Темная материя

* * *

Так они и остались, моя жена и бывшие друзья, — там, в их священном кругу. А я — здесь, по другую сторону, спустя несколько десятилетий по-прежнему недоумевающий, что с ними стряслось.

Хорошо знакомый голос на NPR подарил мне Готорна, а после Готорна — Гути Блая, до сих пор заключенного в чертовой психушке. А следом за Гути вдруг нахлынули другие воспоминания. Тощая борзая, летящая по снегу, шелушащаяся глазурь ледка на санках, распахнувшийся городской ландшафт западного Мэдисона, сверкающий стакан воды — как воплощение неизведанного… Самые близкие друзья, которые делили со мной все, пока я не отказался последовать за ними в ученичество: их красивые лица будто запылали передо мной. В них горело то, что мы значили друг для друга, и то, чего я никогда не знал и не понимал.

Что же их — каждого по-своему — не только сбило с пути, но вдобавок исковеркало им жизни? Комната поплыла перед глазами, почудилось, будто и в моей жизни все вдруг оказалось под угрозой.

Я должен знать; но тут же понял: я очень боюсь узнать, что же на самом деле произошло на лугу. И тем не менее я должен, и это сильнее страха перед тем, что выползет из-под камня, который собираюсь перевернуть. Все это время я ревновал друзей ко всему, что они увидели там, и неважно, что оно перекорежило их.

«Ее пристальный взгляд» только что зачах. Но хотя меня притягивали зловещие разоблачения детектива Купера о семье Хейварда — «Две темные звезды», «Прямое наследование чудовищной психопатологии», и несчастный старый ожесточенный детектив, забирающий свои тайны в пропитанную пивом могилу, — на самом деле я вовсе не горел желанием отдать год жизни или больше их описанию.

Честное слово, я думал, это выше моего понимания. Агент и издатель тактично намекали на документальную книгу, но когда я стоял на кухне и вытирал неожиданные слезы, последняя мысль, какая могла прийти мне в голову, — это написать о потерянном мире, погубленных друзьях и том, что скрывала от меня жена. Даже если скрывала, чтобы защитить меня. Нет, понял я, не надо писать об этом. Сказать по правде, я не хотел проводить этот еще теплый и трепещущий мир, увиденный лишь краешком глаза, через все знакомые, порой мучительные и утомительные действия, из которых складывается написание книги. То, что я успел заметить мельком, тотчас умчалось в невидимость, как седой волос, уносимый белой метелью… Мне хотелось опыта того всегда исчезающего волоса, а не опыта превращения погони в литературное произведение.

Ну и ладно. Может, книги у меня и не было. А что было точно — идея, рожденная необходимостью.

Первым делом я как следует успокоился — настолько, что смог попадать по клавишам — и отправил в Вашингтон имейл жене. Речь шла не только о моем, но и о ее прошлом, и если я намеревался открыть то, что Ли упорно скрывала, она имела право знать это. Вместо того чтобы изображать творческий процесс, я засел смотреть по Интернету фильмы «Валли» и «Черный рыцарь» и приблизительно раз в час проверял почту с мобильного. Я не ожидал, что Ли ответит сразу, но в 6.22 по местному, а в 7.22 по ее времени она сообщила, что ей будет интересно посмотреть, как далеко я зашел. Ли пользуется различными программами распознавания речи, ее ранние попытки приводили к массе опечаток и ошибок, но сейчас сообщения были почти идеальными. И ответила она так быстро, объяснила Ли, потому что сию минуту узнала новость, которая может меня заинтересовать. Пару лет назад Дональд Олсон попал в неприятную историю, она слышала, что через день-два его должны выпустить из тюрьмы, и он будет благодарен, если найдется местечко, где пожить первые дни на свободе. Если я не против, то могу встретиться с ним за ланчем где-нибудь в Чикаго, и, если он «выдержит испытание», можно предложить ему нашу комнату для гостей. Лично она не против, заверила меня Ли.

Я поблагодарил ее за информацию о старом друге и добавил, если она вправду не против, я, пожалуй, так и сделаю. Как, осмелюсь спросить, она узнала о делах Олсона? И как мне с ним связаться?

«Ты же знаешь, у меня свои каналы, — пришел ответ. — И не стоит ломать голову, как написать Дону. Я так понимаю, он предпочитает самостоятельно входить в контакт с людьми, а не наоборот».

«Тогда буду ждать его сигнала, — написал я. — Как ты? Хорошо проводишь время?»

«Жутко занята, дел по горло, — отвечала она. — Встречи, собрания, встречи. Порой, как говорится, «долго ждешь, да больно бьешь», но у меня в округе Колумбия полно друзей из ассоциации адвокатов, которые вроде бы с готовностью выслушивают мои жалобы. Пожалуйста, дай знать, как пойдет с Доном Олсоном, хорошо?»

В ответ я отпечатал «к., к.» — наше с ней давнишнее сокращение «конечно, конечно».

Последующие пару дней я читал, смотрел фильмы, гулял и ждал звонка. И дождался.

Тоска Гути

Спустя два или три года я узнал все, что должен был, о постигшем моих друзей несчастье там, на лугу агрономического факультета, и собрался приступить к работе над новой книгой, не имеющей к этому никакого отношения. В момент странного внутреннего состояния, когда пробуждаются десятки мелких понятий и представлений, взглядов и идей, я вдруг ощутил перспективу для рассказа. Он лишь косвенно затрагивал основной сюжет истории Мэллона и моих друзей, доставшейся мне в виде фрагментов. Даже в самом начале я знал, что в глубине души никогда не хотел превращать ее либо в откровенный вымысел, либо в этакое «ни то ни се», так называемую «творческую документалистику». Это должен быть рассказ, балансирующий на узкой грани между домыслом и мемуарами и основанный на воспоминаниях Говарда Гути Блая, которыми он поделился со мной, когда жил по соседству в бывшем жалком отеле «Кедр». Там Гути встретил любовь своей жизни, и они вдвоем перебрались в богатый северный пригород. Мы много времени провели вместе, Гути, моя жена и я, и мы с ним вдвоем вели сокровенные разговоры, и он рассказал мне, что случилось 15 октября, перед великим событием — в день «репетиции».

Лишь с немногими незначительными изменениями, думал я, мне удалось вытянуть кое-что интересное из странной, мутной истории. Истории о подготовке к чему-то недосягаемому. В кои-то веки идея работы с педантичной правдой Купера будоражила меня, и я отложил новый роман и три недели посвятил написанию текста, который назвал «Тоска Тути». Тути — это, разумеется, Гути, Спенсер Мэллон — Декстер Фэллон, Кроха Олсон — Том Нельсон, и все в таком духе… Когда я закончил работу, она показалась мне очень даже неплохой, но я понятия не имел, что делать с ней. Я отправил ее прикрепленным файлом Дэвиду Гарсону, но он ни словом не отозвался: я решил, он просто из вежливости не хочет меня расстраивать. Единственной альтернативой было ее исчезновение в киберпространстве. Так или иначе, возможность публикации в «Нью-Йоркере», похоже, растаяла. Вскоре я убрал с рабочего стола папку с этим материалом в директорию «Рассказы» и почти забыл о ней.

Тогда я не понял, что махнул рукой на рассказ с такой легкостью, поскольку никогда не задавался целью его опубликовать. Целью было написать его. Я хотел его написать — я хотел взглянуть на события глазами семнадцатилетнего Говарда Блая, — поскольку только так и никак иначе я мог присоединиться к Миноге и всем остальным хотя бы на время путешествия, в котором отказался участвовать. В воображении я мог пережить то, что они пережили в реальности. «Больничные» части рассказа основывались на том, что я видел, когда приходил в Ламонт с Дональдом Олсоном, бывшим нашим славным Крохой.

Когда я собрался с духом и дал Крохе распечатку, он держал ее дня два-три и вернул с натянутой улыбкой, понять которую мне не удалось. Дональд сел и сказал:

— Обалдеть… А я-то думал, Мэллон волшебник. Все так, будто там, рядом со мной, все время был ты.

Ну а ниже я приведу рассказ Говарда Блая, почти слово в слово, о том, как из-за ошибок ранней молодости он провел десятилетия в лечебнице. Гути был крепко скован собственной историей. Думается мне, он знал, что пройдет много времени, пока он сможет вновь обрести себя, обрести людей, о которых с такой любовью вспоминал в больничной палате.

Имена я восстановил в их первоначальных формах. Хочется верить, что мне нет нужды ссылаться на источник необычных слов в первом абзаце.

Не эгомфиус[13], не арктоид[14], не креодонз[15] и не цыган — Говард Блай знал себя как одинокое, несовершенное создание, вечно пытающееся подражать манерам и привычкам тех, кого он любил и кем восхищался, не говоря уж — преклонялся, как перед Спенсером Мэллоном. Боже, как он боготворил этого человека, нет, больше чем человека — сказочного героя!

Так появилась и книга капитана Фаунтейна. Капитан Фаунтейн изменил жизнь Говарда Блая, простейшим способом доказав ему существование секретного кода, поняв который, можно открыть тайную структуру мира или по крайней мере того, что люди называют реальностью.

Гути наткнулся на эту замечательную книгу, роясь как-то в коробке со старьем в подвале лавки. Трой и Рой уже не могли помешать ему: их призвали в армию, и они отправились во Вьетнам, где их сверхсекретные игры в солдатиков и снайперов очень пригодились, хотя Роя все равно убили.

По содержимому коробки он понял, что это вещи Троя. Ржавый нож, беличий хвост, старые наконечники стрел, сломанный компас, фотографии обнаженных женщин, выдранные из глянцевых журналов. У Роя голых красавиц было еще больше, плюс пара сломанных зажигалок «Зиппо». Прижатая к стенке коробки, она была почти не заметна — тоненькая, белая, в твердом переплете книга, которую Трой Блай приобрел во время одного из редких приступов самоутверждения. По-видимому, он хотел расширить свой лексикон, поскольку реклама убедила его, что женщин возбуждают громкие слова. Гути до рекламы не было дела. Он сомневался, что это подействует на девушек в Мэдисон Уэст. Во всяком случае, у него не было желания попробовать этот способ ни с одной из популярных девчонок в школе. Иногда, правда, он представлял несбыточное — как он обнимает Миногу, как они лежат вдвоем на травке. Он обнимает, и его обнимают. И ее губы прижаты к его губам… Да, он знал, что это стыдно, друзья бы от него отвернулись, а «двойняшка» Миноги точно взбесился бы… В общем, он боялся причинить им боль.

Говард никогда не думал, что слова из книги капитана Фаунтейна заставят Миногу возжелать его. Он полагал, что эта книга — нечто большее, чем сексуальное зелье. Он влюбился в этот тусклый блеск отпечатанных на странице слов, они неожиданно придали ему уверенности в себе. Подобный лексикон известен, представлялось ему, только адептам тайного ордена:

O, morigerous (раболепный);

morology (чепуха);

morpheme (слово, уменьшенное до своего корня);

morphology (в применении к строению растений и животных);

o, nabla (древний еврейский инструмент наподобие арфы);

nacelle (гондола);

o, nacket (теннисный мяч).

Мередит Брайт… Мередит Брайт любила его, потому что он был вылитый ангел. Она с улыбкой шепнула это ему в запылавшее ухо под конец собрания на Горэм-стрит, взяв его лицо в длинные прохладные ладони. Склонившись почти вплотную, нежным голосом, от которого он весь затрепетал, она проворковала:

— Гути, ты прямо как очаровательный фарфоровый ангелок, вот за что я люблю тебя.

Никому не понять его чувств к Миноге, зато вполне объяснима любовь без оглядки к Мередит Брайт. Все знали, что она любила его. Вместе с Миногой Гути числился в ее фаворитах, среди которых главным был, разумеется, Спенсер Мэллон. Этого человека она выбрала так, как выбрала бы кинозвезду вроде Тэба Хантера или знаменитого певца вроде Пола Маккартни, и спала с ним — в сердце Гути просыпалось тайное желание, от которого он таял, как снеговик теплым днем. Говард Блай воображал, как лежит на узкой кровати, стиснутый между Спенсером Мэллоном и Мередит Брайт. Они обнимали друг друга, их руки сжимали его двойным кольцом объятий. Его лицо вдавилось в полную упругую грудь Мередит Брайт, а плоская, мускулистая грудь Спенсера Мэллона прижалась к его затылку. Ниже происходило что-то, но он не мог понять или описать, что именно, но ассоциировалось это с сильным ветром и развевающимися занавесками.

* * *

Нахлынуло:

lallation (лепет младенцев);

lalochergia (использование непристойности для уменьшения напряженности);

murrey (багровый).

И тут же следом:

mugient (мычание);

mymy (кровать).

И еще:

pruritic (зудящий).

Это тоже стало тайной, скрытой за самыми туманными словами. Спенсера Мэллона Гути любил как никого в своей жизни. Поэтому история о двух дверях в коридоре гостиницы и мучительном гадании так его встревожила. Угадаешь — перед тобой окажется Спенсер Мэллон, держащий в руках нити происходящего. Но если выбор будет неправильным… говорил ли он когда-нибудь, что случится, если они выберут не ту дверь?

Вас слопает тигр.

Когда-то давно Говард Блай видел съеденного тигром человека. И больше видеть такого не хотел. Одному из них суждено отправиться в страну слепых, сказал Спенсер, и это должен быть он, Говард Блай. Там, где он жил, смотреть в любом случае не на что.

Благодаря Спенсеру Мэллону у Говарда Блая выросла в душе особая ненависть к дверям. Часами санитар по имени Ант-Ант прятался, скрючившись за дверью с табличкой «Только для персонала», где смолил вонючие сигареты, только вот угадайте: отчего Говард ни разу не постучал в нее? А еще знаете что? Говард Блай прожил в больнице сорок лет, он знал, что было за дверью «Только для персонала», и это не пугало его. Скучная комната с зелеными стенами, сломанной мебелью и пепельницей, которой, по идее, никто не должен пользоваться, уродливый стол с кофеваркой, журналы на другом древнем столе. Мужские журналы. Журналы для мужчин. Говард видел их, но не просматривал. Вот куда они ходили, санитары: Ант-Ант (Антонио Аргудин), Роберт К. (Крашвелл), Фердинанд Цардо, Роберт Г. (Герни) и Макс Байвэй, — когда хотели побыть собой.

Шестнадцатого октября 1966 года Мэллон преуспел в открывании своей двери, и то, что после этого произошло, было настолько ужасным, что Говард окружил себя священным кругом из слов, и они защищали его в облаке клубящегося розовато-оранжевого света. До тех пор, пока огромная и неотвратимая, сотканная из фраз и предложений сфера, вышибив все из головы Говарда Блая, не отправила его кружить в полной неразберихе сотен историй, которые успокаивали его, глумились над ним, мучили его, баловали его и показывали ему единственный доступный путь продолжения жизни.

* * *

Итак. На сцене появляется Спенсер Мэллон. Он сидит на картонной коробке в подвале лавки, качая ногами, опершись на руку.

Старый толстый Гути Блай, вытирая рукавом глаза, смотрел в пространство, он будто наяву видел всех такими, какими они были в тот день.

Высокий, атлетично сложенный Кроха на полу — привалился спиной к штабелю коробок с консервами, голова опущена на прижатые к груди колени. Темные волосы, длиннее, чем у других, обрамляют лицо молодого бандита. Зажатая между губами сигарета из пачки «Вайсрой», накануне стянутой на кассе, посылает к потолку прямой и ровный столбик белого дыма.

Кроха, ты был как бог. Как бог.

В футболке команды гребцов университета, грязных белых штанах и теннисных туфлях сидел на корточках Ботик, надеясь уловить подсказку, чем им предстоит сегодня заняться. Из-за недавно проснувшихся в нем ощущений маленький Говард болезненно сознавал, как страстно Ботик желал стать любимым учеником Спенсера Мэллона.

* * *

Спенсер Мэллон сидел, наклонившись вперед и уставившись на свои ноги, ходившие в воздухе взад-вперед, как поршни… Он провел ладонью по лицу, затем по прекрасным волосам.

— Итак, — сказал он. — Обстановка накаляется. Мередит составила карту, и карта говорит нам, что до оптимального срока, времени и дня, осталось всего двое суток. Семь двадцать вечера, воскресенье, шестнадцатое октября. Еще не стемнеет, однако лишних глаз там уже не будет.

— Где «там»? — спросил Ботик. — Вы нашли место?

— Луг агрономического факультета университета, в дальнем конце Глассхаус-роуд. Хорошее место, лучше не придумаешь. Я хочу, чтобы завтра днем мы пошли туда на репетицию.

— Репетицию?

— Хочу, чтобы всем все стало предельно ясно. Кое-кто из вас, олухов, даже слушать не умеет.

— Вот вы сказали «карту», — сказал Ботик. — Это что-то вроде навигационной карты?

— Астрологическая карта, — ответил Мэллон. — Специально для нашей группы. Время и дата рождения — когда мы собрались впервые в «Ла Белла Капри».

— Мередит составила гороскоп? — спросила Минога. — Для всех нас?

— Она опытный астролог.

Мэллон широко улыбнулся ученикам. Говарду показалось, что безрассудство этого человека упало до более терпимого уровня.

— Мне все еще немного не по себе, когда я думаю, стоит ли доверяться таким вещам, но Мередит абсолютно уверена в своих расчетах, так что теперь наш временной ориентир — семь двадцать через две ночи, считая от сегодняшней. Все согласны назначить репетицию в четыре?

Все кивнули. Только Говард как будто почувствовал, что Мэллона все равно тревожит астрология.

— А Мередит придет на репетицию? — спросил Говард.

— А куда она денется, — ответил Мэллон.

Все рассмеялись.

Мэллон сказал:

— Хочу, чтобы завтра вы приняли участие в совместном проекте. Кстати, завтра все может пойти не по намеченному.

— В смысле? — спросил за всех Ботик.

Мэллон пожал плечами:

— Ну а с другой стороны, эти затеи обычно ни к чему не приводят. Может и такое случиться.

— А вы часто это делали?

Беспокойство Мэллона сменилось неловкостью.

— А ради чего я живу? Но сейчас, понимаете, сейчас чувствую, что близок как никогда.

— Почему вы так решили? — спросил Ботик.

Ему робко вторил Говард Блай.

— Я могу читать знаки, а знаки повсюду вокруг нас.

— Что за знаки-то? — спросил Ботик.

— Глаза надо держать открытыми. Чтобы видеть маленькие несоответствия.

Старый Говард, перебравшийся на стул в комнате отдыха, вздрогнул от удивления: он понял, что, если Ботик и Кроха когда-нибудь встретятся, они ни за что, ни под каким видом не будут говорить о случившемся на лугу, потому что не смогут прийти к единому мнению об этом. Ему почти захотелось, чтобы кто-то из них или, может, Ботик и Кроха вместе, как в прежние времена, приехали в Мэдисон навестить его. Даже спустя десятилетия, показавшиеся одним мгновением, он придумает, как с ними поговорить.

— Я хотел вам кое о чем рассказать. О том, что должен был понять давным-давно.

Мэллон резко закрыл рот, опустил взгляд на свои болтающиеся ноги, потом по очереди внимательно посмотрел на каждого ученика.

В животе у Говарда все сжалось, и, хотя он этого не знал, сжалось и у Миноги.