Темная материя

«Нет, нет, нет», — подумал Говард.

— Когда церемония завершится, мне придется уехать. Вне зависимости от результатов. И помните, все может обернуться полным провалом. Может произойти… Ладно, ерунда.

— Ну, а если произойдет… — сказал Кроха.

— Тогда я вынужден буду убраться из города!

Мэллон засмеялся своим особенным смехом: негромко, грустно и очаровательно самодовольно. Двум юным ученикам этот смех показался следствием неловкости. Он словно гляделся в потаенное зеркало.

— Дело в том, — продолжил Мэллон, — что никаких инструкций и руководств к тому, что мы хотим сделать, не существует.

Он попытался ухмыльнуться, но его лицо лишь болезненно скривилось.

— Но вы ведь знаете, что все принадлежит всем? И пока мы заботимся друг о друге, с нами не должно произойти ничего плохого.

Ну да, только с каждым словом все хуже и хуже, подумал Говард. Оглядевшись, он заметил, что кроме него тяжело лишь Миноге. Двое других ловили каждое слово Мэллона — как всегда.

— Все принадлежит всем, — повторил Кроха.

«А на самом деле что это означает?» — спросил себя Говард.

Спенсер Мэллон глядел прямо на Миногу, и она изо всех сил старалась не выдать смущения.

«О мой Спенсер, мой дорогой, мой обожаемый, не будь таким, будь самим собой».

— Как-то раз в Катманду, — сказал Мэллон, — я слушал изумительную женщину, она пела необычным бархатным голосом песню под названием «Жаворонок».

Вот эта, именно эта тема была самой тяжелой для старого Говарда, он, черт побери, едва не рухнул на колени.

Мэллон не сводил глаз с Миноги.

— Мы были в клевом маленьком баре с крохотной сценой для музыкантов. То, что она вытворяла своим голосом… я не выдержал и разрыдался. И сама песня была такая красивая… Когда выступление закончилось, я подошел поговорить с ней, и вскоре она отправилась со мной — ко мне домой. Я занимался любовью с этой женщиной до восхода солнца.

— Рада за вас… — проговорила Минога, удивив Говарда показной холодностью.

Мэллон выпрямил спину и приложил руку к сердцу:

— Минога, ты — мой жаворонок. Ты поднимешься ввысь, ты уплывешь к небесной синеве, заливаясь долгой, нескончаемой песней, которая очарует любого, кто услышит ее.

Минога ответила:

— Не говорите так со мной.

Минога, оказывается, может плакать — кто бы мог подумать?..

* * *

Днем раньше, припомнил Гути Блай, он завалился в «Тик-так» в компании со своим милым другом, обожаемой Миногой. Однако, очутившись на месте постоянных студенческих тусовок, они не увидели в зеркальных стенах отражения красивых волос и лица Мередит Брайт. Не было ее ни в кабинках, ни у барной стойки. Ребята решили, что Мередит, в конце концов, может подтянуться в любой момент, и заняли два места в конце стойки, у окна.

Они заказали две вишневые колы — единственное, что было по карману. Тощий парень с жидкими баками на щеках и редкими желтовато-коричневыми волосками на подбородке вывернулся из третьей кабинки и шлепнулся на стул рядом с Говардом. Покопавшись в памяти, они определили это существо как студента колледжа, приходившего на собрания в «Ла Белла Капри» и на Горэм-стрит.

— Старичок, — начал парень заговорщическим тоном, приобняв Говарда за плечи. — Не знаю, зачем я это делаю, потому что, похоже, благодарности мне не светит, но я все-таки скажу: ты поосторожнее со своим дружком Мэллоном.

— Ты это о чем? — спросил Говард.

— О том, что Мэллон не из тех, кому можно доверять.

— С чего бы? — запальчиво встряла Минога.

— О, раз у вас все так сложно… — Бородатый юноша собрался уходить.

— Погоди, — сказал Минога. — Я просто спросила, и все.

Парень развернулся к ней:

— Я вообще-то пытаюсь сделать доброе дело, ясно? Мэллон — шаромыга. Он таскается к нам, берет, как у себя дома, один-другой диск или стопку рубашек, а когда говоришь ему, что это не дело, говорит: «Все принадлежит всем», будто это ответ.

— Ну и что он имеет с того, что торчит здесь? — спросила Минога.

— Секс, — ответил он. — На случай, если вы не обратили внимания.

Минога глубоко вздохнула и несколько раз моргнула.

Парень осклабился:

— Плюс возможность сеять вокруг бред собачий и строить из себя героя. Какому-то чуваку отрезают руку в Тибете, и на этой почве Мэллон вдруг становится философом? Может, и так, если он шизик. Я, кстати, сомневаюсь, что такое вообще когда-нибудь было. Просто пораскиньте мозгами — вот я о чем. И не подпускайте его к своей общаге, или где вы там обитаете. Он вор.

— Ну, насчет этого нам бояться нечего, — сказала Минога хрипловатым ломким голосом. — Когда он с нами, Ботик для него сворует все, что надо.

— Ну, если вам это в кайф. — Парень пожал плечами.

Он поджал губы так, что рыжая метелка на подбородке будто прицелилась в собеседников. Затем соскочил со стула и торопливо, словно обидевшись, ретировался в свою кабинку.

— Не могу утверждать, что лично мне это «в кайф», — призналась Минога Говарду, который, похоже, думал иначе.

— Кстати, а чем он занимается, когда не с нами? — спросил маленький Говард.

— Бродит туда-сюда, — ответила Минога с едва уловимой ноткой горечи. — Вчера вечером, к примеру, ходил ужинать в «Водопад». Я в курсе, потому что он брал меня с собой.

Не в силах сдержать волнение, Говард спросил:

— Спенсер водил тебя на ужин в «Водопад»?

Это один из лучших ресторанов в Мэдисоне. Молодой Говард полагал, что никто из их банды, в том числе и он сам, даже не видел, как это заведение выглядит изнутри.

— Я собиралась тебе рассказать. — Минога поерзала на стуле. — Все было хорошо, поскольку я начала успокаиваться.

Странно, подумал Говард, никогда не видел Миногу более беспокойной, чем сейчас.

— Что ела?

Минога пожала плечами:

— Рыбу какую-то. Он заказал стейк.

— А зачем он пригласил тебя на ужин? С чего вдруг? Он ведь живет у меня в подвале.

— Да он поцапался с Мередит, или что-то в этом роде, и позвал меня. Я согласилась. А как я должна была ответить? Извини, если ты ревнуешь, Гути, но так уж получилось.

— Не ревную я, — сказал Говард, потупив взгляд. — Как ты папу-то уговорила, чтоб отпустил?

— Он даже не заметил, что я ушла.

— Понятно.

— Я к тому, что все наши папаши — козлы, но твой еще ничего.

— Конечно, не тебе же жить с ним, — сказал Говард.

Он вспомнил утренний взрыв ярости и возмущения по поводу пропажи одного «семейного» пакета чипсов «Лэйз» из коробки, в которой их предполагалась как минимум дюжина. Оттого, что Спенсер Мэллон открыл коробку и стянул чипсы, у Говарда похолодело в животе.

Глубоко в душе Говард Блай тосковал по беззаботным дням до появления Спенсера Мэллона, когда никто не воровал пакеты с чипсами, никто не крался по дому среди ночи, чтобы спуститься в подвал и рухнуть полупьяным на матрас, который каждое утро надо убирать куда-нибудь с глаз долой. Теперь Спенсер Мэллон умудрился испортить его отношения с Миногой, а это очень серьезно.

— А болтали о чем?

— Да у него особого желания болтать не было. Он сказал, что от моего присутствия ему теплее на душе.

— Фигня какая-то… — проговорил Говард, в ужасе от зарождающегося подозрения, что это вовсе не «фигня».

Минога напугала его, разразившись потоком слов, вылетавших так стремительно, что он едва успевал улавливать смысл.

— А у тебя не возникало ощущения, что Спенсер в последнее время будто сам не свой? Я уже просто не знаю, как его воспринимать. — Непонятное выражение промелькнуло на ее лице. — Я ничего не понимаю. И мне совсем не в кайф. Что, например, случилось с Мередит? Хотя что толку тебя спрашивать…

И тут же, будто не было этой вспышки, она обернулась к Гути:

— Если хочешь знать, что я думаю, скажу: он козел!

— Мне кажется, он чем-то напуган, — сказал Гути. — Может, переживает: получится, нет, что он там задумал.

— А если не переживает? Он занимается этим не первый год.

Вот она, будто цветок, распустилась перед ним — горечь, которую чуть раньше уловил Говард.

— Если хочешь знать, единственные великие потрясения в этой стране касаются Вьетнама или гражданских прав. Спенсер Мэллон не имеет никакого отношения ни к тому, ни к другому.

Гути не нашел слов для ответа.

— И еще. Даже в своем деле он не так уж хорош. Явился сюда, чтобы сколотить себе группу из толковых студентов колледжа, а кто в итоге крутится вокруг него? Четверо тупых десятиклассников, плюс два, всего два, сопливых студента, причем оба малость не в себе, особенно Кит Хейвард.

— Ты забыла Мередит Брайт, — напомнил Гути. — И ты не тупая, Минога. Не гони.

— Хорошо, Мэллон якшается с тремя тупыми десятиклассниками, двумя извращенцами и блондинкой, которые за чистую монету принимают всю лапшу, что он вешает им на уши.

— Слушай, Минога, — сказал Говард, надеясь восстановить их прежнюю уверенность. — Мы с тобой верим в него, как раньше. Ладно, Кроха мечтает, чтобы Мэллон усыновил его, а Ботик — остаться его телохранителем до конца своих дней или что-то вроде того, но у нас-то все по-другому? Из-за нас Мередит вернулась в «Жестянку», она хотела поговорить с нами. С нами. А Кроха и Ботик, они просто запали на Спенсера, он как бы ответ на их молитвы, что ли, но ты и я — мы просто любим его, и все. Мы даже смотрим на него не так, как они. Я же вижу, как ты смотришь на него, Минога, и понимаю. Ты же сделаешь все что угодно, что бы он ни попросил, верно? Что угодно.

Минога кивнула, на ее лице отразились чувства, слишком сложные для Говарда. На секунду он даже подумал, что она расплачется, и неподдельный ужас охватил его.

— Нет, правда, что случилось в ресторане? Он обидел тебя?

Минога соскочила со стула. Дискуссия закончилась.

* * *

А на следующий день после собрания в подвале Говарду показалось, что он видел странное существо — агента, из тех, которые следовали за Мэллоном по улицам Остина.

Будто бы источаемая порами тела, резкая вонь из страшного сна расползлась по комнате, омрачая и пороча все вокруг. Сгущались тени. Вода низвергалась потоком из крана, тюбик зубной пасты словно разбух от возмущения, когда его сжали. Во рту ощущался привкус крови, а не «Колгейта». А в спальне бурлящий в организме яд отравил вид из окна — вид на унылую улицу, протянувшуюся узкой ровной матовой полоской над ревущей пустотой.

Была суббота, наконец-то.

Говард натянул джинсы, просунул голову в ворот яркой футболки, обул мокасины. Сегодня репетиция. Переполненный возбуждением, страхом и нетерпением, он схватил на кухне хворост и полпинты молока и выскользнул через заднюю дверь еще прежде, чем впился зубами в печенье. Сбегая под уклон от Стейт-стрит, Горэм-стрит выглядела столь же пустынной: неработающие лавочки, свободные парковочные места перед закрытыми магазинами.

Его жуткий сон отравлял все, на чем бы ни задерживался взгляд. Жирные змеи извивались в глубоких тенях сточных желобов. Хворост, по идее сладкий, хрустящий снаружи и мягкий, как пирожное, в середине, раскрошился во рту пресной штукатуркой.

Долгие, как показалось, часы ему снился Кит Хейвард, ведущий машину через ночную пустыню. Вдоль дороги тянулся низкорослый кустарник, изредка перемежающийся, как знаками препинания, высокими свечками кактусов. Горячий воздух из сна, лишенный влаги, дул на спящего. Студент колледжа, такой же симпатичный, как студенты по обмену из Швеции, изредка заглядывавшие в «Жестянку», развалился на пассажирском сиденье красной спортивной машины. И имя у него было неправдоподобное — Мэврик Маккул. Если тебя зовут Мэврик Маккул, особенно если у тебя внешность студента из Швеции, все девушки, даже такие, как Мередит Брайт, будут околачиваться на тротуаре в надежде, что ты пройдешь мимо их дома.

Внезапное вторжение Мередит Брайт в его грезы принесло с собой знание о том, что красным автомобилем был «Скайларк»[16]. Киту Хейварду надо запретить даже прикасаться к машине Мередит. Отвращение сменилось настоящим ужасом: он вдруг понял, что лежит в багажнике.

Кит Хейвард убил Мередит Брайт, расчленил тело, сунул останки в два мешка для мусора и затолкал в тесный багажник «Скайларка». Не ведая о грузе, Мэврик Маккул улыбнулся какой-то фразе этого чудовища, Кита Хейварда. Каждое мгновение сна словно говорило о том, что Хейвард уже убил несколько человек и собирался продолжать убивать и улыбающийся пассажир должен стать следующей жертвой! Несчастный Маккул. Грязная студеная волна ужаса вышвырнула Говарда из сна. Первым побуждением охваченного паникой Гути было метнуться к телефону и позвонить Мередит Брайт. Он скинул ноги с кровати, резко сел, но тут понял, что не знает ее номера. Тяжело дыша, он снова рухнул на кровать, чувствуя, как утренний воздух будто выдувает жуткий сон из его тела.

Явившись словно ниоткуда, его рассудка коснулось выражение «серийный убийца». А следом всплыли в памяти заголовки и сюжеты теленовостей о милуокском маньяке по прозвищу Сердцеед. Скольких женщин он убил и, по словам шефа полиции Милуоки, превратил в «окровавленные ошметки»? Пять? Шесть? «Этот человек убивает женщин и превращает их трупы в кровавые ошметки», — сказал детектив, как там его… Хупер, Купер, вроде того. «Неужели вы полагаете, что мы позволим такому чудовищу уйти безнаказанным?» К сожалению, именно это они и сделали, и он ушел безнаказанным, этот нелюдь, разделывать трупы и дальше, до тех пор, пока не помрет от старости или не уйдет на покой во Флориде.

Впереди по Горэм-стрит из-за угла вынырнула фигура и в сиянии солнечного света превратилась в неузнаваемый темный контур.

Ужас пустил корни в самое нутро Говарда. Только что на ослепительное солнце в верхней точке подъема Горэм-стрит вышел Кит Хейвард и сейчас, шустрый как хорек, двигался прямо на него. Слишком напуганный, чтобы отступить, Говард дожидался атаки злодея. Рот распахнулся, готовый выплеснуть крик.

И тут он понял, что человек, наступающий на него, не Хейвард, а некто куда более страшный — один из агентов, о которых предупреждал учеников Мэллон. В ужасе, настолько всепоглощающем, что хватило сил лишь застонать, Говард подался назад, запнулся о свою же ногу и жестко шлепнулся на тротуар. Боль пронзила левое бедро, по ягодице словно ударили молотом. Задыхаясь от боли и страха, он приподнялся на локте и увидел, что никого перед ним нет.

По залитому солнцем тротуару прошелестели шаги. В поле зрения появились ноги в серых брюках и пара элегантных черных туфель. Колени согнулись, преследователь наклонился. Говард поднял взгляд и увидел обычного мужчину лет тридцати пяти с шапкой густых, но очень коротко стриженных темных волос. Равнодушное удивление мелькнуло на его бледном лице.

Говард протянул руку, полагая, что мужчина поможет ему подняться на ноги. Незнакомец склонился ближе и промямлил: «Извини, паренек». Говард уронил руку и попытался отползти, но ноги все еще заплетались, а правая лодыжка мелко дрожала. Мужчина склонился еще ниже, упершись ладонями в колени.

— Тебя что-то напугало? — Голос у него был низкий, вкрадчивый и не похожий на человеческий.

Говард кивнул.