Помоги проекту - поделись книгой:
Многочисленные работы об образах во время дремоты сравнительно хорошо обнаруживают связь между возникновением образа и соответствующим стимулом: чаще всего виденным перед самой дремотой предметом, услышанным сквозь дремоту звуком, давлением, своей мыслью или даже полупроизнесенной фразой или словом и т. д. Этот образ может быть довольно верным отражением, но чаще он — искаженное отражение ее. Так как все это неоднократно описывалось, а с другой стороны, имеет отношение скорее к теме «Память (воображение) и восприятие», чем к теме этой книги «Память и мышление», то на этом не будем останавливаться. Несравненно реже в работах об образах во время дремоты исследовалось течение этих образов, вероятно, потому, что эти образы, как выше указывалось, редко образуют длинный ряд образов, чаще всего почти сразу обрываясь, а не развиваясь дальше. Из известных мне авторов больше всего на этом останавливался Лерой,[ 67 ] а из ранних исследований Хервей де Сан-Дени[ 68 ]. Один из многих примеров, приведенных последним, может послужить иллюстрацией: «В середине поля, охватываемого моим внутренним взглядом, вырисовывается горка зеленого цвета. Я постепенно различаю, что это — куча листьев. Она кипит, как извергающий вулкан, она быстро растет, ширится посредством движущихся зон, выбрасываемых ею. Красные цветы в свою очередь выходят из кратера, образуя огромный букет. Движение останавливается, все очень ясно один момент, а затем все исчезает» (с. 123). Здесь совершенно ясная трансформация формы и цвета (зеленый холм — куча листьев — букет красных цветов), осложняемая мультипликацией (выбрасываемые холмом зеленые зоны, красные цветы, огромный букет красных цветов). Не составило бы никакого труда, но только заняло бы без нужды много места приводить большое количество аналогичных других примеров, развивающихся сложных рядов образов во время дремоты, т. е. таких, которые, по общепринятому мнению, уже приближаются к сновидениям. Ограничусь поэтому только еще одним примером [из этого же сочинения]: «Из первых силуэтов, появившихся мне (в гипнагогическом состоянии), я вспомнил в первую очередь нечто вроде поставленного прямо пучка стрел, который потом развергся и образовал одну из тех длинных корзин, в которых сушат белье в банях. Из-за прутьев ивы показывались белые салфетки. Вскоре прутья ивы стали являться нагромождающимися, кривящимися, наконец, трансформирующимися в зеленеющий кустарник, в середине которого раскинулось ветвистое дерево. Белая собака (явная метаморфоза салфетки) возилась по другую сторону кустарника, в то время как раненая птица валялась у моих ног в газоне. Когда собаке удалось пробраться сквозь кусты, я прогнал ее ударом палки в то время, как я проснулся» (с. 257). Объяснение этого сложного ряда образов в общем уже не представляет полной загадки. Первичный образ пучка стрел, возникший в результате действия неизвестного нам раздражения, трансформируется в корзину для белья, причем реинтегрируется и само белье (салфетки). Дальше происходит трансформация прутьев ивы в кустарник, а салфетки — в белую собаку.
Таким образом, экспериментальное изучение процесса течения образов очень сильно способствует разъяснению процесса течения образов во время дремоты. В этом отношении наши опыты, можно сказать, себя оправдали: течение образов и в состоянии дремоты состоит в трансформации первичного образа, причем эта трансформация в определенных случаях осложняется мультипликацией, реинтеграцией и движением образа. Причиной же первичного образа является, как это показали уже работы прежних исследователей гипнагогических образов, действие какого-либо наличного раздражения (в том числе собственного слова или мысли).
Главное отличие сновидений от образов дремоты обыкновенно видят в том, что сновидение — связный ряд сцен, своего рода целая история, в которой «я» не пассивный зритель, но действующее лицо. Однако мы только что видели, что и в дремоте образы могут развиваться в достаточно сложные сцены, и именно по отношению к этим сложным сценам имеет особенное значение наше экспериментальное изучение течения образов, в то время как мгновенные, мимолетные образы во время дремоты скорее дают лишь материал для выяснения связи между первоначальным образом и вызвавшим его раздражением. Остается, стало быть, видеть основное отличие сновидений от образов во время дремоты в том, что в сновидениях я не пассивный зритель, но действующее лицо.
Из прежних исследователей Фольд (I. M. Void) хорошо выяснил своими экспериментами роль, в качестве причин сновидений, состояний и положения тела спящего, в частности его конечностей. Это натолкнуло меня на ряд добавочных опытов, сущность которых состояла в [том, чтобы проследить за] реагированием зрительными образами на изменение своей собственной позы. Я придал лежащему на диване испытуемому определенную позу и затем просил его, сначала зрительно представив себя, затем отдаться течению образов так, как в прежних опытах.
Как влияет поза на соответствующий образ? Приведу сплошь данные опытов над одной испытуемой:
1) На спине, руки и ноги вытянуты. — «Вижу платье на себе; лица, рук нет, стою».
2) На боку, согнутые ноги, рука под головой. — «Сижу в поезде, в углу, подперла голову. Лица не вижу. Слушаю».
3) На боку, ноги сильно подогнуты, руки вытянуты. — «Плыву. Неясно — на спине или на животе. Вижу руку. Стою по пояс в воде».
4) На спине, ноги согнуты в коленях, упираются подошвой в диван, руки соединены за головой. — «Лежу на траве».
5) На животе, ноги скрещены. — «Больная — в палате».
В таком же роде данные опытов и над другими испытуемыми. Мы имеем здесь как бы исходный момент сновидения. Характерно, что испытуемые обычно не видят себя, особенно своего лица. Они, если можно так выразиться, «видят» только свое положение и действие так же, как это обычно происходит в сновидениях: есть образы позы и действия, но не всего субъекта, его фигуры и т. п. Объяснение легко дать: у нас нет обычно полного зрительного восприятия себя, особенно верхней половины своего «я», в частности лица.
Поза является также эмоциональным выражением. Вот почему иногда испытуемые реагировали на приданную позу не только зрительными образами, но и эмоционально. Например:
1. На животе, ноги вытянуты, лицом в подушку. — «Тяжело, грустно, безотрадно».
2. На боку, ноги согнуты, рука свешивается к полу. — «В апатии, опустившаяся. Скверные чувства о жизни. Почти отчаяние. Больная».
3. На спине, согнутые в коленях ноги упираются в диван, руки закинуты за голову.— «Лежу на лужайке. Спокойствие. Лес. Солнце между ветками».
Эти и подобные им опыты дают возможность предполагать, что образы своих действий являются своеобразным отражением изменения положения своего тела.
Поскольку в сновидениях мы видим образы, становится несколько понятнее процесс сновидений. Только что приведенные опыты с отражением в образах-сновидениях изменений положения тела дают основание присоединиться к теории Маури Фольда относительно объяснения наших действий в сновидениях. С другой стороны, то обстоятельство, что неприятные образы возбуждают мускульное напряжение и подвижность, которые ведут, как мы показали, к исчезновению образов, дает возможность увидеть зерно истины и в учении Фрейда об отношении сновидений к желаниям: сновидение пресекается или изменяется (реинтеграция), когда оно развивается в неприятном для нас направлении. Наконец, в сновидении легко можно найти и репродукцию чего-нибудь реально недавно бывшего, имеющего большое отношение к нашим заботам, интересу и т. п.
В сновидениях мы не только видим и действуем, но и слышим. Это «слышание», насколько я мог установить, анализируя свои сновидения, чаще всего сводится к мнимому слышанию: так, например, виденная мной во сне женщина на самом деле не говорила, я не слышал в действительности ни одного ее слова, но я как бы сознал ее «высказывание» примерно так, как, глядя на карточку, мы заявляем, что изображенное на ней лицо говорит то-то. Иногда же слышанные слова были на самом деле моими собственными, с сознанием произношения которых я просыпался. Иногда же это были иллюзии слуха от действительных звуков в комнате.
Даже в сновидениях исходные образы — отражения (пусть часто очень искаженные) действительности. Даже сновидения регулируются до известной степени нашими интересами. Но если исходные образы — репродукции, то в самом течении сновидения заметно выступает процесс фантазирующего воображения, точнее выражаясь, главным образом трансформации образов. Мои испытуемые на вопрос, чем сходны их образы со сновидениями, называли следующие черты: 1) «и там и здесь вижу зрительные образы», 2) возникающие непроизвольно, 3) неожиданно меняющиеся, 4) иногда фантастические, 5) обрывающиеся на неприятном («во сне просыпаюсь, а здесь открываю глаза»). На вопрос, чем они отличаются от сновидений, указывалось: 1) в снах больше действия, «я активнее», а здесь скорее панорама («в снах я действую, а здесь скорей созерцаю, хотя и там и здесь создается в связи с виденным настроение, имею в связи с ним то или иное переживание, чувство»); 2) сны ярче, а в опытах вначале бывают моменты смутных красок и неясных образов, которые постепенно переходят в более рельефные и ясные («хотя думаю, что и в снах это бывает, но так как там сознание спит, то эти моменты не запоминаются»); 3) «во сне я всецело под влиянием сновидений, а здесь я могу в любой момент открыть глаза, если неприятно»; 4) «здесь я больше вижу, как одна картина переходит в другую, виднее сменяемость их. Хочется сравнить с кино: во сне лента быстро движется, а здесь более медленно, и потому видны промежуточные моменты».
Судя по этим данным, воображение во сне ярче, непроизвольней (спонтанней), быстрее и дает скорее действие, чем панораму. Последнее я объясняю тем, что в сновидениях основной из возможных во сне стимулов — изменения в положении своего тела, и потому они так заметно отражаются (конечно, искаженно) в образах. Непроизвольность процесса указывает, что процесс происходит на более низком уровне, и, может быть, на то же указывают яркость и быстрота течения образов сравнительно с образами в экспериментах: яркость и непроизвольность процесса, может быть, является следствием незаторможенности процесса со стороны коры.
В заключение оговорим, что в основе сновидений лежит не только воображение. Поэтому проблема сновидений — большая и сложная проблема сонного сознания — далеко не исчерпывается проблемой воображения. Но в данной книге нас интересует последнее, а не проблема сновидений в ее развернутом виде.
История психологии знает немало попыток свести три основных вида ассоциаций к одному. Это стремление законно, если мы считаем их тремя видами одного и того же явления — ассоциации. И тем не менее, насколько легко удалось уловить общее между ассоциацией по сходству и ассоциацией по контрасту, настолько не удаются и до сегодняшнего дня попытки свести ассоциацию по сходству на ассоциацию по смежности или, наоборот, ассоциацию по смежности на ассоциацию по сходству. Безуспешность этих упорных попыток наталкивает на вопрос, не отличаются ли эти «ассоциации» и по роду (toto genere) друг от друга.
И это действительно так. То, что мы называем ассоциацией по сходству (и контрасту), представляет собой, по крайней мере в области образов, не что иное, как трансформацию образа, которая состоит в том, что данный образ частично становится иным, а частично остается еще прежним (длинная коробка — длинная полоса). Проще говоря, здесь имеет место частичное, т. е. постепенное, непрерывное изменение.
Термины «ассоциация», «связь» рискуют толкнуть нас на крупные ошибки: здесь нет связи двух разных образов; здесь есть изменение, два различных момента, два последовательных состояния одного и того же образа. Термин «ассоциация» здесь не соответствует действительности: в данном случае надо говорить не о связи разных явлений, но об изменении одного и того же.
В результате отпадают по отношению к ассоциации по сходству два основных мифа ассоциационизма. Первый из них — психологический — учит о «нахождении» в сознании (явно фигуральное выражение) различных концептов, которые имеют свойство «вызывать» сходные концепты, в данном случае образы. Вопреки этому мифу имеет место в действительности процесс постепенного изменения концепта-образа, изменяющегося в процессе своего существования, подобно всему существующему. Все, что возникло и начало существовать, изменяется — таков основной закон всего существующего. Этому закону изменения подчинены и образы.
Важнейшую для психологии проблему изменения образов ассоциативная психология подменяла проблемой связи двух неизмененных концептов. Словом, вместо изучения процесса изменения мы стоим пред теорией внешней связи концептов, понимаемых как неизменяемые вещи. Эта ярко механистическая (внешняя связь, а не внутреннее изменение) и метафизическая (концепты как неизменные сущности) ассоциативная психология толкала [исследователей] и на другой миф — физиологический: всякий раз, когда «связываются» два сходных образа (речь идет — напоминаю — о так называемой ассоциации по сходству), связываются-де два соответствующих нервных элемента. Я называю это мифом, ибо здесь мы имеем дело с бездоказательным предположением, притом явно гипостазирующего характера (превращение изменяющихся образов в «связывающиеся» «нервные элементы»).
Наши образы не неизменные сущности: они не стойки, они текут, т. е. изменяются. Это течение, т. е. изменение образов, в ряде случаев происходит постепенно, т. е. представляет собой непрерывный процесс. В этом случае, т. е. в случае непрерывного изменения, оно в каждый данный момент является лишь частичным изменением: кое-что еще не успело измениться, и это еще не успевшее измениться и является тем образом, что составляет сходство. Учение об ассоциациях по сходству учло этот элемент сходства, но оно совершенно не поняло, откуда это сходство берется, почему оно бывает. Не поняв этого, учение об ассоциациях по сходству подменило изучение процесса непрерывного (постепенного, частичного) изменения образа проблемой «связывания», и в этом вред критикуемого учения.
Но далеко не всегда наши образы текут непрерывно. Сплошь и рядом их непрерывное течение нарушается восприятиями, которые дают начало возникновению новых образов и мыслей. Но даже в тех случаях, когда врывающееся в течение образов действие восприятий минимально, например когда я «ушел» в свои грезы или вследствие искусственных условий психологического эксперимента, или в гипнагогических состояниях, все же течение образов не продолжается мало-мальски долгое время, как постепенное непрерывное изменение данного образа: процесс трансформации осложняется процессом реинтеграции. Процесс реинтеграции по отношению к образам состоит в том, что при возникновении в результате трансформации данного образа одновременно более или менее полно возникает в виде образа то восприятие, одной из частей которого был тот субъект, образ которого возник только что в результате трансформации. Получается как бы восстановление соответствующего более полного образа, почему этот процесс справедливо называть реинтеграцией.
Если «ассоциация по сходству» маскирует факт постепенного изменения одного и того же образа, неверно подменяя его внешней связью двух разных образов, то «ассоциация по смежности» более безобидна. В случае реинтеграции можно говорить о связи в прежнем восприятии. Термин «связь», «ассоциация», здесь не является неверным. Однако не является выигрышным для дела и пользование им. Введение вместо него термина «реинтеграция», понимаемого как «восстановление в виде образа прежнего восприятия» (или, шире, как восстановление в более полном виде прежнего переживания), можно надеяться, поможет лучше понимать суть исследуемой проблемы.
Пока преждевременно гадать о физиологическом процессе, лежащем в основе реинтеграции, представлять ли его вроде какого-нибудь регенерационного процесса или чего-либо иного. Но некоторые более узкие проблемы и сейчас выигрывают от введения понятия реинтеграции. Так, например, психоаналитическая процедура с ассоциативным экспериментом становится яснее, понятнее, если вместо оперирования малосодержательным термином «ассоциация по смежности» мы признаем, что имеем здесь дело с восстановлением, реинтеграцией прежних переживаний и тем самым получаем возможность проникнуть благодаря этой реинтеграции прошлого в психологическую биографию испытуемого. Подобная психоаналитическая процедура оказывается, таким образом, способом при помощи реинтеграции («ассоциация по смежности» как реакция испытуемого на стимул экспериментатора) получить более полный анамнез.
Воображение и память
Уже автор первого специального трактата о памяти, Аристотель, все время подчеркивал, что память относится к прошлому, к бывшему, и специфическое отличие памяти от воображения видел в том, что память — не простое обладание образом, но «обладание образом как подобием того, чего это образ». Свой взгляд на память он иллюстрировал примером, как нарисованное животное может быть рассматриваемо и как живое, и как «подобие». Таким образом, по Аристотелю, о памяти можно говорить только тогда, когда не только имеется образ, но имеется сознание, что этот образ — копия раньше бывшего впечатления.
Аристотель, говоря о памяти, обыкновенно имел в виду зрительно-образную память, и потому его утверждение относится главным образом к ней. Что касается аффективной памяти, то здесь, наоборот, почти никогда не бывает отношения к ожившему чувству как к подобию раньше пережитого чувства. Когда напуганный в детстве собакой субъект с тех пор, при встрече с собакой, пугается, он редко осознает, что этот его испуг связан с прежним испугом; больше того, он может забыть даже, что когда-то его испугала набросившаяся собака, и относится к теперешнему испугу или как к «непонятному», «необъяснимому», «бессознательному», или придумывает для него неверные, фантастические объяснения, цель которых — рационализация, так сказать, «разумное» обоснование этого в сущности необъясненного чувства. Отсутствие отношения к этому чувству как подобию раньше пережитого, раньше бывшего чувства дает основание говорить в данном случае о бессознательном страхе, вообще бессознательном чувстве.
Отношение к фобиям, симпатиям, антипатиям и т. п. как аффективному опыту настолько редко, что, как мы видели в главе «Память и чувство», даже многие специалисты-психологи отрицают существование аффективной памяти, несмотря на ту огромную роль, которую играет аффективный опыт в нашей повседневной жизни.
Но, даже если признать открытым вопрос о существовании аффективной памяти, все равно, то же, но только в более ослабленном виде можно наблюдать по отношению к обонятельным образам. Вот для иллюстрации два примера из опытов Геннинга.
Испытуемый К. получил во время сеанса в обе ноздри Asa foetida и жасминное масло. Вечером около 9 часов (стало быть, спустя б часов) он замечает: «Когда я лежал на кушетке и ни о чем не думал, вдруг устремились на меня всякие запахи, сначала вообще, а затем я мог все же ясно узнать жасмин и лук. Тщательное обследование показало, что комната и одежда не пахнут». В опыте оба запаха не были разобраны испытуемым, несмотря на то, что впоследствии он их узнал.
Испытуемая Л. получила во время опыта очень слабо пахнущую твердую мастику. «Примерно спустя час по дороге домой меня преследовал этот запах в гораздо более сильной степени, чем раньше, когда я воспринимала его, и вечером он постоянно все снова возникал. На следующий день, во время преподавания, запах снова возник совершенно непосредственно и ясно и побудил меня к обследованию — может быть, кто из детей пользовался сходно пахнущими духами»[ 69 ].
Здесь нет вначале отношения к эйдетически репродуцированным запахам как к следам бывших запахов. Это отношение устанавливается лишь позже посредством проверочных действий и воспоминания-мысли о бывшем опыте. Таким образом, здесь есть репродукция, но памяти, как ее определил Аристотель, здесь нет или почти нет.
Но даже в области зрительных образов не всегда бывает отношение к ним как к образам того, что объективно в данный момент в данном месте не существует. Больше того, такое отношение часто не бывает, когда выступает на первый план деятельность более низкого нервного уровня, например во сне (сновидения) или в тяжелых психических болезнях (галлюцинации). Поэтому эти состояния правильно называются бессознательными.
Несколько лет назад я был тяжело болен крупозным воспалением легких. Из болезни я запомнил одно видение: в узком промежутке между кроватью и стеной я вижу несколько белых дверей, лежащих друг на друге там на полу и в то же время как бы давящих мне на грудь так, что мне трудно дышать. По выздоровлении я без особого труда осознал, какие двери видел. Это была виденная мной в раннем детстве только что окрашенная дверь, которая вследствие аффективного впечатления (меня «застращали» не запачкаться об нее) так запечатлелась, что впоследствии нередко при разных случаях, например при входе в только что отремонтированную квартиру, я зрительно вспоминал ее. Значит, у меня был репродуцировавшийся образ дверей, притом сравнительно мало трансформировавшийся (лишь изменение положения в лежащую и небольшая мультипликация) и потому так легко мной узнанный.
Но почему во время болезни я не отнесся к этому образу, как к образу прежде виденных дверей? Какое у меня тогда было отношение к этому образу? Насколько я помню, я совершенно не задумывался над несуразицами, как двери могли попасть туда и поместиться там, как, лежа на полу, они могли в то же время давить мне на грудь, притом только на левую, ограниченную, часть ее и т. д. Я не думал об этом в тогдашнем своем состоянии с 40-градусной температурой, лишь изредка приходя в сознание, да и то неполное. Я не думал, но зато, как я отчетливо помню, я видел эти двери ясно, устойчиво, как физическое тело, до известной степени плотное, и чувствовал их давление примерно так, но только в очень сильной степени, как мы чувствуем иногда «стесняющего» или «подавляющего» нас человека. Я видел-чувствовал, но никакого отношения к этому у меня не было: я только непосредственно переживал.
Центральную нервную систему справедливо называют органом отношения к внешнему миру. Только на высшем уровне этой системы возможно развитое — сознательное — отношение к нему, и развитие этого отношения имеет, конечно, свою историю. Развитие отношения к внешнему миру связано с развитием центральной нервной системы, оно подлежит особому рассмотрению. Настоящая же работа не может охватить даже чисто психологического анализа проблемы отношения к внешнему миру. В пределах ее достаточно констатировать, что на более низком уровне центральной нервной системы имеет место непосредственное переживание образа, и именно поэтому он обладает характером чувственной достоверности, почему и возможны галлюцинации.
Наоборот, отношение к образу как к образу прошлого впечатления предполагает уже деятельность высоких уровней центральной нервной системы.
Также более высокий уровень деятельности центральной нервной системы предполагает, по-видимому, сознательное отношение к трансформировавшимся образам фантазии как к образам ненастоящего. Что это действительно так, видно из того, как дети дошкольного возраста относятся к образам своей фантазии, как непосредственно переживают они эти образы. Возможно, что известную роль играет то, что образ фантазии в сущности есть не что иное, как трансформировавшийся образ воспоминания, и именно потому, что трансформировавшийся, не могущий быть отнесенным к прошлому.
Общеизвестный факт, что к детским воспоминаниям сильно примешивается фантазия, так же как и к воспоминаниям психопатов. О них можно сказать, что они больше фантазируют, чем вспоминают. Точное вспоминание даже хорошо известного — продукт не примитивного сознания. Репродуцирующийся образ, как мы видим из описанных в предыдущей главе опытов, склонен изменяться, трансформироваться и персеверируется более или менее полно только в исключительных случаях. Поэтому репродуцирующийся образ сам по себе уже имеет тенденцию искажаться. Такое, казалось бы, с первого взгляда максимально точное отражение объективной действительности, как образ, на самом деле дает неустойчивое, склонное к искажениям отражение действительности. Примитивная репродукция — в конечном счете часто фантастическая репродукция, точнее, исходный пункт фантазирования.
Но в тех случаях, когда репродуцирующийся образ персеверирует, а не трансформируется до неузнаваемости, к нему, конечно, легче отнестись как к образу. Поэтому отношение к образам-воспоминаниям как к отражениям прошлой действительности — развивается раньше, чем отношение к образам-фантазиям. Но что это отношение далеко не первоначальное, на это указывает хотя бы следующий факт: когда ребенок младше 2 лет вспоминает что-либо, то хотя он не смешивает свой образ с действительностью, т. е. не считает, что вспомянутая старая игрушка видится им сейчас здесь, но нередко он бывает убежден, что все же она действительно существует, хотя ее давно уже нет. В этом возрасте мы можем иногда наблюдать; «вспомнил — значит есть». Отсюда можно заключить, что хотя у этого ребенка уже нет непосредственного переживания образа как настоящей действительности и центральная нервная система работает уже на сравнительно высоком уровне, но нет также и вполне развитого отношения к образу как к отражению прошлой действительности.
Уточнение терминологии помогает более ясному представлению сути дела. Условимся различать термины «репродукция» и «припоминание», употребляя второй термин лишь для преднамеренного произвольно-сознательного акта репродукции. Точно так же будем различать «фантазирование» от «творческой фантазии», под последней понимая также только преднамеренный произвольный — сознательный — акт воображения. Воображением же будем называть вообще оперирование образами. Тогда, пользуясь этой терминологией, можно сформулировать следующий вывод: исходный момент в воображении — репродукция, но репродуцировавшийся образ изменяется, трансформируется, и репродукция переходит в фантазирование, причем лишь постепенно вырабатывается сознательное отношение к образам репродукции и фантазирования.
Лишь с того момента, когда есть отношение к репродуцированному образу как к отражению прошлой действительности, можно говорить о памяти в аристотелевском смысле этого слова. Как мы видим, это бывает в онтогенезе приблизительно к 2 годам. Но именно только с 2 лет, по данным Штерна, начинается «свободное воспоминание», как он выражается, или припоминание, как мы предпочитаем выражаться. Когда имеется отношение к репродуцированному образу как к отражению прошлого, тогда нетрудно уже прийти к тому, чтобы пользоваться репродукцией для того, чтобы утилизировать отражающие прошлую действительность образы. Но все это такой огромный шаг вперед, который оказался возможным только для человека, да и то не сразу. Припоминает только человек, и только для него посредством этого воспоминания существует прошлое, история.
Один из самых неудачных терминов в психологии — термин «образное мышление»: он одинаково затемняет и проблему воображения, — ибо что такое образное мышление, как не воображение, т. е. оперирование образами, — и проблему мышления, так как толкает на отождествление процесса воображения с процессом мышления, тогда как на самом деле это совершенно различные процессы. Роль образов совершенно иная, чем роль мыслей, и протекают они иначе, чем мысли. Начнем с выяснения роли образов в припоминании. Для этой цели я предпринял ряд опытов, суть которых состояла в том, что испытуемый должен был припомнить какую-нибудь полосу (например, год своей жизни) или какую-нибудь сторону жизни (например, деятельность в каком-нибудь учреждении), причем сравнительно из далекого времени своей жизни, которое, по его словам, он не очень хорошо помнит. Чтобы не осложнять исследование особенностями детской психологии, я задавал вспоминать только из времени вполне взрослой жизни. Главным испытуемым у себя был я сам. Для контроля я привлек еще трех испытуемых, причем таких, у которых, по их словам, образы слабо фигурируют.
Задание — припомнить год учительства в одной московской гимназии (23 года назад). Вспоминаю образ огромной собаки, поразившей меня своим присутствием в зале; образ учительской с двумя учителями, также в свое время поразившими меня своей внешностью; образ класса (не так учащиеся, как общее неясное зрительное представление плюс чувство тесноты); смутный образ неприятной мне начальницы; образ выходящего на улицу сада и с криком бегающих в нем на перемене учащихся; плюс чувство «освободился» (в этой гимназии я преподавал недолго и очень этим тяготился).
Задание — припомнить, как 18 лет назад писал диссертацию. Вспоминаю образ сцены разговора с владелицей университетской типографии, ругающей университет за неплатежи (с печатанием диссертации вопрос тогда стоял очень остро); образ сцены у декана, возмутившего меня [своим поведением]; образ, как растерялся я раз в формулировке темы; образ, как ночью пишу ее (плюс чувство приятной усталости и тоски) и т. д.
Было бы утомительно и ненужно продолжать описание опытов дальше. Выводы получаются очень ясные и несомненные. В случаях припоминания событий датеких или хотя бы недавних, но обычно невспоминаемых и таких, относительно которых есть предположение, что они очень забыты, репродуцируются образы (обычно зрительные). Так можно сделать первый вывод: то, что плохо помнится, имеет тенденцию репродуцироваться в виде зрительных образов (не надо делать неправильного обратного вывода: репродуцируемое в виде зрительных образов есть то, что плохо помнится). Второй вывод: преимущественно это образы эмоциональных (чаще всего неприятных) впечатлений. Третий вывод: если нет воздействия со стороны воли и мышления, т. е. нарочитого сознательного старания, то образы следуют не в хронологическом порядке, а в каком-то ином (эмоциональной значительности бывших впечатлении?).
Итак, образы в припоминании играют исключительно важную роль, именно в припоминании трудного для припоминания.
Конкретное событие обычно, если это даже не простое событие, а целая полоса жизни, неисчерпаемо в своем конкретном богатстве, и если мы образно вспоминаем-то, что сравнительно хорошо образно помним, то в припоминании, как показывают опыты, наступает момент (иногда он наступает почти сразу), когда образы начинают всплывать уже в очень большом количестве, пожалуй, иногда до бесконечности большом. Но когда припоминается что-нибудь сильно забытое, то, наоборот, появляется всего лишь несколько образов, причем обычно один из них более или менее явно превалирует над другими. Если события — как бы различные главы нашей жизни, то эти образы — как бы виньетки к этим главам, как бы символические иллюстрации их.
Выясняя роль, какую играют образы в припоминании, мы еще не выяснили, что представляют собой эти образы. Для выяснения этого вопроса я прибегнул к эксперименту и самонаблюдению.
В качестве испытуемых были отобраны лица с ярко выраженной склонностью к зрительным образам. Испытуемому показывался рисунок, который он должен был потом нарисовать по памяти. Рисунок выбирался настолько простой, чтобы испытуемый совершенно не затруднялся техникой рисования. На рисунок испытуемый должен был смотреть, стараясь не называть, чтобы избежать влияния словесного запоминания; он держал язык зажатым между зубами и, когда замечал, что «хочется уже называть», давал сигнал, чтобы убрали рисунок, который никогда не экспонировался больше минуты. Испытуемый воспроизводил рисунок трижды: тотчас, через сутки и через трое суток. Все вышеописанное он в тех же сеансах проделывал затем еще со вторым рисунком, имевшим весьма отдаленное сходство с первым. Процедуры со вторым рисунком следовали тотчас после всех процедур в данном сеансе с первым рисунком.
Первая несомненная тенденция при воспроизведении — упрощение оригинала в смысле опускания ряда деталей, причем это упрощение обыкновенно преимущественно касалось определенных сторон, например левой стороны или верха.
Вторая тенденция при воспроизводстве — некоторое преувеличение размеров оригинала или в общем (чаще всего), или некоторых мелких размеров.
Третья тенденция — изменение оригинала, причем эти изменения обычно идут в определенном направлении, например штрихи изменяются в сторону округления или, наоборот, угловатости, фигура рисуется более симметрично и т. п. Эту тенденцию можно было бы назвать тенденцией к большему графическому однообразию и поэтому можно считать одним из проявлений вышеупомянутой тенденции к упрощению, своеобразным видом этой тенденции.
Четвертая тенденция состоит в том, что какая-нибудь деталь излишне повторяется, например вместо детали, представляющей соединение двух острых углов, дается деталь, состоящая из 3-4 острых углов, или какая-нибудь черта повторяется дважды. Эту тенденцию можно считать также одним из проявлений тенденции к преувеличению.
Наконец, выяснилось огромное влияние предыдущего рисунка на последующий в том смысле, что при воспроизведении последний обнаруживает тенденцию отчасти уподобляться предыдущему.
Итак, с течением времени при воспроизведении начинают все больше и больше проявляться тенденции к симплификации, уподоблению и преувеличению. Но симплификация образа приводит, разумеется, к схематизации его. Образ становится образом-схемой. Уподобление со своей стороны содействует генерализации этой схемы, тому, что она становится более общей. Так получается общая генерализованная схема, то, что можно было бы назвать, следуя обычной терминологии, общим (образным) представлением. Но, говоря об общем представлении, не надо забывать, однако, еще одной тенденции — тенденции к преувеличению. Эта тенденция, если она частичная, может привести к известной символизации в том смысле, что известная часть образа как бы гипертрофируется. В конечном счете образ имеет тенденцию превращаться в общую схему с некоторой гипертрофией известных деталей, что делает этот образ не только общей схемой, но одновременно, как это ни противоречиво, до известной степени и символом.
Эксперимент с рисованием по памяти не мог, конечно, выявить всех своеобразий репродуцируемого образа. Поэтому он был дополнен другим исследованием, где основную роль играло самонаблюдение. Задавалось воспроизвести («вспомнить») что-либо по желанию в образе и потом рассказать об этом. Так как интересовал не свежий образ, а скорее то, что в конце концов остается в памяти, то задание было вспомнить какое-либо полузабытое событие, и испытуемыми, наиболее подходящими, были признаны субъекты со слабой склонностью к зрительным образам. Главным испытуемым был я сам, но для контроля еще двое с такой же слабой склонностью.
Я выбрал из тех учебных заведений, в которых преподавал больше чем 20 лет назад, одно, которое вообще плохо помню, и из преподавателей его такого, которого тоже плохо помню, и постарался зрительно вспомнить его. Оказывается, репродуцированный образ, очень неясный, в то же время фрагментарен: я представляю только руки и (отчасти) лицо его. Образ до крайней степени притом схематичен и почти лишен индивидуальных своеобразий: если б я перевел его в рисунок, то, пожалуй, только за часть лица, около глаз и носа я поручился бы, что это его индивидуальные черты, да, пожалуй, и за это не поручился бы полностью.
Я составляю список дач, где я жил в последние 10 лет, и выбираю наиболее забытую. Опять очень неясный, притом фрагментарный образ — дорожка, кусок забора, нечто вроде стены и т. д. Все это представляется очень общо, и индивидуальные особенности сохраняет, да и то отчасти, только дорожка.
Таким образом, и самонаблюдение подтверждает, что подобные образы — общие схемы с тенденцией к некоторой символизации: дорожка как бы символизирует эту дачу.
«Внимательное наблюдение показывает, что наши обычные образы вовсе не являются картинами, которые раскрываются сразу»[ 70 ] — этот вывод Филиппа в его работе «Мысленный образ» (L'image mentale) правилен не только в том смысле, что образ обыкновенно не цельная картина, а фрагментарная, но и в том, что это не статическая, а, если можно так выразиться, динамическая картина. Репродукция образа обычно не момент, а ряд моментов, в каждый из которых репродуцируется отчасти иной фрагмент образа. Так, я сначала представляю лицо преподавателя и только в следующий момент его руки.
Те особенности образов, которые мы установили путем скрупулезного анализа в условиях психологической лаборатории, выступают в целом (en grand), когда мы обращаемся к продукции творческого воображения, поэтической фантазии.
Образ не цельная картина, а фрагменты. В этом смысле образ синекдохичен. В сущности говоря, я видел вначале не преподавателя, а его лицо, и приблизительно то же представлял поэт, заявляя: «Многих лиц не нахожу». Когда, стараясь зрительно представить море, я представляю сра:,у волны, то это тоже было и с поэтом, писавшим «адриатические волны» вместо «Адриатическое море».
Современная теория поэтического творчества хорошо обосновала, что всякий эпитет в основе своей синекдохичен. С другой стороны, она же доказывает, что поэтические описания природы «в общем составляют один троп, сложную синекдоху», и наконец, она же доказывает, что «тип есть сложная синекдоха»[ 71 ]. То, что, казалось бы, является недостатком образа, фрагментарность его, оказывается на самом деле отправным моментом более высокого развития.
Аналогично другой, на первый взгляд, недостаток образа — его схематичность — дает исходный пункт для более высокого развития — развития метафоры: только имея в высшей степени неясный и общий, до крайности схематичный образ подошвы, можно было приравнять основание горы к подошве в выражении «подошва горы».
И наконец третий, на первый взгляд, недостаток образа — то, что он не есть сразу целиком данная картина, а движение, ряд переходов от одного фрагмента к другому является исходным моментом развития метонимии: «Уж темно: в санки он садится. Поди! поди! раздался крик».
«Аллегория — иносказание, в обширном смысле слова, обнимает все случаи различных отношений между образом и значением, т. е. метафору, метонимию и синекдоху. Всякое поэтическое произведение иносказательно»[ 72 ]. Пожалуй, веет схоластикой от традиционного учения о тропах, и можно привести сколько угодно примеров, как трудно на практике проводить различие между ними. Это и не удивительно. Фрагментарность, динамичность и схематичность одинаково являются специфическими особенностями репродуцируемого образа, и потому последний одинаково является основанием и для синекдохи, и для метонимии, и для метафоры. Решить, чем именно является данный поэтический образ, является чаще всего метафизической постановкой вопроса. «Так, в стихотворении Лермонтова "Парус" мы имеем несомненную синекдоху — "Белеет парус одинокий", но мысль при дальнейшем движении переходит на метонимию (одинокий пловец), а под конец стихотворения мы настраиваемся метафорически понимать этот «одинокий парус среди бушующего моря»[ 73 ]. Метафора здесь, в конце концов, покрывает собой метонимию, которой предшествует синекдоха... Различие между такими двумя видами поэтической иносказательности, как синекдохичность и метафоричность, не есть различие непременное, а нечто движущееся. Метафорическое понимание всего стихотворения «Парус» переходит в сложную синекдоху — pars pro toto (часть вместо целого) изображение единичного случая из бесконечного ряда подобных моментов, положений, настроений. Так, даже специалисты-литературоведы признают искусственность разграничения этих «тропов». С психологической точки зрения тем менее нужды делать это.
В психологическом отношении в пределах интересующего нас здесь вопроса стихотворение «Парус» великолепно иллюстрирует зафиксированные словом фрагментарность, динамичность и схематичную общность образа:
Образ паруса, белеющего сквозь голубой туман на море, на котором ничего не видать, кроме него. Образ очень фрагментарен, очень синекдохичен: только одинокий белый парус и голубой туман на море.
Явен переход в образе, и можно даже с уверенностью сказать, что плоскость видения в образе как бы несколько опустилась; гнущаяся со скрипом мачта и морские волны. Если предыдущий образ — скорее верх судна (парус), то здесь — волны и сама мачта. И, как бы подчеркивая, что здесь действительно имеет место переход, с каждым образным пассажем, как бы в качестве интермеццо, переплетаются мысли, связанные с образом:
И после второго образа:
Наконец третий фрагментарный образ, т. е. низ и верх картины:
В результате получились три пассажа: одинокий белый парус в голубом тумане моря — гнущаяся со скрипом мачта и волны — светло-лазурная струя и золотой солнечный луч. Три фрагментарных образа и переход от одного из них к другому так, что как бы должна получиться полная картина. Но дело в том, что этой картины не получается. Наоборот, образ в конце становится настолько смутным, что выступает на первый план только что «под ним» и «над ним», и даже не чувствуется, что струя, конечно, не под парусом и не под мачтой. Но именно эта смутность образа и облегчает иносказательность его.
«Символизация, производимая силой воображения, состоит в том, что она вкладывает в чувственные явления образы, представления и мысли иной смысл, отличный от того, который они непосредственно выражают, но аналогично с ним связанный, а затем представляет эти образы как выражение этого нового смысла». Но «нужно очень различать между символом и значением; не одно и то же, если я говорю, образ символизирует мысли или что он означает то или иное. При символе имеет место колебание между символизированным и символом, нет однозначных отношений, тогда как начерченный математиками образ треугольника выражает понятие треугольника. Между символом и значением можно еще ставить аллегорию; можно сказать, что сущность аллегории состоит в том, что аллегоризированное, правда, дано однозначно, но образ сохраняет еще свою собственную ценность. Можно вообще сказать, что в том ряду, который ведет от восприятия к образу со значением, образ все больше и больше теряет в ценности и что, в заключение, в случае треугольника больше существует понятие значения, а уже не образ. Но еще в символе образ существенное»[ 74 ]. Эта тирада венского психопатолога Шильдера, пусть в несколько неточной формулировке, все же удачно указывает то колебание между символизированным и символом, какое имеет здесь место. Точнее это можно формулировать так: образ настолько уже общ, с одной стороны, и настолько еще в части своих фрагментов своеобразен, что он сам то фигурирует, как таковой, в своем своеобразии, то, становясь более общим, превращается как бы в другой, сходный, образ.
Но даже и эта формулировка не отличается точностью, и в конце ее, во фразе «превращается как бы в другой, сходный, образ», надо очень сильно подчеркнуть всю условность этого «как бы». До сих пор, насколько мне известно, в психологии мало обращали внимания на тот факт, что этот «другой, сходный, образ» фигурирует обыкновенно в очень неразвитом виде. В вышеприведенном примере стихотворения «Парус» нет мало-мальски ясного образа одинокого ищущего бури человека, настолько нет, что даже та расшифровка образа «паруса», которая только что дана, может быть оспариваема, поскольку она мало-мальски детальна. Образ очень неясен, и, пожалуй, его лучше всего назвать образом-чувством: образ «паруса» вызвал то «смутное брожение духа в себе», каковым считает Гегель чувство, и это чувство благодаря весьма разнообразному содержанию, каковым вообще отличается чувство, возбуждает крайне смутный и крайне общий образ человека, возбуждающий те же чувства, что и образ паруса. В сущности, в стихотворении фигурируют только образы, имеющие отношение к парусу; образов, относящихся к человеку, нет в том смысле, что они не представляются, они только «чувствуются».
Не раз поднималась дискуссия о роли сознания и бессодержательного в творческом воображении. С одной стороны, сказать, что поэтическое произведение — «надуманное»,— значит сказать, что оно неудачное, но, с другой стороны, утверждать, что процесс поэтического творчества происходит бессознательно,— значит противоречить несомненному факту огромной сознательной работы хорошего поэта над своим произведением. Подобная дискуссия типично метафизична по постановке своего вопроса. Репродукция образа, фрагментарность, динамичность и схематичность его, а также трансформация и реинтеграция его могут быть
«...Материя, действуя на наши органы чувств, производит ощущение. Ощущение зависит от мозга, нервов, сетчатки и т. д., т. е. от определенным образом организованной материи». «Наши ощущения, наше сознание есть лишь
Но «совпадение мысли с объектом есть процесс: мысль (= человек) не должна представлять себе истину в виде мертвого покоя, в виде простой картины (образа), бледного (тусклого), без стремления, без движения, точно гения, точно число, точно абстрактную мысль». «Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление, наука = «логическая идея») и
Полученный вследствие действия материи на наши органы чувств образ, отображение вне нас находящихся предметов и явлений природы не исчезает бесследно, хотя физиология еще недостаточно выяснила, как неврологически представлять себе последействие впечатления на нервную систему. Однако как психологи мы знаем, что запечатленный образ в более или менее ослабленном виде может репродуцироваться. С репродукции начинается работа воображения, понимаемого как оперирование подобными образами, причем не надо смешивать репродукцию с вспоминанием. Вспоминание — сознательный акт, предполагающий отношение субъекта к репродукции, именно как к репродукции, т. е. к образу как к образу бывшего впечатления. Вспоминание, таким образом, — высшая ступень репродукции — репродукция, осознанная и использованная как репродукция. Вспоминать — значит пользоваться репродукцией[ 78 ].
Поделиться книгой: