Высокое напряжение

За два дня инспектора и дружинники обошли все подстанции и отделения связи, но никто не узнавал изображенного на рисунке человека. Хаиткулы понял, что настала его очередь. Вызвал резчика, посоветовался, откуда начинать обход — с ресторанов, базара или пивных.

Резчик выдвинул свой план:

— У ресторанов такие типы не останавливаются. Коньяк им не по карману. Для них нет милее слов, чем «Безмеин», «Сахра», «Тербаш». Надо объехать все винные магазины, пивные ларьки, рынки.

Они безрезультатно кружили по городу почти весь день. Когда все обессилели (спидометр машины показал, что за день проехали двести километров), Хаиткулы скомандовал: «Хватит!» Он решил сойти у маленького базарчика, у которого они останавливались уже утром, отсюда до дома близко. Шофер должен был отвезти резчика-художника домой.

Хаиткулы вышел, хлопнув дверцей, и сразу же услыхал, как задняя дверца раскрылась. Обернувшись, увидел, что художник выходит тоже. Он буквально выскочил из машины и, крикнув майору: «Подожди, я сейчас!», кинулся куда-то. Был уже вечер, и резчик пропал в темноте. Хаиткулы снова сел в машину.

«Интересно, что это он там увидел? Я тоже хочу посмотреть», — проговорил шофер, развернул машину и направил дальний свет туда, куда убежал их спутник. Они увидели, что тот возвращается, но не один, а с человеком, упиравшимся и закрывавшим лицо от света фар. Издалека узнать его было нельзя, и, только когда оба приблизились, Хаиткулы узнал знакомую шапку с обвислыми ушами. И понял, что «пропажа» нашлась. Художник подтолкнул человека к машине:

— Вот он, товарищ подполковник… Целый день не давал покоя, заставил столько мотаться зря.

Ветер донес до Хаиткулы запах спиртного, человек шатался как огородное пугало во время бури.

— Ну-ка, повернитесь, посмотрим на вас. Кто вы? Что делаете здесь?

— Домой иду… я иду домой, а ты куда? Ты кто? Какого черта здесь шляешься? — Голос у него был звонкий, еще неиспитой.

Хаиткулы подошел к нему вплотную:

— Мы из милиции. Поедете с нами!

— Куда? Домой?

— Сначала в отделение, а потом домой. Как зовут вас?

— Ат-ат-Атабай… Хаитбаев.

Говорить с ним сейчас было бесполезно, да и охота у всех пропала. Домой везти рискованно, утром опять забьется куда-нибудь, ищи потом. Решили сдать в вытрезвитель. Дежурного по вытрезвителю Хаиткулы предупредил, чтобы задержанного утром доставили к нему. Художника дружески хлопнул по плечу: «Спасибо! Оказали нам неоценимую услугу!»

Утром, когда к нему привели Хаитбаева, не понимавшего, как он сюда попал, Хаиткулы показал ему рисунок.

— Вы этого человека знаете?

Хаитбаев посмотрел, вернул рисунок майору:

— Нет, не знаю.

— Всмотритесь лучше.

Хаитбаев долго смотрел на свой портрет. Было видно, что с похмелья он медленно собирает свои мысли, словно хлам, разбросанный в старом сундуке.

— Откуда вы взяли мое фото?

Хаиткулы протянул ему пиалу чая. Хаитбаев не мог удержать ее, пальцы не слушались. Робко посмотрел на Хаиткулы:

— Что я вчера натворил, товарищ начальник?

— У меня, как у всех, есть имя. И оно, я считаю, звучит не хуже других имен. Хаиткулы. Зовите меня по имени, Атабай. Похоже, мы с вами одногодки.

Хаиткулы налил себе чаю, поднес пиалу ко рту, стал дуть, остужая. Искоса посматривал на Хаитбаева.

Тот собрал все силы и донес все-таки пиалу до рта. Выпил залпом горячий чай. Пиала так и осталась в приподнятой руке, он молчал, мысли его витали бог знает где. Мутным взглядом посмотрел на Хаиткулы:

— Вот я какой… Если вы кому-нибудь укажете на меня: «Это мой отец» — вам ответят: «О, состарился, бедняга…» Вы, наверное, прожили легкую жизнь… — Он осекся, протянул пустую пиалу Хаиткулы. — Извините!

Хаиткулы выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку сигарет и коробок спичек, положил на стол между собой и Хаитбаевым.

— Кстати, старики сейчас в городе?

— Хотите узнать, есть ли у меня родители?.. Да, у меня есть и отец и мать.

— Вы счастливый человек, Атабай!

— Зато отец и мать несчастные… Их проклятья пока не дошли до меня.

У пьяницы на глазах показались слезы, он закрыл лицо шапкой, которую держал на коленях, простонал:

— Чем так жить, лучше умереть.

— Того, кто делает несчастными родителей, и земля не принимает. Видно, родители по-настоящему вас еще не прокляли, жалеют. Чем смерти себе желать, лучше позаботиться, чтобы они не страдали за вас. Я думаю, не только они вами недовольны.

— Вы уже все знаете?

— Ничего. Я вас вижу второй раз. Мы давно вас ищем, но, кроме этого рисунка, у нас никаких данных о вас не было.

— Как же вы узнали, что у меня нет больше семьи, моей милой супруги, детей?

— После того, как посмотрел на рисунок. Все это написано на вашем лице.

— На лице? — Он, захлебываясь, глотал вторую пиалу чая. — Ничего на нем нет. И лица-то нет… Зачем вы, Хаиткулы-ага, сейчас сказали мне, что я счастливый? Зачем? Чтобы сделать меня еще несчастнее? Да?! — Хаитбаев, взвинченный до предела, почти крикнул: — Зачем копаетесь в моей душе? — и надолго замолк. Они молчали оба.

Хаиткулы хотел было предложить ему закурить, но не решился. Избитый прием, используемый для установления контакта, мог быть ложно понят — как обман, западня. Он сам вынул сигарету, закурил:

— Да, Атабай, ты счастливый парень. Говорю это не для того, чтобы бередить твои раны. Я вырос без отца, Атабай. Без отца. Поэтому и считаю, что ты счастливей меня. Теперь мы с тобой сами отцы. Но когда я вспоминаю, что вырос, ни разу не произнеся слово «папа», я снова чувствую себя сиротой. Это как рана, причем кровоточащая рана, и ее ничем не излечить. У тебя же другая рана, и для нее есть лекарство. Бросишь пить — будешь другим человеком. Мать, отец, жена, дети — все вернутся к тебе, им же нужна твоя любовь. Как обрадуется отец! Мне бы своего чем-нибудь порадовать, а я не знаю даже, где его могила. Твоя рана, Атабай, излечима. Поэтому я и сказал тебе, что ты счастливый человек. Я тоже счастливый, но мое счастье выщербленное с одного бока. Ты выздоровеешь, Атабай, я уверен, ты пригласишь меня когда-нибудь в гости полюбоваться твоими детьми.

Хаитбаев слушал его с поникшей головой. Когда Хаиткулы кончил, он, не глядя на майора, отозвался:

— Со мной никто так не говорил… Уже давно… Верно вы все говорите, Хаиткулы-ага. Или подохну как собака под забором, или стану опять человеком… Спрашивайте, Хаиткулы-ага, обо всем, что вас интересует.

Он снова взял свой портрет и с тоской уставился на него.

Хаиткулы же чувствовал себя неловко. Сразу переходить к делу? После такого разговора? Хотя бы паузу сделать, чтобы естественно взять другой тон… Атабай сам пришел ему на помощь:

— Вы так долго меня искали, значит, была важная причина. Только, я думаю, у вас произошла ошибка. От темных дел я далеко держусь. Все-таки у меня высшее образование, я встречался с культурными людьми. Их слова для меня что-нибудь да значили. А разве можно забыть, чему отец и мать учили? Правда, все это одни воспоминания, но и они удерживают от плохого шага… Так в чем дело?

— Скажите, Атабай, чей заказ вы исполняли, когда попросили художника вырезать трафарет по рисунку, изображающему череп с костями? Нас только интересует этот человек, и все.

Хаитбаев приложил одну руку ко лбу и стал глядеть в потолок:

— Трафарет! Трафарет! Да, да, да… подождите… У пьяницы память как дырявая бочка, все из нее вытекает. Только вот случай с трафаретом запомнился, потому что оплаты хватило на пять дней питья досыта. Сперва он дал мне тридцать рублей, говорит — премия. Потом дал еще двадцать, для мастера. Когда трафарет был готов, давал еще пятерку, но я отказался. Все же надо совесть иметь…

— Видно, ему очень трафарет нужен был, если столько денег на него израсходовал!

— Наверное. Кажется, он сказал, что работает на электростанции.

— Раньше вы его видели?

— Нет, никогда не видел.

— Странно, что, не зная вас, он поручил это дело незнакомому человеку. Может быть, ему кто-то о вас сказал?

— Нет, нет, сейчас расскажу по порядку, как было. — Он держал руку на голове, как будто так ему легче было вспоминать. — За автостанцией сидели под вечер… выпивали — то на двоих, то на троих. К нам еще один присоединился, полненький такой. Ну, мало ли кто туда приходит, не обращали внимания. Но он вынул деньги и попросил сходить за бутылкой: «Дома жена ворчит, не дает пригубить». Разговорились, все о нас спрашивал, а о себе ни слова. Впрочем, нам было все равно. Там он меня и подцепил.

— Вы где передали ему трафарет?

— На том же месте.

— При каких обстоятельствах? Вспомните, прошу вас, все подробности.

— Сказал: принеси в одно место. Я не захотел.

— В какое место?

— Говорил: встретимся возле ДОСААФ.

— Почему не согласились?

— Не захотелось переть в такую даль пешком. Я вообще, кроме автостанции, почти нигде не бываю, там опохмеляться лучше всего. Вот я и говорю ему: давай приходи сюда… Имени его не знаю, но думаю, что живет рядом, пришел за товаром в комнатных шлепанцах, в шерстяном спортивном костюме. Я даже подумал, что он работник спортивного общества.

— Значит, искать надо в том районе?

— Район там маленький, вы не беспокойтесь. В каком-нибудь доме рядом с автостанцией живет. Я думаю, он нас из окна увидел и решил подойти, чтобы о деле договориться. Точно, увидел из окна, потому что только мы собрались, а он тут как тут. Надо обойти дома, что на той улице… Сказать, что пришли из горгаза плиты проверять, никто не усомнится.

— Если я доверю эту операцию вам, как на это посмотрите, Атабай?

Хаитбаев минуту молчал, потом сказал:

— Если доверите, попытаюсь.

Вечером того же дня Атабай Хаитбаев с удостоверением техника горгаза в кармане начал обход квартир. Для записи жалоб и серьезных неисправностей его снабдили соответствующим «журналом», который впоследствии был передан в контору горгаза. Трудность новой роли для Атабая заключалась не в том, чтобы хорошо сыграть новую роль, а в том, чтобы под любым предлогом (главный — «я на работе!») отказываться от выпивки, которую ему могут предложить. Они обсудили с Хаиткулы и этот вопрос. Атабай дал слово, что, по крайней мере, пока не разыщет того человека, постарается не напиться.

В первой квартире хозяин попросил, чтобы ему ускорили обмен двухконфорочной плиты на четырехконфорочную. Семья растет, много готовки, много стирки, и ему бывает стыдно, когда он не может вовремя напоить чаем родственников — надо ждать, когда плита освободится. Атабай все записал в «журнал», а хозяин уже вынимал из буфета миску с кавурмой и бутылку «Московской». Поставил на стол, табуретку пододвинул к Атабаю:

— Садись, гостем будешь!

Зная, что нарушает закон гостеприимства, что обидит хозяина, борясь с непреодолимым желанием промочить горло хотя бы одной стопкой, Атабай нашел в себе силы отказаться:

— Извините, на работе не пью. Нагорит мне, если узнают… Если в следующий раз откажусь, можете отрубить мне голову!

На этот раз пронесло, в следующий отказаться будет легче — успех окрыляет. Так и было дальше, а в некоторых домах как будто насмехались над ним, думали, на водку просит: «То днем с огнем не сыщешь вас, а когда не надо, шляетесь. Разве в это время проверяют плиты? Что-то подозрительно… На бутылку, наверное, хочешь, парень, получить? Признайся…»

Кое-где ему вовсе не открыли, хотя он слышал через дверь, что хозяева дома. В двух квартирах оказались знакомые: «Атабай! Давно бы так. Бог помощь, не пей больше». В квартирах, где мужская половина была дома, Атабай долго не задерживался: увидит, что здесь не тот, кто ему нужен, и поскорее вон. За один вечер он обошел два больших дома. Наутро начал обходить следующий. В двадцати девяти квартирах он побывал, но того, кого искал, не встретил. Оставалась последняя. Он нажал кнопку звонка, не чувствуя уже никакого желания продолжать поиск — был голоден и зол. За дверью спросили: «Кто там?» — «Инспектор горгаза…»

Дверь приоткрылась, женщина выглянула в щелку:

— У нас хорошо плита работает. Все равно смотреть будете?

— Надо, так положено, — неуверенно сказал Атабай. Его впустили. Женщина показалась ему привлекательной — в шикарном платье из японского шелка… но он не успел полюбоваться ею, потому что из глубины квартиры раздался мужской голос:

— Жена! Это ко мне?

Атабай даже вздрогнул, по телу побежали мурашки. Он прошмыгнул в кухню и приник к плите. «Не надо спешить уходить отсюда, может быть, хозяин заинтересуется и сам сюда выйдет, и я украдкой посмотрю на него, голос ведь того самого типа… Только бы не узнал меня, а то будет скандал. А чего, собственно, бояться? Может, я на самом деле работаю в горгазе». Такими сомнениями терзался Атабай, отвинчивая и привинчивая гайки, винты, шурупы, стараясь запомнить место каждой детали, чтобы, не дай бог, не испортить исправную вещь.

Молодая красивая хозяйка вертелась вокруг него, заглядывая то под руку, то в середину плиты, все хотела о чем-то спросить — Атабай это чувствовал, но ему не хотелось никаких просьб. Хозяйка наконец осмелилась:

— У меня к вам одна просьба…

— Мне только этого и нужно, уважаемая, — буркнул Атабай.

Молодая женщина кокетливо улыбнулась:

— Только не обманете?

— Вас что, все время обманывают? — Атабай собирал плиту, а мужчины не было слышно, и он не знал, что же ему сейчас предпринять. — Не доверяете мне, если так спрашиваете. Не умею я вести дела с женщинами. У вас, по-моему, есть в доме мужчина?

— Вах, если бы мужчины были деловыми, то женщины не мучились бы. Ужинает. Пойдемте тоже — за компанию…

Хаитбаев вымыл руки, но не сразу пошел за хозяйкой, медлил, надеялся, что муж все-таки выйдет сам. Всего-то нужна секундочка, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Пусть он сам выйдет, хозяйка, а то неудобно, я в грязной одежде.

— Идемте, идемте!

Атабай сразу узнал его, хотя тот на него не смотрел, сидел над пиалой, уткнувшись в газету. Не поднимая глаз от листа, спросил:

— Сколько возьмешь, чтобы колонку поставить?

— Договоримся.

Хозяин, так и не глядя в лицо Атабаю, протянул ему руку, подвинул к нему чайник и пиалу:

— Пей чай, а я просмотрю газеты. За неделю накопилось, я быстро читаю, натренировался.

Он пробегал глазами четвертую страницу газеты, потом откладывал ее в стопку. На одной из газет задержался подольше. Атабай вытянул шею:

— Что-нибудь интересное?