. Между тем Бесплодно я блуждаю в пустоте, Могу ли я теперь тебя любить, В твоих глазах читая приговор? И все ж я не хочу остановить Моих стихов тобой внушенный хор. Ты — не хозяйка над моей судьбой, Лишь ради них могу я быть с тобой. 1949 ПОСЛЕДНЯЯ БЕССОННИЦА
Казалось, я всегда с тобою был, И что ж? Зима, весна, начало лета… И мне уже пора набраться сил Для моего последнего сонета. Работая над ним, ночей не сплю, Чтобы не только горе в нем звучало. Чем кончить? Тем, что я еще люблю? Иль не кончать и все начать сначала? О нет, мне столько выстрадать пришлось, Чтоб увенчать любовь свою достойно. И вряд ли то, что дружбой началось, Вновь обернется дружбою спокойной. Все было, все прошло, все решено… И новая заря глядит в окно. 1949 «Я труд поэта позабыл…»
Я труд поэта позабыл Для жребия иного. Я в землю свой талант зарыл, В буквальном смысле слова. И где теперь его найти? В каких местах и странах? Быть может в двадцати пяти Раскопанных курганах? А, может, я зарыл его Послушною лопатой На том дворе, что Вечевой Был площадью когда-то? Где он? В песках ли Каракум? В амударьинской глине? Иль разметал его самум, Бушующий в пустыне? 1949 ОТПЛЫТИЕ
СТИХИ 1950–1957 гг.
«Не вини меня в непостоянстве…»
Не вини меня в непостоянстве И к спокойной жизни не зови. Стал я думать о дорогах странствий Раньше, чем о девичьей любви. От костров, походов и рыбалок И от детских затаенных дум Путь прямой к тропинке в диких скалах И пескам пустыни Каракум. 1950 В СЫПУЧИХ ПЕСКАХ
1 «Вступает, — молвят повара, — Весна в свои права, — На кухню привезли вчера Зеленые дрова!» 2 Единственный зеленый куст. Пески со всех сторон. Но сколько свежих вешних чувств В нас вызывает он. В песках сыпучих он возник И, чудо из чудес, Он заменяет нам цветник, И сад, и парк, и лес. 1950 ЧИГИРЬ
Слепой верблюд идет по кругу, Вращая деревянный вал. Бегут кувшины друг за другом, Льют воду в маленький канал. И с трех сторон сдавили поле Валы тяжелого песка. Слепой верблюд, слепая доля, Слепые, долгие века. Былого мира отголоски? Нет, он не только беды знал. Вода, журча, бежит в бороздки, И вслед машинам с крыши плоской Рукою мальчик помахал. И влажным блеском напоследок Нам с колеса сверкнул кувшин. Прощай, чигирь, почтенный предок Моторов наших и машин! 1950, 1968
