Помоги проекту - поделись книгой:
Мне приснилось, будто я умер. Лежу в гробу, который почему-то наполнен водой, и я весь мокрый.
Крышки нет. Я привстаю, держась за края гроба, и хочу посмотреть на людей, которые пришли меня хоронить. Вокруг — ни одного человека. Я смотрю вниз и вижу, что гроб мой болтается черт знает где, в какой-то пустоте, и не видно ни земли, ни облаков — лишь какая-то однообразная и страшная пустота.
Мне становится тоже страшно. Я — голый, и от горла до самого паха тянется уродливый шрам, и мне ясно, что это постарался патологоанатом, проводивший вскрытие. Ноги у меня в воде, и пяткой я будто бы затыкаю дырку в гробу, — убираю пятку, и вода уходит. Мне тоже хочется куда-нибудь уйти, убежать куда угодно, хоть к черту на рога, хоть на раскаленную сковороду, куда угодно, лишь бы не находиться в этой пустоте, но долго, очень долго, как мне кажется, я ничего не могу поделать и вынужден голышом сидеть в своем мокром гробу, слушать тишину и разглядывать шрам на своем теле — нитки, которыми стянута грудь, грубые и очень толстые.
Потом нитки будто бы расходятся, сгнив в одно мгновение, и из моей разверзшейся груди начинают выползать пауки — тысячи, сотни тысяч… Заполнив гроб, они, шевелясь, переваливаются через край и тысячами падают в пустоту. Я хочу прыгнуть за ними следом, но меня не пускает оставленная пауками паутина, и тогда я начинаю ее рвать. Избавившись от пут, выпрыгиваю из гроба и падаю вместе с пауками в бездну, а потом вдруг вижу, что это не пауки, а мертвые малыши.
Мне захотелось плакать…
Глава третья
Когда я проснулся, на моих щеках действительно были слезы, слезы по мертвым малышам…
Утро едва начиналось. Притащившись со своей лопатой чуть свет на дачную остановку, я ничем не отличался от других людей. Вокруг было полно пенсионеров с мотыгами, лопатами и большими корзинами в руках. И одеты все одинаково: зеленого цвета ветровки, резиновые сапоги, детские панамы или фуражки с разноцветным козырьком. На мне были джинсы, зеленая ветровка, а на голову я напялил широкополую соломенную шляпу, которую отыскал в шифоньере. Дачник получился хоть куда.
Народу было много и, когда подкатил первый дряхлый «Пазик», пенсионеры атаковали его с такой решительностью, что я, оказавшись в сердце толпы, был беспомощен, как младенец. Меня швыряли из стороны в сторону, пихали локтями и мотыгами, наступали на ноги, а потом оказалось, что автобус уже закрыл дверь, прищемив какую-то старуху, и уехал. Кто-то здорово долбанул меня металлическим ведром по колену.
Когда подъехал следующий автобус, я действовал решительно и бесцеремонно, как все: наступал кому-то на ноги и вовсю работал локтями, пробираясь к заветной двери. На остановке кто-то закричал:
— Дикари, создайте очередь!
Никто ему не ответил. Очередь никто не хотел создавать, все хотели уехать прямо сейчас.
В салон я ворвался как победитель, потрясая лопатой, словно окровавленным мечом, которым только что сносил головы своим врагам, — шляпу мне нахлобучили на глаза. Еще оставались свободные места, и я сел сзади у окна. Я поправил шляпу, а лопату поставил между ног.
Рядом со мной сел дедушка в очках и, неодобрительно покосившись на лопату, сказал:
— Рано еще картошку копать.
Я ничего ему не ответил.
Автобус оказался еще дряхлее, чем предыдущий. Это стало ясно, когда водитель кое-как, с ужасным треском, врубил первую передачу, и мы тронулись.
— Поехали! — засмеялся какой-то мужик в салоне, очевидно, подражая Гагарину в момент старта. Рессоры безжалостно скрипели.
Через десять минут отчаянной тряски салон наполнился пылью и дымом — приходилось терпеть, потому что ни окна, ни два люка на крыше не открывались.
Чтобы нам не было скучно, водитель включил магнитолу, которая тянула ленту и никак не могла переорать буханье подвески, скрип рессор и рев мотора. Водитель прибавил громкость, и я разобрал, что это за песня — старинная, как сам автобус. «Миллион алых роз» в исполнении Аллы Борисовны. Когда начинался припев, сквозь весь этот оглушительный рев и скрип мне слышалось вместо «алых роз» — «мертвецов»:
В окно я не видел мертвецов, лишь иногда попадались ржавые памятники на обочине, там, где когда-то произошла авария и погиб человек. Но здесь, в салоне дряхлого автобуса, сидели потенциальные мертвецы — все без исключения. Я вдруг подумал, что мы, пенсионеры с мотыгами, водитель автобуса, старик в очках и я в дурацкой шляпе, обречены. Мне сделалось неуютно. Кому охота, интересно знать, ехать в автобусе, наполненном трупами стариков? Никому, даже мне, хотя в будущем я тоже мертвец.
Рано или поздно, но каждый из этих дачников, одуревших от жары и пыли, обязательно умрет, — кто-то, может быть, уже завтра или сегодня вечером. Дело нехитрое: шибанет инсульт или автолихач проедет колесом прямо по голове, и через пару дней отправишься вместо дачи прямиком на кочкарник.
Старик в очках наклонился ко мне и доверительным тоном сообщил:
— У меня вот та-а-кая картошка уродилась! — и показал руками. Сунул мне их прямо под нос, и мне показалось, что от рук воняет формалином.
Магнитола продолжала терзать ленту:
По моей просьбе, у поворота, водитель остановился, и я, расталкивая всех этих бедолаг, полез на выход.
Кроме меня, здесь больше никто не вышел. Что ж, тем лучше.
Я свернул на грунтовку. Дряхлый автобус с мертвецами отправился дальше.
На кладбище за одну ночь ничего не изменилось: те же деревянные, гостеприимно распахнутые ворота, тот же облезлый крест над ними, то же безлюдье и воронье на деревьях. Малыш, который прожил на свете всего семь месяцев, продолжал улыбаться на своем ржавом памятнике. И так же мертвецы должны были все лежать в своих истлевших или совсем новых гробах, если только под землей не завелись монстры, которых я видел в каком-то из ужастиков Ловеркрафта, — монстры изрыли всю землю под кладбищем лабиринтами и ползали по ним, похищая из гробов покойников. Оставалось надеяться, что эти ужасные монстры еще не добрались до жалкого деревенского погоста.
Вот и ее могила.
— Привет, милая, — сказал я и бросил лопату на землю.
Ветровку и рубашку я снял, оставшись по пояс голым. Шляпу оставил. Солнце припекало все сильнее, небо над головой чистое, голубое-голубое, как глаза сиамской кошки. Красота!
Мне предстояла тяжелая работа, но я решил, что справлюсь дотемна, и не торопился. Побродил между могил, разглядывая на памятниках фотографии, где они еще сохранились. Потом из ее могилы я выкорчевал памятник, впившийся в землю четырьмя длинными ножками, и предусмотрительно оттащил его к лесу, в кусты. Туда же выбросил три венка с черными, как на бескозырках, лентами. Порядок. Можно начинать копать, не опасаясь, что сюда кто-нибудь забредет и увидит меня. Что я тут делаю? Ничего особенного. Выкапываю могилу для своей почившей бабушки, черт бы меня побрал!
Земля была рыхлой, копалось легко, но с непривычки я быстро уставал. Отложив лопату, я садился на землю, отдыхал и запоздало думал, что нужно было захватить перчатки. Новенький шершавый черенок заживо сдирал с ладоней кожу.
Когда я углубился примерно на метр, случилось что-то фантастическое. Из-под земли послышалась музыка, очень тихая, но я разобрал, что это за песня — «Ты здесь» в исполнении слепой девочки Дианы Гурцкой. Наверное, я окончательно спятил, решил я сперва.
Можете вы себе представить? Новоявленный гробокопатель притащился на кладбище, чтобы выкопать гроб и убедиться, действительно ли в нем находится тело его возлюбленной, и вместо этого слышит песню, которая доносится из-под земли. Что это — бред, галлюцинация? Если так, то я предпочел бы наслаждаться Майклом или Б. Моисеевым, хотя песня слепой девочки тоже ничего. Или, может быть, в гробу вместо тела самой прекрасной женщины на свете валяется кассетник — включен реверс и мощные батарейки «Эверейди» будут гонять пленку туда-сюда еще с неделю. Вот только зачем? Кто и для чего додумался запихать в гроб кассетник и включить его?
Я приложил ухо к сырой земле и прислушался: нет, все тихо. Из царства Мертвых не доносилось ни звука. Значит, музыка доносится не из могилы, но откуда тогда? Может, из леса?
Я пошел в сторону деревьев, и действительно, чем ближе я к ним подходил, тем музыка становилась громче. Я вошел в лес, потащился вглубь и метров через сорок понял, в чем дело.
Здесь проходила заброшенная дорога, стоял автомобиль с распахнутыми дверцами, из которого и доносилась музыка.
«Вот ненормальный! — чертыхнулся я. — Надо ведь додуматься: музыка звучит в гробу. А все, оказывается, гораздо прозаичнее».
Мне стало интересно. Пробравшись к машине как можно ближе, я спрятался за деревьями и стал наблюдать.
У машины обнимались он и она. На капоте — бутылка вина и два пластиковых одноразовых стаканчика. О моем существовании эти люди не подозревали, разговаривали громко и вели себя очень естественно, — смотреть на них было одно удовольствие. Оба — молодые, хорошенькие.
— Ты не боишься? — спросил он ее вдруг.
— Тебя? — засмеялась она.
— Нет, мертвых. Здесь совсем рядом кладбище.
— Нет, не боюсь. Ты же защитишь меня, если из кустов вдруг появится ужасная образина, труп с блестящим черепом и огромными клыками? Он направится прямо к нам, и тогда… ты справишься с ним?
— Конечно, — ответил он и чмокнул ее в щеку. — Я ему покажу, где раки зимуют. Я вышибу ему клыки, а бутылкой разобью ему лысую башку…
— Нет, только не это, — смеясь, запротестовала она. — Там еще осталось вино. Лучше мы его допьем.
— Как скажешь, киска…
Представляете, каково было это услышать? Ну, про лысую башку и огромные клыки? Я едва от смеха удержался. Так и хотелось снять шляпу, оскалиться и выйти к ним из кустов. «Добрый день, здравствуйте!»
Интересно, хватило бы тогда у этого парня смелости разбить бутылку о мою лысину? На вид он не казался таким уж храбрецом. Она длинными черными волосами напоминала мне Марину Хлебникову.
Честное слово, мне захотелось так сделать — изобразить из себя мертвеца, ужасную образину, но были они какие-то славные, добродушные, влюбленные друг в друга, и я передумал. Кроме того, мне хотелось узнать, что они будут делать дальше, хотя уже и так догадывался.
Он наполнил стаканчики вином (один из них во время наливания опрокинулся и покатился по капоту, а она, смеясь поймала его и поставила на место), и они выпили.
— Здесь так хорошо, — сказала она.
— Да, — ответил он.
«В общем, неплохо», — хотел добавить я.
— Открою тебе маленькую тайну, — сказала она, прижимаясь к нему. — Больше всего мне нравится заниматься любовью на природе. Чтобы кругом были деревья, свежий воздух, небо и… таинственность.
— А мне без разницы, — сказал он. — С тобой мне везде хорошо.
— И мне хорошо с тобой.
Они стали целоваться, а потом, когда по радио зазвучала медленная песня, «Я у твоих ног» в исполнении Натальи Власовой, они начали танцевать прямо на дороге перед машиной. Песня еще не кончилась, он уже стянул с нее короткую юбку и трусики. Она забралась на капот и раздвинула ноги — мне хорошо было видно складочку на животе и чуть ниже — волнующий треугольник золотистых волос. Приспустив джинсы до колен, он пристроился между ее ног и заработал бедрами. Она стонала, ей было хорошо, мне — тоже.
Потом она сползла с капота, легла на него грудью, повернувшись к парню спиной, — и, перед тем как войти в нее, он опустился на колени и долго, с необыкновенной нежностью целовал и облизывал ее раздвинутые ягодицы. Мне стало ясно, что к числу лицемеров и дураков он не принадлежит. Счастливчик, он пил ее выделения, словно яблочный сок…
Насытившись, утолив жажду, он опять приступил к делу, а розовый топик, единственное, что на ней оставалось из одежды, она стянула с себя сама, быстро, через голову, и сбоку я увидел, что у нее маленькая красивая грудь. Когда она избавлялась от топика, ее волосы взметнулись и небрежно рассыпались по плечам и капоту автомобиля.
Он сказал ей:
— Неряшка…
Словами нельзя выразить, до чего же мне было приятно смотреть на них. Я сам словно участвовал в этой маленькой оргии. Все-таки три года воздержания — не шутки, мастурбация — не в счет. Я и сейчас этим занялся: вцепился в свое жало и, чтобы рука лучше скользила, иногда смачивал ее слюной.
Кончили мы втроем одновременно: он замычал, вздрагивая ягодицами, она забилась на капоте, словно выброшенная на берег рыба, а я просто выбросил свой яд на траву.
Потом они уехали, я остался. На том самом месте, где только что стоял их автомобиль, виднелось уродливое облако выхлопных газов — меняя форму, оно медленно поднималось к вершинам деревьев.
Я вошел в это облако. Было слышно, как где-то недалеко тарахтит автомобиль, унося прочь счастливую парочку. Иногда под колесами взрывалась сухая ветка — дорогой давно никто не пользовался, она заросла травой и была усыпана толстыми сухими веткам!
Я втянул ноздрями воздух, едкий от выхлопных газов, и мне показалось, что я чувствую запах, оставленный девушкой, — к липкому запаху выделений из теплого влагалища и запаху возбужденного тела примешивался сладковатый аромат духов. Возможно, это были приличные и очень дорогие духи, но не «Сальвадор Дали» — однозначно.
На дороге валялись стаканчики и пустая бутылка. Я взял ее в руки. На розовой этикетке было изображение женщины, которая кормит грудью ребенка, с нежностью глядя на него. Называлось вино очень странно: «Молоко любимой женщины».
На дне оставалось немного вина, и, поднеся горлышко к губам, я сделал глоток. Вино понравилось мне, название — тоже. Прихватив бутылку, я вернулся на кладбище и опять принялся за работу.
Профессия гробокопателя не из легких. Скоро на ладонях появились большие водянистые волдыри, и отдыхать приходилось все чаще. Я садился на прохладную землю, выброшенную из могилы, разглядывал этикетку на бутылке и слушал ворон. Дело продвигалось очень медленно.
Солнце начало заходить, когда я наконец добрался до гроба. Вонзил лопату в землю, и негромкий звук сообщил, что она упирается в крышку. Словно одержимый кладоискатель, я почувствовал легкое волнение. Все это время я думал, что под памятником ничего нет, и был уверен: выброшу хоть двадцать тонн земли, но все равно ничего не найду. Ан нет. Оказалось все, как и должно быть — два с половиной метра земли, а под ними гроб.
Я очистил крышку от земли и увидел, что она обтянута красной материей, по краям прибита черная лента. О том, чтобы вытащить гроб из узкой могилы, не могло быть и речи — тут и четверо здоровенных мужиков не справятся. Оставалось снять крышку с гроба прямо здесь и посмотреть, кто в нем лежит. Господин без имени сказал, что автомобиль проехал ей колесом прямо по голове, и мне пришла в лысую башку мысль, что, раз уж они так основательно все организовали, значит, позаботились и о трупе — скорее всего, это какой-нибудь неопознанный жмурик из городского морга, какая-нибудь молодая алкашка-бомж, угодившая под автомобиль. С его-то бабками заполучить никому не нужного мертвеца — плевое дело… И, если голова покойника действительно превратилась в блин, и его невозможно опознать, что ж, тогда я готов раздеть покойника, чтобы посмотреть на его тело. Родинки в известных мне местах, шрам на правой коленке, — если все это обнаружится, значит, нет никаких сомнений и это действительно она.
Из глубины могилы я уже не мог видеть солнце, но по тому, как быстро темнело, я понял, что оно спряталось за горизонтом. Наступил вечер.
Крышка была надежно прибита гвоздями, и мне пришлось повозиться, прежде чем при помощи лопаты удалось подковырнуть ее — черенок длинный, могила узкая, и сделать это было, сами понимаете, неудобно.
Раздался неожиданно громкий треск, и я, почему-то перепугавшись, посмотрел вверх. Вдруг сейчас кто-нибудь стоит у края могилы и наблюдает за мной? Последствия могли быть самыми плачевными, для меня, разумеется, и я уже представлял, как местные газеты пестрят заголовками: «Пойман гробокопатель». «Ужас на деревенском кладбище» или «Что искал в гробу дезертир?»
Нет, никого не было, лишь тусклые звезды появились на небе, и я снова принялся отдирать крышку. Я ожидал запаха — формалина, гниющей плоти или духов, любого, — но не почувствовал ничего.
Когда передняя часть крышки отделилась от гроба на достаточное расстояние, я засунул под нее голову: гроб был пуст. Абсолютно пуст! Нет, какая-то белая подстилка и небольшая подушка, все эти прибамбасы для мертвеца были на месте, а вот самого мертвеца не было. Ни с раздавленной головой, ни с нормальной, вообще никакого.
И тут я стал смеяться. Так заливался, что слезы выступили. Представляю, если кто-нибудь излишне впечатлительный прогуливался в ту минуту рядом и вдруг услыхал жуткий хохот, который доносился из-под земли. Инфаркт обеспечен.
Я смеялся и все никак не мог остановиться. Не один покойник, наверное, в гробу перевернулся.
Гроб был пуст, и мне стало до конца ясно, что меня хотели обдурить. Подозрения подтвердились. Она не хочет меня видеть, я для нее — чудовище, маньяк, извращенец. Видимо, для того, чтобы избавиться от меня окончательно, и было придумано все это. Подсунули мне пустой гроб, на могилу не бросили ни одного цветочка и решили, что я все это проглочу. Наивные.
Я все еще торчал в могиле и пока не придумал, что мне делать дальше, — когда выбрался из нее, уставший, перепачканный землей, совсем стемнело. Я огляделся. На кладбище, один, ночью… Несколько лет назад побоялся бы даже думать об этом. Сейчас меня это совсем не пугало, потому что некоторые из бесчисленной армии мертвецов — мои бывшие приятели, родственники, соседи. А я сам — завтрашний мертвец.
Я равнодушно разглядывал черные силуэты крестов, памятников, деревьев, а потом мне пришла в голову мысль остаться здесь ночевать. И не для того, чтобы еще больше убедиться в собственной храбрости, просто я рассудил, что автобусы уже перестали ходить, а тащиться до города пешком было далековато и небезопасно. Запросто может тормознуть патрульная машина и отвезти для проверки документов в УВД. Хотя документы у уродца с лопатой отсутствуют, установить личность не составит труда. Роберт Артурович Симоненко. Собственной персоной. Ходи на нары, дезертирская морда.
Проще всего было остаться здесь до утра. Приготовления ко сну были краткими. Чтобы не замерзнуть, я обратно напялил на себя рубашку, ветровку, а потом спрыгнул в могилу. Поставив крышку в ногах вертикальным образом, я спокойненько лег в гроб, как в свою ванну. Оставалось включить воду и пяткой заткнуть сливное отверстие, но всего этого, разумеется, здесь не было, и сверху вместо паука я мог видеть черное небо, звезды на котором разгорались все ярче. Шляпу я стащил с головы и шмякнул себе на живот.
Гроб был просторным, но лежать в нем — жестко. Воняло опилками, а сырая земля, которая окружала меня со всех сторон, источала могильный холод.
Я вспомнил парочку, которая занималась любовью в лесу. Счастливые… Хотел бы я оказаться вместе с любимой, которая сейчас черт знает где и которая должна лежать в этом гробу, на их месте. Она — лежит грудью на капоте автомобиля, я — уткнувшись лицом в раздвинутые ягодицы, лакомлюсь яблочным соком. Здорово! Представив себе эту картину, я моментально возбудился. Милая моя, единственная, драгоценнейшая… Одно воспоминание о родинке на левой щеке и маленьких розовых сосках заставило меня онанировать прямо в гробу. Звезды на ночном небе подглядывали самым нахальным образом.
Удовлетворенный, я некоторое время ворочался на жестком ложе, разглядывая звезды, а потом уснул. Под утро, возможно, от ветра, на меня свалилась крышка, и я проснулся, здорово перепугавшись.
Я напялил шляпу и, замерзший, выбрался из могилы. Сперва хотел уйти сразу, но потом подумал, что нужно все сделать как было. Заваливать могилу было легче, и к обеду я управился. Воткнул на место памятник и установил три венка с черными, как на бескозырках, лентами. Все стало прилично, как на других могилах. За это время я не увидел на кладбище ни одного человека.
Когда я уходил, малыш улыбался мне вслед. Его памятник совсем заржавел.
Дома я объявился после обеда, уставший, как черт, и довольный. Я убедился, что моя любимая жива, и это было главное.
По характеру я, наверное, страшный домосед. Не был дома всего одну ночь, а чувствовал себя так, словно три года отсутствовал. Даже по пауку и то соскучился.
Поделиться книгой: