Помоги проекту - поделись книгой:
— Значит, последний гость Сарана не мог быть причиной гибели подпаска. Все дело в тех двоих. Саран с ними в сговоре, надо его как следует проверить или сразу же принять в отношении его серьезные меры…
Посыпались самые разные предложения. Хаиткулы снова взял слово:
— Вывод напрашивается сам собой: последний гость Сарана был одним из тех двоих. Сарану сейчас деваться некуда, едва ли он предпримет какие-то чрезвычайные шаги. К тому же за ним оставлено наблюдение. Талхат Хасянов выполнил задание на «отлично». Возможно, что приезд Бекназара Хайдарова даст дополнительный материал, пока же нам усиленно следует продолжать розыски обоих преступников.
Все разошлись.
Дежурный милиционер сказал, что явились художники. «Очень кстати, — подумал Хаиткулы. — Трафарет — недостающее звено, которое надо восстановить как можно быстрее».
Маленькое звено, оказалось, доставил тот самый, вчера небритый, а сегодня побрившийся и от этого помолодевший товарищ Ярмамеда, резчик.
— Я привык работу делать досрочно, товарищ под… ох, товарищ майор. — Он улыбнулся, его черные глаза лукаво смотрели на Хаиткулы. Вынул из внутреннего кармана лист бумаги и протянул майору. — Вот он!
Это был рисунок, изображавший того типа, что заказал ему трафарет. На Хаиткулы смотрел человек в ушанке, сдвинутой на левое ухо. Горло туго обмотано шарфом. Лицо продолговатое, но с очень широким ртом, портящим его.
Хаиткулы так прокомментировал рисунок:
— Пьяница. Наверное, неженатый, а если женатый, то давно измучивший свою семью. Лет тридцать ему. У этих типов в кармане всегда пусто. Трафарет заказал, конечно, не для себя, и деньги были не его. А если он так свободно ими распоряжался, значит, десяток было не две, а гораздо больше. В глазах одно выражение: «Наконец напьюсь в стельку». Того, кто обещает снабдить их спиртным, такие люди не спрашивают, кто он и на что их толкает, — плати, и все!..
Ярмамед смотрел на Хаиткулы пораженно, а его товарищ раскинул руки в стороны, как мулла в молитве, выражая свое восхищение. Глаза он поднял к потолку, губы его шевелились. Хаиткулы, сам всегда склонный к шутке, посмеивался театральной позе резчика: «Сейчас он, наверное, про себя произносит такой монолог: „О аллах, если я до сих пор думал, что я знаю людей, то это ложь. Ты дал всем людям ум, не обделив и меня. Ты дал им проницательность, не забыв и про меня. Я тебе за это очень благодарен. Но скажи на милость, из чего ты сотворил ум и глаза этого человека?!“»
— Дорогой друг! Что вы там бормочете, глядя в потолок? Я все слышу. Хотите, повторю? — Хаиткулы произнес вслух то, что придумал про себя за художника. Ярмамед молчал, не зная, что сказать на это, а резчик, вытаращив глаза, смотрел на майора:
— Неужели я все это произнес так громко, вы повторили мою молитву слово в слово?.. Или вы читаете мысли на расстоянии, товарищ подпол… майор? У вас интуиция человека творческого труда. Мне лично было бы интересно встречаться с вами почаще.
Хаиткулы смеялся. Рассмеялись и они.
Когда они ушли, Хаиткулы отнес рисунок в фотолабораторию. Здесь его переснимут и размножат, чтобы потом раздать участковым. А те сначала обойдут все домоуправления, а если там не вспомнят такого жителя, то они будут многократно из конца в конец обходить свои участки, вглядываясь в прохожих, чтобы рано или поздно сказать: «Это он!» Один или двое инспекторов по заданию Хаиткулы обойдут городские подстанции и конторы связи, а он сам с резчиком в воскресенье прогуляется по рынку и другим оживленным местам.
МАХАЧКАЛА
Никогда не думал, что придется вести свои записи в таком не приспособленном для этого занятия месте. То ли было в гостинице «Каспий» — мягкое кресло, просторный стол, шум прибоя и морская ширь перед глазами! Нет, больница, как бы ни была она комфортабельна, для этого не приспособлена.
Соседи по койкам заснули, я лежа корплю. Вместе с вещами врачу передали мою тетрадку, а он принес ее мне. С чего начать, вернее, продолжать? Голова болит, мысли разбегаются…
На охоту рано утром мы отправились втроем. Пилот отказался — «лучше книжку почитаю». Ну читай, а мы пошли… Председатель поссовета шел впереди, а мы со своими ружьями за ним, то и дело отставая. Путь шел наверх, туда, где виден снег. Сначала идти было легко, но с каждым шагом ружье делалось тяжелее. Захотелось крикнуть горцу: «Не хочу джейранины — может быть, постреляем здесь зайцев?» — но я постеснялся капитана Рамазанова. Я и так стал, по-моему, ему обузой. Он — горец, привык ходить по горам, а теперь плетется со мной рядом. Я видел, как ловко он ставит ногу на камень, находя устойчивый, как хорошо он выбирает дорогу среди скал. Смотрел и завидовал. Если бы сейчас мы были не в горах, а в степи, то первым шел бы я. Впрочем, нет — я не мог бы оставить товарищей позади, шел бы вместе с ними. И что это со мной случилось? Бывал же я в горах и раньше! В Чули, в Кугитанге мы поднимались еще выше, чем здесь, да и погода тогда была похуже, просто жуткая. Впрочем, понятно: если бы мы шли не за джейраном, а, как тогда, гнались бы за бандитом, я давно был бы на самом верху.
Получилось так, что мы обманули старика, с которым договорились утром еще раз встретиться. Мы в поссовет не опоздали, мы не вернулись туда вообще. Кроме председателя: он получил пустяковые ранения и потребовал, чтобы его оставили в ауле. Нас с Рамазановым на вертолете переправили сюда. Какое счастье, что мы не соблазнили охотой летчика! Неизвестно, что было бы с нами всеми…
Хорошо помню стук башмаков по камням. Кто это бежал? Когда? До того, как все случилось, или потом, чтобы оказать нам помощь? Ничего не могу вспомнить…
Итак, местный горец первым дошел до уступа на горе, где, предполагалось, нас ждет джейран. Мы тоже дружно атаковали гору и, почти не отдыхая, взлетели наверх. Кому первому пришла в голову идея отметить успех ружейным залпом? Неужели мне? Горы нам этого не простили. С ближайшего склона сорвалась солидная глыба. Я видел ее. Видел, как она сшибла с уступа еще несколько приличных камней. Они сталкивались между собой, и, по-моему, искры летели из них. Я смотрел на товарищей. Они смотрели вверх. Я успел еще раз взглянуть туда. Дальше что было… не знаю. Помню, что меня удивило, — камни падают на нас будто с точным прицелом.
Врачи быстро вернули нас в строй. Мы оба могли передвигаться по палате и по коридору, хотя перед глазами иногда вращались круги. Ушибов или переломов не оказалось ни у меня, ни у Рамазанова, и все же эти врачи молодцы. Рамазанов, конечно, очень боялся за меня и все повторял: «После такого дождя остаться в живых — это большая удача, братишка туркмен». Чтобы поднять мое настроение, он рассказывал довольно комично о наших первых часах в больнице:
— Очнулся и сразу же понял, что мы в больнице. Лежу затаившись, а глаза чуть-чуть приоткрываю, осматриваюсь… Потихоньку пробую шевелить руками и ногами — на месте, но очень тяжелые, а икры так и зудят, будто пчелами искусанные… Понял, что конечности мои не в гипсе, стал выбираться из-под одеяла. Мне интересно было, где ты. Вижу: рядом, на соседней койке. Я тебя за плечо тряхнул, а ты проснулся и вскочил на кровати, решил, наверное, что это в армии утренняя побудка. Потом простонал: «Вах!» — и упал на спину…
Но в иные минуты капитан совсем другим тоном делился со мной:
— Не знаю, прав ли я, но сейчас поведение нашего провожатого вызывает большие подозрения. Не заманил ли он нас в западню?
И я сначала стал склоняться к этой же мысли, даже еще до того, как ее высказал Рамазанов. Или так бывает всегда — когда в беде один уцелел, то его начинают подозревать в коварстве… Но я не высказал своих сомнений капитану. Согласиться с ним — значит непроверенный факт поставить на обе ноги. Рановато. И я промычал что-то неопределенное, вроде:
— Но как он мог знать, что глыба не трахнет его по голове, стоял же рядом.
Я вспомнил один фильм и задал вопрос капитану:
— Мы стреляли из ружей?
— Стреляли.
— Сразу из трех?
— Залпом.
— Если так, то мы сами себе на голову сбросили лавину. Годы не только людей старят, но и горы. Скалы трескаются. Ветер их обдувает, делает неустойчивыми, дробит на отдельные глыбы. Малейшего толчка достаточно, чтобы какой-нибудь камень потерял опору…
— Что еще?
— Горы, по-моему, живой организм в природе. Они тоже растут. Происходит их перемещение. Очень резкие смещения мы называем землетрясениями, а мелких не замечаем и не чувствуем…
— Ты геолог, братишка туркмен?
— С чего ты взял?
— Тогда не мучайся, не учи горца.
Мне показалось, что Рамазанов слегка разозлился на меня, я решил не продолжать свои научные изыскания в области горообразования, чтобы не рассориться с капитаном.
— Сдаюсь!.. И скажу правду: у меня тоже кой-какие сомнения закрались. Но не только не по поводу нашего горца, а больше в связи с Мегеремом. Доказательств никаких нет, но, когда я падал и терял сознание, почудилось, что слышу топот не то ног, не то копыт, даже ржанье донеслось, и, по-моему, мелькнул силуэт человека. Возможно, это были галлюцинации.
— Если бы Мегерем приехал, то председатель поссовета это знал бы и не стал от нас скрывать. Ну а если он скрывался в горах — что у него, шапка-невидимка есть, что ли? Как он мог узнать, что мы собрались на охоту? Кто ему доложил, что мы именно в ту сторону идем? А знал бы, не смог бы обогнать…
На третий день жизни в больнице мы стали изнывать от нетерпения. Своими разговорами о «срочных делах» мы порядком надоели врачам. На пятый день с нас сняли повязки, а после осмотра выписали с условием, что мы должны через день приходить показывать заживающие ушибы. Мы расписались под резолюцией «Выписаны по настоянию больных».
Что делать дальше? Возвращаться в аул или поближе познакомиться с образом жизни Мегерема? Решили, что начнем с последнего. Я заглянул в блокнот, где был записан адрес Мегерема. Поразительное совпадение! Оказалось, тот живет по соседству с Сулейманом Додоевым, у которого мы были. Рамазанов предложил еще раз заглянуть к нему. Не обидится ли старик?
— У нас нет другого выхода.
Старик действительно не обиделся. Он сам открыл нам, встретил радушно:
— А, это вы опять!.. Чувствовал, что вернетесь. Это не вы шарф забыли в прошлый раз? Простите, но у нас дома укоренилась такая шутка. Есть у нас хороший знакомый, который после каждой вечеринки наутро приходит снова, чтобы попробовать еще раз наших угощений, и мы его каждый раз спрашиваем: «Не ты забыл вчера свой шарф?» Но извините за болтовню. Что вы сейчас хотите от меня?
Когда мы подходили к его дому, я оценил обстановку: окна дома Сулейман-аги выходят во двор Мегерема. На поставленный ребром вопрос я ответил тоже в лоб:
— Сулейман-ага, нам надо знать, ваш сосед был дома с двадцать первого по двадцать третье февраля или не был? Если…
Хозяин поднял предостерегающе руку, мол, довольно.
— Какой день у нас был двадцать первого?
— Суббота.
— Так, так… Суббота, воскресенье, понедельник… Нет, в эти дни его дома не было. Собака бегала по двору. Привязал он ее позавчера утром. Значит, приехал ночью или на рассвете.
Позавчера — это двадцать третьего… Выяснилось, кроме того, что машины в те дни тоже не было во дворе. Это мне не понравилось, потому что, если бы он поехал в Цумада, то машина ему не понадобилась бы. Проехать туда можно только на лошади или на ишаке. Ничего не поделаешь, надо возвращаться в горы.
ЦУМАДА
В Цумада мы опять встретились со стариками, записали их показания. Попутно я выяснял, не видел ли кто в эти дни Мегерема. Нет, не видели. Со стариками поделились сомнениями о причинах обвала, они недоверчиво пожимали плечами: странно, странно. Тогда я предложил им провести эксперимент — повторить все снова. Взяли в попутчики одного из старцев, он, конечно, сам вызвался пойти, и так резво шел!.. Поднялись на то же место. Дали залп… Я голову втянул в плечи. Тишина! Не только камень не сорвался, ни одна песчинка не скатилась. Надо было уже спускаться вниз, но тот старик пошел по гребню в другую сторону, мы за ним, и вот он показывает на едва заметную тропку — я бы в жизни ее не увидел, хоть год бы здесь ходил. Тропа спускалась с соседнего склона. Поднялись по нему еще выше, до небольшой площадки. Старик поковырял палкой какую-то кучку, говорит:
— Здесь был человек. Привязывал свою лошадь. Навоз остался.
Место для укрытия было очень подходящее. Скалы со всех сторон закрывали площадку, они были выщерблены ветрами и дождями так, что получились естественные ступени, можно было быстро подняться наверх. Мы поднялись. Здесь тоже было ровное место и груды разбросанных на нем камней! Вот откуда начал литься тот смертоносный дождь! Я посмотрел вниз — обломки усыпали то место, где мы стояли и сегодня, и в тот роковой день.
Спускаясь вниз, Рамазанов задержался в том укрытии, собрал в платок горстку навоза. Старик усмехнулся:
— В городе не хватает?
Капитан серьезно ответил:
— Навоз поможет найти коня, который был привязан здесь.
Но старик решил, что над ним смеются, обиделся:
— Э! Мы, конечно, старые люди, в городе никогда не были, поэтому мозги у нас помутились. Если ты, сынок, скажешь, что в этой куче можно не только коня найти, но и вожжи к нему, тоже поверю. Вы тоже состаритесь, и пусть вам посчастливится иметь такую же седину, как у меня, такую же бороду!
Старик действительно был очень красив, борода и седые волосы делали его похожим на героя кинокартины.
Пока они препирались, я обошел площадку, внимательно осматривая ее — не найду ли еще чего-нибудь. Так и есть: вижу, что-то белеет в камнях с подветренной стороны. Помахал рукой Рамазанову: беги ко мне! Тот подошел вместе со стариком. Я приподнял камень, и Рамазанов вытащил из-под него скомканную газету. Оказался сверток. Развернули, посыпались из него крошки хлеба, корки сыра, дольки чеснока. Видно, долго он здесь ждал!
Рамазанов и этот сверток положил в сумку, а старик все ворчал: видно, и это показалось ему причудой городских. В горах лишняя вещь — ненужная тяжесть, но в нашем положении мы руководствовались русской пословицей: «Своя ноша не тянет». Все, что нес в своей сумке Рамазанов, было дороже золота.
Провожатый пригласил нас к себе домой, мы не могли ему отказать, но перекусили наспех и сразу же вылетели в Махачкалу.
МАХАЧКАЛА
Вышли из вертолета и, чтобы не терять времени, взяли такси. В управлении спрятали «вещественные доказательства» в сейф. Что делать дальше? Срок командировки кончался, а я только-только вышел на след — на чей, правда, неизвестно. Позвонил в управление, попросил дать телефонограмму в Чарджоу: «Хайдаров задерживается в связи с необходимостью продолжения расследования». Ну а дальше?
Рамазанов, по-моему, предложил единственно правильное: посмотреть, как ведет себя в эти дни Мегерем. На следующее утро пораньше на такси, не на служебной машине поехали к дому Мегерема. Стали в сторонке, за углом, чтобы нас не увидел никто, кто мог бы выйти оттуда. Повезло. Я боялся, что зря будем проводить здесь время, вдруг вижу, из ворот выезжают белые «Жигули». Он! Мы попросили шофера следовать за этой машиной на таком расстоянии, чтобы Мегерем не заподозрил погони. Едем… «Жигули» набирают скорость, мы тоже, и все время держимся на одном и том же расстоянии, будто Мегерем взял нас на буксир. Выехали на окраину. «Жигули» петляли по узким улочкам между маленькими домиками, машин здесь было мало. Чтобы не привлечь внимание Мегерема, мы отставали от него и угадывали его трассу по свежим следам шин — начал идти снег. Но вот увидели, что он остановил машину у домика, ничем не отличающегося от соседних. Запомнили дом, но все же вышли из машины, чтобы случайно кто-нибудь не доложил Мегерему, что в такси сидят двое и кого-то ждут. Таксист включил зеленый огонек, мы же завернули за ближайший угол.
Как назло, погода стала портиться. Поднялся ветер. Вороны делали над нами круги, зловеще каркая. Если вороны каркают, большой снег пойдет. Так и есть, он повалил хлопьями, поднималась метель. Ноги мерзли. Долго так стоять?.. Сквозь снежную пелену мы не заметили, как Мегерем вышел из дома. «Жигули» вдруг тронулись, мы поняли, что сейчас будем спасены от холода.
Капитан снял свою шапку, сбросил с нее сугробик снега, я проделал то же самое. Притопывая на ходу, чтобы согреть ноги, пошли к таинственному дому. Калитка была не заперта, и мы вошли во двор. Никого. Дорожка вела и к дому, и дальше, к гаражу в глубине двора. Не знаю почему, но Рамазанов пошел сразу к гаражу. Я следом. И тут мы услышали звук, который заставил нас забыть о морозе. Конское ржанье, удары копыт об пол. Но где же сам конь? Ага, вот где! За гаражом виднелось еще одно строение, повыше — там он и был. Видимо, почуяв нас, он заржал еще громче, как-то очень бодро. Видно, хороший конь, откормленный. В горах от такого ржанья камни вниз посыпались бы!
Рамазанов так и рванулся к стойлу. Но в это время раздался скрип открывающейся двери, из дома вышел человек средних лет в черном спортивном костюме. Посмотрел на нас, не проявляя никакого беспокойства. Рамазанов нашел выход из положения:
— Мы из милиции. Коня увели из одного колхоза, мы и проверяем. Разрешите взглянуть на вашего, и сразу же уйдем, товарищ…
— Загиди.
— Разрешите, товарищ Загиди?
— Пожалуйста, пожалуйста.
Такой красавец конь мог бы украсить конюшню любого полководца древности. Шея длинная, точеная, уши тонкие и высокие, ноги стройные, гордая осанка. Рамазанов извинился:
— Нет, не колхозный конь. Но он мне знаком. Где я его мог видеть дня три назад?
Хозяин сам пришел на помощь:
— Если были здесь три дня назад, могли его видеть на улице и на шоссе. Мой друг на нем ехал. В его аул на машине невозможно добраться, вот он и попросил одолжить скакуна. Если бы вы минут на пять раньше пришли, застали бы его.
Я предложил запротоколировать разговор. Хозяин не стал возражать, пригласил нас к себе. Пригласил и двух свидетелей, которых я разыскал на улице. Я заметил, как перед этим Рамазанов в стойле нагнулся и поднял что-то с пола (образец навоза!).
В доме мы обогрелись и посидели несколько минут. Хозяин оказался словоохотливым. Рамазанов спросил:
— Не жалко было такого коня отдавать, хотя бы и на время? Таких, наверное, мало осталось. Им цены нет, этим лошадям…
Хозяин весь встрепенулся, почувствовав сочувствие в словах капитана:
— Вы правы, товарищ милиционер. Я очень люблю своего иноходца. В другой раз попросили бы у меня, я сказал бы: «Душу мою возьмите, все, что в этом доме, возьмите, но только не его». Настоящее чудо этот конь!.. Но вот, бывает, тестю приходится уступать, попросил, а я дал коня. Три дня его не было дома, а как изменился! И ржет не так весело, как всегда, и аппетит испортился. Видели — ячмень не доел?..
Мы попрощались с владельцем чудо-коня. Шофер не дождался нас. Рамазанов был расстроен этим, хотелось побыстрее добраться до города. А где здесь взять машину? Пошли в сторону шоссе, чтобы на попутной доехать до автобусной остановки.
Шли минут пятнадцать, слышим, сигналит кто-то. Оглядываюсь, такси догоняет. Шофер извиняется: «Думал, все, потерял вас».
— Я же, знаете, товарищи, за теми «Жигулями» мотался. Думал, вы здесь надолго, посмотрю-ка, куда он путь держит.
Он назвал адрес, куда уехал Мегерем. Мы поблагодарили его и попросили отвезти к ближайшей столовой: все же голод не тетка, да и голова лучше работает не на пустой желудок.
Рабочий день еще не кончился, и мы потом направились сразу в кабинет начальника управления. Выслушал нас, вместе все взвесили. Пришли к одному выводу: настала пора беседовать с Мегеремом. Решили не откладывать и, если он сейчас дома, попросить приехать.
Я не сразу узнал его, когда он вошел в комнату. Похудел, осунулся. Путь от двери до стола дался ему нелегко — не шел, а ковылял. Сразу не мог взять себя в руки — голос дрожал. Начал говорить он, глядя в мою сторону:
— А я к вам в гостиницу раз десять в эти дни приходил, хотел поговорить с вами… Не застал.
— Занят был. Вы садитесь…
— Слушаю вас… Только хочу предупредить, что времени у меня мало. Дал слово сыну и снохе, что сегодня пойдем в театр, вот билеты. Достать было трудно, пришлось переплатить…
Он вынул из кармана билеты и показал их мне. Я на долгую секунду задержал взгляд на билетах, потом посмотрел ему в глаза:
— Боюсь, что в театр вы, Мегерем, сегодня не пойдете. Дайте билеты, мы их передадим сыну и снохе, а с вами сегодня будет длинный разговор…
ЧАРДЖОУ
Поделиться книгой: