Лучшая зарубежная научная фантастика

Раздается дружный стон. Синди убирает с экрана картину биржевого благополучия и снова переключает все внимание на работу: надо генерировать больше контента, чтобы осветить водоворот, чтобы в отделе стояло зеленое сияние от репортажей «Майлстоуна». Сгодится все — от обзора нового «Мицубиси Роуд Круизера» до советов, как выбрать индейку на День Благодарения. Мы работаем, а над нами пульсирует история Мэкли. Он запускает всякие добавочные сюжеты, обновления, интерактивные возможности, подталкивая аудиторию присосаться к нам еще раз.

Марти весь день проведет в разговорах с мастодонтом, созданным его собственными руками. Поощряя пользователей кликнуть по новости хотя бы еще разок. Снова и снова. Давая им шанс проголосовать, обсудить, какое бы наказание они выбрали для ДиПи, спросить себя, можно ли действительно влюбиться в четырнадцатилетнюю. Этот материал проживет долго, и автор будут растить его словно гордый отец, кормя и воспитывая, помогая найти свой путь в жестоком мире водоворота.

Моя крохотная искорка контента исчезла. Похоже, даже правительственные биологи озаботились судьбой ДиПи.

Когда мой отец не делал глупых ставок на революцию, то преподавал агрономию в Национальном университете Лаоса. Скорее всего, наши жизни сложились бы иначе, если бы он стал фермером на рисовой плантации где-нибудь в сельской местности, а не постоянно находился в окружении интеллектуалов и идей. Но такова его карма — удел исследователя и учителя, а потому, увеличивая производство лаосского риса на 30 %, он еще забивал себе голову фантазиями игроков: Торо, Ганди, Мартина Лютера Кинга, Сахарова, Манделы, Онг Сунг Кия. А они все были подлинными игроками. Отец говорил, что если белых южноафриканцев заставили устыдиться, то и монарх-самозванец сможет стать на путь истинный. Заявлял, что Торо вполне мог родиться в Лаосе, ведь философ всегда так вежливо протестовал.

По описаниям отца Торо казался лесным монахом, ушедшим в джунгли в поисках просвещения. Жить среди баньянов и плющей Массачусетса и медитировать о природе страдания. Отец верил, что в нем есть частичка этого человека, часто говорил о мистере Генри Дэвиде, и в моем воображении давно умерший фаранг стал таким же великим, как и мой родитель.

Когда под покровом темноты к нам приходили друзья отца — уже после переворота, контрпереворота и поддержанного китайскими войсками мятежа Кхамсинга — они часто говорили о мистере Генри Дэвиде. Папа сидел с друзьями и студентами, пил черный лаосский кофе, курил сигареты, а потом писал аккуратно составленные антиправительственные обвинения, которые его ученики копировали, оставляли в общественных местах, разбрасывали по улицам и ночью клеили на стены.

В своих партизанских воззваниях отец спрашивал, куда подевались его друзья, почему их семьи одни, почему китайские солдаты били по голове монахов, сидящих на голодной демонстрации вокруг дворца. Когда же он напивался, а крохотные ставки не удовлетворяли жаждущую риска натуру, то иногда слал статьи в газеты.

Ни одну из них не опубликовали, но папа был одержим каким-то духом, который заставлял его думать, что в печати изменят мнение. Что его статус реформатора сельского хозяйства Лаоса каким-то образом подвигнет редакторов совершить самоубийство и напечатать эти жалобы.

Все кончилось тем, что мать подавала кофе капитану тайной полиции, пока двое его подручных ожидали за дверью. Офицер оказался крайне вежливым: предложил отцу сигарету «555» — эта марка уже стала редкой и контрабандной — даже зажег одну для него. Потом освободил место, аккуратно отодвинув в сторону чашки и блюдца, и положил листовку на кофейный столик. Она выглядела помятой и рваной, заляпанной грязью. Множество обвинений против Кхамсинга. Ее сочинил отец. Тут сомнений ни у кого не было.

Папа и полицейский сидели, курили и молча разглядывали бумагу.

Наконец, офицер спросил:

— Вы остановитесь?

Отец затянулся, медленно выпустил дым, изучая листовку. Капитан продолжил:

— Мы все уважаем вас за то, что вы сделали для королевства Лаос. У меня самого семья, которая умела бы от голода, если бы не ваша работа в деревнях. — Он наклонился вперед. — Если вы пообещаете больше не писать листовки и жалобы, все можно забыть. Все.

Папа ничего не ответил. Только докурил, раздавил окурок в пепельнице:

— Будет трудновато дать такое обещание.

Капитан удивился:

— У вас есть друзья, которые замолвили за вас слово. Возможно, вы передумаете. Для их блага.

Отец еле заметно пожал плечами. Офицер разгладил листовку еще тщательнее. Прочитал ее.

— Эти воззвания ничего не делают. Династия Кхамсинга не рухнет из-за нескольких жалоб. Большинство листков срывают, даже не прочитав. Ничего не происходит. Ваши усилия бесполезны. — Он почти умолял, оглянулся и увидел меня, смотрящего на дверь. — Прекратите. Ради семьи, если не ради друзей.

Мне бы так хотелось сказать, что отец сказал ему нечто великое. Что-то достойное борца с тиранией. Воззвал к своим идолам. Онг Сунг Кию или Сахарову, или мистеру Генри Дэвиду с его склонностью к мирному протесту. Но он ничего не ответил. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на порванную листовку. Теперь мне кажется, он испугался тогда. До появления капитана слова всегда приходили к нему легко. Вместо этого он просто повторил:

— Это будет нелегко.

Офицер ждал. Когда стало ясно, что отцу нечего сказать, он поставил кофейную чашку и дал знак своим людям войти. Все были очень вежливыми. Кажется, полицейский даже извинился перед матерью, когда папу вывели на улицу.

У нас уже третий день царит изобилие Дабла ДиПи, ярко светит зеленое солнце, купая людей в успокаивающем сиянии достатка. Я корплю над новым репортажем, включив наушники «Фронтал Лоуб» и отключившись от всего, кроме своей темы. Всегда немного трудно писать на не своем языке, но любимая певица и соотечественница Кулаап шепчет мне на ухо, что «Любовь — это птица», и работа спорится. Когда я слушаю звуки родной речи, то даже вновь чувствую себя дома.

Кто-то хлопает меня по плечу. Вытаскиваю наушники и оглядываюсь. Рядом стоит Джэнис.

— Онг, мне надо с тобой поговорить. — Она делает знак следовать за ней.

В своем кабинете главный редактор закрывает дверь и подходит к столу:

— Присаживайся, Онг. — Берет наладонник, просматривает данные. — Как у тебя дела?

— Очень хорошо. Спасибо. — Я не уверен, может, Джэнис ждет от меня иного ответа, но, по всей видимости, босс скажет, чего хочет. Американцы не оставляют слишком много на откуп догадкам.

— Над чем ты сейчас работаешь?

Я улыбаюсь. Мне нравится эта история, напоминает об отце. С успокаивающим голосом Кулаап в ушах я уже практически закончил поиски. Василек, цветок, ставший таким знаменитым из-за дневников мистера Генри Дэвида Торо, расцвел слишком рано для опыления. Пчелы, похоже, его просто не нашли. Ученые, у которых я взял интервью, винят глобальное потепление, и теперь растение на грани вымирания. Я уже поговорил с биологами и местными натуралистами, а теперь хотел бы отправиться в паломничество на Уолденский пруд, ведь василек легко может скоро оказаться в пробирке федеральной резервной лаборатории с ее техниками в чистых халатах и пылесосами криминалистов.

Когда я закончил рассказывать о новой статье, Джэнис взглянула на меня, как на сумасшедшего. Она явно считала меня безумцем, это было написано у нее на лице. Ну, еще она мне это сказала:

— Да ты вконец спятил!

Американцы — люди очень прямые. Трудно сохранить лицо, когда на тебя кричат. Иногда мне кажется, что я привык к этой стране. Все-таки пять лет прошло, с тех пор как я прибыл из Таиланда по стипендии, но в моменты, вроде этого, могу только улыбаться и стараться не кривиться, когда они теряют лицо, кричат и орут. Отцу как-то один чиновник швырнул в лицо ботинок, но он и тогда не показал гнева. А вот Джэнис — американка, и сейчас она очень зла.

— Я ни за что не дам разрешения на такие излишества!

Стараюсь сохранить лицо, преодолеть ее гнев, но потом вспоминаю — американцы не воспринимают извиняющуюся улыбку так, как лаосцы. Прекращаю улыбаться, стараюсь выглядеть… как-то иначе. Серьезным, надеюсь.

— Эта история очень важна. Экосистема неправильно адаптируется к изменяющемуся климату. Вместо этого она теряет… — Ищу слово. — Синхронию. Ученые считают, что цветок можно спасти, но только если завезти сюда пчел, живущих в Турции. Они думают, это поможет заменить функцию местных пчелиных популяций, а последствия не будут слишком разрушительны.

— Цветы и турецкие пчелы.

— Да. Это важный сюжет. Позволят ли они цветку вымереть? Или же сохранят его, но изменят окружающую среду Уолденского пруда. Мне кажется, наши читатели найдут его интересным.

— Более интересным, чем вот это? — Она указала через стеклянную стену на водоворот, пульсирующее зеленое солнце Дабла ДиПи, который сейчас забаррикадировался в отеле и взял в заложники парочку фэнов.

— Ты знаешь, сколько кликов мы сейчас получаем? — спросила Джэнис. — У нас эксклюзив. Марти вошел к Даблу в доверие и отправляется завтра брать у него интервью, если только мексиканский спецназ не ворвется в отель раньше. У нас тут каждую минуту новый запрос, люди заходят на блог Марти просто посмотреть, как он готовится к поездке.

Сияющая сфера не просто висит в центре водоворота, она затмила собой все. Если мы сейчас посмотрим на биржевые сводки, то у всякого, кто находится не под защитой зонтика нашей корпорации, глаза выпадут от удивления. Даже новость о «Фронтал Лоуб/Оукли» исчезла. Три дня полного доминирования в водовороте оказались для «Майлстоун» чрезвычайно прибыльными. Сейчас Марти показывает зрителям, как наденет бронежилет на случай, если мексиканские спецназовцы пойдут на штурм во время того, как он будет обсуждать с Даблом природу истинной любви. К тому же у Мэкли наготове еще один пост — интервью с матерью. Синди редактировала репортаж и сказала нам, как же ей отвратительна вся эта история. Женщина явно сама направила собственную дочь в особняк ДиПи на ночную вечеринку у бассейна, одну.

— Возможно, некоторые пользователи уже устали от рэпера и захотят увидеть что-нибудь новое, — предположил я.

— Не губи себе карьеру этой своей цветочной историей, Онг. Даже у кулинарного путешествия Прадипа по Ладакху[15] и то больше читателей, чем у материалов, которые пишешь ты.

Она смотрит на меня, словно хочет продолжить, но потом останавливается. Похоже, пытается подыскать слова. Это необычно. В нормальной ситуации Джэнис сначала говорит, а потом уже думает.

— Онг, ты мне нравишься. — Я улыбаюсь, но она продолжает: — Я наняла тебя, так как хорошо к тебе отношусь. У меня нет проблем с визами, чтобы ты оставался здесь. Ты — хороший человек. Хорошо пишешь. Но средний показатель по твоему блогу — меньше тысячи пользователей. — Она смотрит на экран, потом на меня. — Тебе нужно поднять рейтинг. У тебя практически нет читателей, которые бы хотели увидеть твой репортаж на главной странице. И даже если они подписываются на твою рассылку, то ставят ее в третью очередь.

— Шпинатное чтение, — добавляю я.

— Что?

— Мистер Мэкли называет это «шпинатным чтением». Когда люди чувствуют, что вроде должны сделать для себя нечто полезное, как шпината поесть, то кликают на меня. Или читают Шекспира.

Неожиданно я краснею от смущения. Я не имею в виду, что моя работа может сравниться с произведениями великого поэта. Хочу поправиться, но слишком сбит с толку, и вместо этого просто замолкаю и сижу перед боссом, заливаясь краской.

Она смотрит на меня:

— Вот в этом и проблема. Послушай, я уважаю твою работу. Ты явно не глуп. Та вещица про бабочку была довольно интересной.

— Да? — Я снова выдавливаю улыбку.

— Просто никто не хочет читать твои истории.

Пытаюсь протестовать:

— Но вы же наняли меня писать о важных вещах. О политике, правительстве, продолжать традиции старых газет. Я помню, что вы говорили, когда брали меня на работу.

— Ну да. — Джэнис смотрит в сторону. — Я как-то больше думала о хорошем скандале.

— Шашечная бабочка — это скандал. Ее больше нет.

Женщина вздыхает.

— Нет, это не скандал. Просто угнетающая история. Никто не читает печальные истории, ну или делает это один раз. И никто не подпишется на рассылку, от которой одна депрессия.

— Тысяча человек подписались.

— Тысяча человек. — Она смеется. — Мы не какой-то веб-блог общины Лаоса, мы — «Майлстоун», и сражаемся за пользователей с ними. — Босс махнула рукой в сторону водоворота. — Твои истории живут от силы полдня, они никому не интересны, только всяким маргиналам. Господи, да я даже не знаю, кто твоя демографическая группа. Столетние хиппи? Какие-то бюрократы из правительства? Цифры не оправдывают того времени, которое ты тратишь на статьи.

— А о чем вы хотите, чтобы я писал?

— Не знаю. О чем угодно. Обзоры. Новости, которые можно использовать. Только не очередное «мы с прискорбием сообщаем вам неприятное известие». Если читатель ничего не может сделать по поводу этой чертовой бабочки, то нет смысла сообщать ему о ней. Это огорчает людей и понижает твой рейтинг.

— У нас что, плохой рейтинг? С Марти?

Она смеется:

— Ты мне напоминаешь мою мать. Слушай, я не хочу на тебя давить, но если ты не станешь собирать как минимум пятьдесят тысяч пользователей в день, то выбора у меня не останется. Наш средний показатель идет вниз по сравнению с другими группами, и в отчетах мы выглядим плохо. У меня проблемы с Нгуеном из «Техники и игрушек» и Пенном из «Йоги и духовности», но никто не хочет читать, как мир катится ко всем чертям. Иди и найди мне истории, которые понравятся людям.

Она добавила еще пару фраз, наверное, думала приободрить и вдохновить меня, а потом я оказался за дверью, лицом к лицу с водоворотом.

Правда в том, что я никогда не писал популярных репортажей. Не получается у меня их сочинять. Я другой человек. Честный. Медленный. Не передвигаюсь с той скоростью, которую, похоже, все американцы обожают. Найти историю, которую люди захотят читать. Можно набросать какую-нибудь статейку к скандалу о Дабле, сделать боковую врезку к материалу Мэкли, но почему-то я подозревал, что читатели сразу поймут — в ней все выдумано.

Марти замечает, как я стою у кабинета Джэнис. Подходит ко мне.

— Что, пропесочила из-за твоего рейтинга?

— Я пишу неправильные истории.

— Угу. Ты — идеалист.

Мы стоим какое-то время, размышляя о природе идеализма. Он, конечно, американец до мозга костей, но мне нравится, Мэкли — отзывчивый человек. Люди ему доверяют. Даже Дабл ДиПи ему верит, тому, кто разнес имя рэпера по каждому экрану во всем мире. У Марти доброе сердце. Джай ди. Он мне нравится. Думаю, он искренний.

— Послушай, Онг. Мне по душе то, что ты делаешь. — Он кладет руку мне на плечо. На мгновение кажется, что он сейчас ткнется мне лбом в макушку, стремясь поддержать, и я стараюсь не отшатнуться, но Марти все хорошо чувствует и отстраняется. — Онг, мы оба знаем, что в подобного рода делах ты — профан. Мы тут в новостном бизнесе. А ты для него не создан.

— У меня в визе сказано, что я должен работать.

— Да. Джэнис та еще сучка, когда дело доходит до таких вопросов. — Он медлит. — Мне надо разрулить проблемы с Даблом в Мексике. Но у меня уже назревает следующая история. Эксклюзив. Свой бонус я уже получил. А она явно улучшит твой рейтинг.

— Я не думаю, что у меня получится писать статьи о ДиПи.

Он улыбается:

— И не нужно. Это не благотворительность. Ты — идеальный кандидат.

— Какие-то дела о правительственных злоупотреблениях?

Марти смеется, но, кажется, не надо мной.

— Нет. Это Кулаап. Интервью.

У меня перехватывает дыхание. Моя соотечественница, здесь, в Америке. Тоже переехала во время чисток. Снималась в Сингапуре, потому, когда пошли в ход танки, ее не поймали. Она уже была довольно популярна в Азии, и когда Кхамсинг превратил нашу страну в черную дыру, мир ее заметил. Теперь она знаменитость в Штатах. Очень красивая. И помнит Лаос до того, как тот погрузился во тьму. У меня бьется сердце.

Марти продолжает:

— Она дает мне эксклюзивное интервью. Но вы даже говорите на одном языке, потому, думаю, согласится на тебя. — Он останавливается, улыбка слетает с лица. — У меня с Кулаап хорошие отношения. Она с кем попало не разговаривает. Я о ней сделал немало больших репортажей, когда Лаос рухнул. Обеспечил хорошую прессу. Это уже немалое одолжение, потому не облажайся.

Я качаю головой.

— Ни в коем случае. — Складываю ладони вместе и касаюсь ими лба, отвешивая Марти дань моего глубочайшего уважения. — Я не облажаюсь. — И делаю еще один вай.

Он смеется:

— Не заморачивайся ты на весь этот этикет. Джэнис тебе яйца отрежет ради биржевых графиков, но мы-то парни на передовой. Должны держаться вместе, так ведь?

Утром я делаю себе крепкий кофе со сгущенным молоком. Варю суп с рисовой лапшой, добавляю ростков фасоли, чили, уксуса, разогреваю багет, который обычно покупаю во вьетнамской пекарне, находящейся в паре кварталов от моего дома. Из динамиков льется новый микс Кулаап от ди-джея Дао, я сажусь за маленький кухонный столик, беру чашку и включаю наладонник.

Это удивительное изобретение. В Лаосе бумага — по-прежнему бумага, физическая, статическая и пустая, на ней печатают только официальные известия. Настоящие новости в Божественном Королевстве не узнать из газет, телевизора, мобильников или наушников. Их не найти в сети и рассылках, если только ты не доверяешь соседу, а тот не подглядывает через плечо в интернет-кафе, тайная полиция не сидит рядом, а владелец не сможет тебя опознать, когда они придут спрашивать о человеке, выходившем в сеть пообщаться с внешним миром.

Настоящие новости — слухи, передающиеся шепотом, и оцениваешь ты их настолько, насколько доверяешь сказавшему. Из какой он семьи? Долгая ли у вас история взаимоотношений? Не сможет ли он что-то получить, передав тебе это известие? Отец полагался на своих одноклассников и некоторых студентов. Думаю, вот почему тайная полиция, в конце концов, оказалась на пороге нашего дома. Кто-нибудь из доверенных друзей или учеников шепнул новости приятелям в правительстве. Может, мистеру Интачаку. Или Сом Вангу. Может, еще кому-то. Во тьме этой истории невозможно рассмотреть хоть что-нибудь ясно и предположить, кто говорил истину, а главное, кому.

В любом случае, такова карма отца — быть арестованным, потому нет особой разницы, кто кому что сказал. Но до того — до того как слухи о моем родителе не достигли правительственных ушей — реальные новости нельзя было почерпнуть из лаосского телевидения или газет Вьентьяна. Когда случались протесты, а отец возвращался домой окровавленный, избитый полицейскими дубинками, мы могли сколько влезет читать о трех тысячах школьниках, поющих национальный гимн нашему божественному императору. Когда отец лежал в кровати и бредил от боли, газеты сообщали, что Китай подписал контракт на поставку резины и это утроит доход провинции Луанг Намта, а гидроэлектростанция Теум зарабатывает теперь 22,5 миллиарда бат в год, ведь Таиланд исправно платит за нашу энергию. Но дубинок в тексте не было, как и мертвых монахов, или «мерседеса», горящего в реке и плывущего в сторону Камбоджи.

Настоящие новости прилетали на крыльях слухов, прокрадывались в дом под покровом ночи, садились за стол, пили кофе и убегали до первых петухов. Именно в темноте, под сигарету, ты узнавал, что Виллафон исчез, а жену мистера Саенга избили в качестве предупреждения. Настоящие новости были слишком ценными, чтобы рисковать ими на публике.

Здесь, в Америке, наладонник светится от множества новостных рассылок, подмигивает видеоокошками, вливающимися по широкому выделенному каналу. Водопад информации. Когда открывается моя личная страница, фиды организуются, сортируясь по приоритету и тэгам, и образуют смесь из официальных новостей королевства, блогов лаосских беженцев и чатов нескольких близких друзей из Таиланда и американского колледжа, где я посещал лекции.

На второй и третьей странице у меня располагаются общие новости: «Майлстоун», «Бангкок Пост», «Пномпень Экспресс» — в общем, все, отобранное редакторами. Но к тому времени как я заканчиваю с избранным, времени на заголовки, составленные этими трудягами для мифического среднего читателя, уже не остается.