Лучшая зарубежная научная фантастика

Он сводится к поиску взаимоотношений между элементами сигнала. Вырабатываются условные вероятности: при наличии пары элементов, насколько вероятно, что ты увидишь U после Q? Затем переходишь, как говорится на нашем жаргоне, на «уровни энтропии» более высокого порядка, начиная с троек элементов: насколько вероятно, что ты увидишь G после I и N?

Для сравнения, языки дельфинов имеют энтропию третьего или четвертого порядка. Мы, люди, поднимаемся до восьмого или девятого.

— А Орлята?

— Их уровень энтропии ломает наши методики оценки. Мы полагаем, что он примерно тридцатого порядка. — Он уставился на меня, проверяя, все ли я понял. — Это информация, но гораздо более сложная, чем любой человеческий язык. Она может напоминать английские предложения с фантастически закрученной структурой — тройные или четверные отрицания, перекрывающиеся предикации, меняющиеся грамматические времена. — Он ухмыльнулся. — Или тройные энтендры. Или четверные.

— Они умнее нас.

— О, да. И это доказательство, если оно нам нужно, что это послание не предназначалось конкретно нам.

— Потому что в таком случае они бы его упростили «для чайников». Как думаешь, насколько они умны? Умнее нас, безусловно, но…

— А существуют ли пределы? Что ж, может быть. Можно представить, что более старая структура выйдет на плато развития, как только они установят важнейшие истины об устройстве вселенной и выйдут на технологический уровень, оптимальный для их нужд… Нет причины считать, что прогресс обязан вечно двигаться вперед и вверх. Далее, опять-таки, могут существовать фундаментальные пределы по обработке информации. Не исключено, что мозг, ставший чрезмерно сложным, подвержен срывам и уязвим для перегрузок. Должна иметься золотая середина между сложностью и стабильностью.

Я налил ему еще кофе.

— Я поступил в Кембридж. И я привык общаться с существами, которые умнее меня. Или мне полагается ощущать себя деморализованным?

— Это тебе решать, — улыбнулся он. — Но Орлята для нас — новая категория существ. Это тебе не встреча инков с испанцами, когда имелся лишь технологический разрыв. И те и другие были людьми. А вот мы можем обнаружить, что мост через пропасть, разделяющую нас и Орлят, нельзя будет перебросить никогда. Помнишь, как папа читал нам «Путешествия Гулливера»?

Я вспомнил и улыбнулся.

— Те говорящие лошади пугали меня до смерти. Уж они точно были умнее нас. И как на них реагировал Гулливер? Они внушали ему благоговейный страх. Он пытался им подражать, и даже после того, как они его выгнали, он презирал людей, потому что они были не столь хороши по сравнению с лошадьми.

— Месть мистера Эда, — сказал я. Но подобный юмор он всегда понимал с трудом.

— Может быть, нас тоже ждет такой путь — мы станем подражать Орлятам или бросать им вызов. А может быть, уже само знание, что существует раса, которая умнее нас — это смерть.

— Все это публично известно?

— О, да. Мы считаемся филиалом NASA, а они четко соблюдают политику открытости. К тому же наш институт дырявый, как решето. Нет смысла даже пытаться о чем-то умолчать. Но мы выдаем новости постепенно и трезво. И они становятся почти незаметными. Ты сам, например, много об этом знаешь?

— А что ты думаешь про сам сигнал? Это нечто вроде суперэнциклопедии?

Он фыркнул:

— Может быть. Оптимисты контакта лелеют на это надежду. Но когда европейские колонисты высаживались на новых берегах, первым делом они раздавали не энциклопедии или учебники истории, а…

— Библии.

— Да. Но сигнал может быть и чем-то менее подрывным. Огромным произведением искусства, например. Зачем они вообще его послали? Может быть, это их предсмертное послание. Или гробница фараона, полная сокровищ. Мол, посмотрите: мы здесь были, и вот какими хорошими стали.

— Так чего ты хочешь от меня?

Он уставился на меня. Я подумал — ясно ведь, что он старается придумать, в своей обычной неуклюжей манере, как бы заставить меня сделать то, что ему хочется.

— Ну, а ты как думаешь? По сравнению с этим сигналом, перевод с самых малопонятных человеческих языков — пара пустяков, а Розеттского камня у нас нет. Послушай, Джек, наши средства обработки информации в институте теоретически очень умны, но они ограниченны. Потому что работают на процессорах и с хранилищами памяти лишь чуть получше этого. — Он показал свой наладонник. — В то время как программные монстры, которые делают для тебя обработку данных, на несколько порядков мощнее.

Программы, которые я разработал и обслуживал, обрабатывали бесконечные потоки данных, собираемые на каждого жителя страны, начиная с ваших поминутных перемещений на частном или общественном транспорте, и кончая тем, какую порнуху вы качаете и как прячете ее от супруга или сожителя. Мы отслеживали структуру вашего поведения и отклонения от этой структуры. «Террорист» — понятие широкое, но подходящее для описания современного феномена, которое мы искали. Террористы — иголки в стоге сена, в котором все прочие — соломинки.

Эта непрерывная обработка данных в режиме реального времени требовала чудовищных по объему хранилищ данных и соответствующих вычислительных мощностей. Несколько раз мне доводилось бывать в центральном офисе и видеть эти большие компьютеры в бункерах под Новым Скотланд-Ярдом: гигантские сверхпроводящие нейронные сети, подвешенные в таких холодных помещениях, что от мороза там перехватывало дыхание. Ничего подобного ни в частном секторе, ни в науке не имелось.

Поэтому, как я понял, Уилсон и пришел сегодня ко мне.

— Ты хочешь, чтобы я пропустил твой инопланетный сигнал через мои системы обработки данных, так ведь? — Он мгновенно подцепил меня на крючок, но я не собирался в этом признаваться. Пусть я и расстался с академической жизнью, но любопытство одолевало меня столь же сильно, как и Уилсона. — И как, по-твоему, мне получить на это разрешение?

Он отмахнулся от вопроса, как от мелкой технической проблемки, не представляющей интереса:

— То, что мы ищем — это структуры, заложенные в этих данных, на много слоев вглубь, любую начальную зацепку для расшифровки всего сигнала… Очевидно, что программы, созданные для поиска структуры в том, как я пользуюсь карточками для оплаты проезда, придется адаптировать для поиска полезных корреляций в сигнале. Это будет беспрецедентный вызов. В каком-то смысле, это хорошо. Наверняка уйдут десятилетия на полную расшифровку, если такое вообще удастся — как у европейцев эпохи Возрождения ушли поколения, чтобы понять наследие античности. Сам фактор времени будет профилактикой от культурного шока. Так ты нарушишь правила ради меня, Джек? Давай, старина, решайся. Вспомни, что сказал папа. Решать такие загадки — это для нас. Ведь мы с тобой вместе ели яблоки Тьюринга…

Все-таки он не был полностью лишен коварства. И знал, как переманить меня на свою сторону. Однако насчет культурного шока он ошибся.

2029

Два вооруженных полицейских проводили меня через здание института. Большая стеклянная коробка была совершенно пуста, если не считать меня, полицейских и их собаки. За окнами был солнечный и холодный весенний день, а ясное голубое небо находилось бесконечно далеко от последней безумной выходки Уилсона.

Он сидел в офисе проекта «Кларк» перед экраном, на котором мелькали окошки с данными. На поясе у него были закреплены крупные бруски пластиковой взрывчатки, а в руке он сжимал какой-то взрыватель — из тех, что срабатывают, если его выпустить. Мой брат в конце концов опустился до трафаретного бомбиста-самоубийцы. Полицейские остались за дверью, на безопасном удалении.

— Мы наедине. — Уилсон огляделся. — Они могут нас видеть, но не могут слышать. В этом я уверен. Мои компьютерные брандмауэры… — Когда я шагнул к нему, он поднял руки. — Ближе не подходи. Я ее взорву, клянусь.

— Господи, Уилсон. — Я остановился, замолчал и заставил себя успокоиться.

Я знал, что мои парни, сейчас уже подростки, будут следить за каждым моим движением по каналам новостей. Может быть, нас никто и не слышит, зато у Ханны, теперь прелестной одиннадцатилетней девочки, много друзей, умеющих читать по губам. Об этом Уилсон никогда бы не подумал. И если мне суждено умереть сегодня, на пару с чокнутым братцем, то я пойду на что угодно, лишь бы мои парни не запомнили отца, сломленного страхом.

Я сел как можно ближе к Уилсону — насколько он подпустил. Голову я старался держать опущенной, а когда говорил, то еле шевелил губами. На столе я заметил упаковку из шести банок теплой газировки. Думаю, теплая газировка будет всегда ассоциироваться у меня с Уилсоном. Я взял банку, вскрыл и глотнул, не почувствовав вкуса.

— Хочешь?

— Нет, — отрезал он. — Располагайся поудобнее.

— Ну ты и гребаный идиот, Уилсон. Как ты вообще до такого дошел?

— Сам должен знать. Ты же мне помогал.

— И, богом клянусь, я давно об этом пожалел! — рявкнул я в ответ. — Ты меня подставил, кретин. А после Франции мы стали мишенью для каждого психа на планете, я и мои мальчики. Мы живем под надзором полиции.

— Не вини меня. Ты сам сделал выбор и решил мне помочь.

Я уставился на него:

— Это называется верность. Качество, которое ты, будучи полностью его лишен, видишь только как слабость, которую можно эксплуатировать.

— Как скажешь. Какое это сейчас имеет значение? Послушай, Джек, мне нужна твоя помощь.

— Это уже превращается в систему.

Он взглянул на экран.

— Мне нужно, чтобы ты выиграл для меня время. Дал мне шанс завершить этот проект.

— А почему меня должен заботить твой проект?

— Это не мой проект. И никогда им не был. Уж это ты наверняка понимаешь. Его запустили они…

Все изменилось за три года, с того дня, когда я начал анализировать послание Уилсона на больших компьютерах под Новым Скотланд-Ярдом — тайком от моих боссов, которые никогда бы пошли на такой риск и не стали бы подвергать драгоценные сверхпроводящие мозги воздействию столь неизвестных факторов. Что ж, Уилсон оказался прав. Мои программы быстро выявили повторяющиеся сегменты, куски организованных данных, отличающиеся лишь деталями.

А интуиция подсказала Уилсону, что эти сегменты — куски исполняемого кода, то есть программ, которые можно запустить на исполнение. И пусть даже они были записаны странным текучим языком Орлят — он решил, что распознал логические циклы, выражения для запуска и остановки. Математика может быть, а может и не быть универсальной, но принципы работы компьютера, похоже, оказались именно такими — мой брат обнаружил машины Тьюринга, глубоко закопанные в инопланетянской базе данных.

Уилсон перевел эти сегменты на человеческий язык математического программирования, и запустил эти программы на отдельном компьютере, не подключенном к сети. Программы повели себя наподобие вирусов. Будучи запущенными в почти любой компьютерный субстрат, они самоорганизовались, изучили окружающую их среду, начали размножаться и быстро увеличивались в размерах, обращаясь к базам данных, загруженным вместе с ними со звезд. А потом начали задавать вопросы операторам: простой обмен на уровне «да-нет», «ложный-истинный», и вскоре на основе этих вопросов они создали общий язык.

— Орлята не посылали нам никакого сообщения, — прошептал мне Уилсон в телефонную трубку однажды уже под утро — на пике проекта он работал круглосуточно и без выходных. — Они сбросили нам искусственный интеллект. И теперь этот искин учится с нами общаться.

Это и был их способ решения проблемы общения. Орлята посылали сообщение всей Галактике, при этом они ничего не знали об интеллекте, уровне культурного развития и даже физическом облике тех, кто это сообщение получит. И они послали универсальный искусственный разум, вложенный в сам информационный поток, способный обучиться и начать диалог с получателями.

Для меня это лучше чего угодно доказывало, насколько умными должны быть Орлята. И меня совсем не утешало, что некоторые комментаторы отмечали, что такая «стратегия Хойла» была предвидена некоторыми нашими мыслителями — одно дело предвидеть, и совсем другое — создать. И я задумался, уж не пришлось ли тем вирусам решать задачу по «оглуплению» их послания до уровня существ, способных общаться лишь на уровне энтропии Шеннона девятого порядка, то есть, нас.

Вскоре нас предали. За то, что я прогонял информацию Орлят через суперкомпьютеры, меня уволили, арестовали и выпустили под залог с условием, что я вернусь к работе над расшифровкой сигнала под надзором полиции.

Разумеется, новость о том, что в сигнале Орлят есть информация, просочилась почти мгновенно. Началась эра нового общественного интереса к сигналу, его оживленно обсуждали. Но поскольку принять сигнал мог лишь телескоп «Кларк», ученые из «Института Кларка» и консорциум правительств, перед которым он отчитывался, смогли сохранить контроль над самой информацией. И эта информация производила впечатление, что является чрезвычайно ценной.

Принципы программирования Орлят и их методы сжатия данных — насколько мы смогли в них разобраться — немедленно обрели коммерческую ценность. Когда их запатентовало правительство Великобритании и стало продавать по лицензиям, началась информационная революция, которая в первый же год увеличила платежный баланс страны на миллиард евро. Правительства и корпорации, не допущенные в круг избранных, могли только подпрыгивать от ярости.

А потом Уилсон и его команда начали публиковать то, что они узнали о самих Орлятах.

Мы ничего не знаем о том, как они выглядят, как живут — и даже есть ли у них физические тела. Но они стары, неизмеримо стары по сравнению с нами. Их культурные архивы уходят в прошлое на миллион лет, а это, возможно, раз в десять дольше, чем существуют люди, и даже при этом они построили свою цивилизацию на руинах предыдущих. Но сами они считают себя молодым видом. И живут с благоговейным трепетом перед более древними существами, чье присутствие они распознали глубоко в турбулентном ядре Галактики.

Неудивительно, что Орлят восхищает время и его течение. Кто-то из команды Уилсона сдуру предположил, что Орлята сделали из времени религию, обожествляя единственную вселенскую силу, которая переживет нас всех. Это вызвало немало проблем. Некоторые с энтузиазмом приняли время как символ веры. Они стали искать параллели в человеческих философиях, у индусов и майя. Если Орлята действительно умнее нас, говорили они, то должны находиться ближе к истинному богу, и мы должны следовать за ними. Другие, ведомые традиционными религиями, резко двинулись в противоположном направлении. И небольшие войны вспыхнули из-за символа веры, совершенно неизвестного человечеству еще пять лет назад, и которого никто не Земле полностью не понимал.

Затем начались экономические неувязки, когда новые методы обработки данных сделали целые отрасли устаревшими. Это было предсказуемо — словно инопланетяне вторглись в киберпространство, которое экономически доминировало над физическим миром. Новые луддиты начали саботировать компьютерные фирмы, выпускающие системы нового поколения, и во вселенной корпораций вспыхнули битвы, сравнимые по экономическому масштабу с небольшими войнами.

— В этом и есть опасность скорости, — сказал мне Уилсон всего за несколько недель до того, как опоясался взрывчаткой. — Если бы мы могли продвигаться медленно, то расшифровка послания больше напоминала бы развитие нормальной науки, и мы смогли бы впитать результаты. Расти вместе с ними. А вместо этого, благодаря вирусам, все произошло наподобие откровения, заливки божественных знаний прямо нам в головы. А откровения склонны вызывать дестабилизацию. Вспомни про Иисуса. Через три столетия после его распятия христианство победило во всей Римской империи.

И словно мало нам было экономических, политических, религиозных и философских потрясений — если кто и мечтал о том, что знание об инопланетянах объединит нас вокруг идеи общности человечества, то они жестоко ошибались.

Потом шайка алжирских патриотов воспользовалась пиратскими копиями орлятских вирусов, чтобы грохнуть электронную инфраструктуру крупнейших городов Франции. Когда перестало работать все, от канализации до управления полетами в аэропортах, стране одновременно подбросили бомбы в поездах, инфекцию в системе водоснабжения и «грязную» атомную бомбу в Орлеане. На жаргоне спецслужб такое называется «атака с умножением воздействия», и количество убитых и раненых шокировало даже по стандартам третьего десятилетия кровавого двадцать первого века. И наши контрмеры были бесполезны перед лицом инопланетных вирусов.

Именно тогда правительства решили, что проект надо закрыть, или как минимум взять под жесткий контроль. Но мой братец Уилсон с этим не согласился.

— Ни в чем из случившегося Орлята не виноваты, Джек, — сказал мне сейчас этот защитник инопланетян с привязанной к поясу взрывчаткой. — Они никоим образом не желали причинить нам вред.

— Тогда чего же они хотят?

— Нашей помощи…

И он намеревался ее предоставить. Но теперь уже с моей помощью.

— Почему моей? Если ты еще не забыл, меня тогда уволили.

— Они прислушаются к тебе. Полиция. Потому что ты мой брат. Ты полезен.

— Полезен?.. — Похоже, иногда Уилсон был не в состоянии видеть людей чем-то иным, кроме полезных роботов, даже в собственной семье. Я вздохнул. — Выкладывай, чего ты хочешь.

— Время, — сказал он, взглянув на экран, по которому ползли данные и краткие отчеты о состоянии различных систем. — Великий бог Орлят, помнишь такого? Еще немного времени.

— Сколько?

Он проверил экран:

— Суток мне хватит, чтобы завершить эту передачу. С запасом хватит. Просто тормозни их. Пусть они ведут переговоры, а ты оставайся со мной. Заставь их думать, будто у тебя получается, и ты вот-вот отговоришь меня взрывать бомбу.

— В то время как настоящие события будут разворачиваться здесь. — Я кивнул на экран. — Чем ты тут занимаешься, Уилсон? Для чего это нужно?

— Всего я не знаю. Есть кое-какие намеки в данных сигнала. Иногда подтексты… — Он перешел на шепот.

— Подтексты о чем?

— О том, что их волнует. Джек, попробуй представить, чего хочет долго прожившая цивилизация? Если ты способен мыслить о том, что будет в очень далеком будущем, тебя будут волновать угрозы, которые нам кажутся отдаленными.

— Может быть, падение астероида через тысячу лет? Если бы я предполагал, что проживу так долго, или мои дети…

— Что-то в этом роде. Но это недостаточно далеко, Джек. Даже близко не лежит. В сигнале есть куски — может быть, это стихи, — где говорится о далеком прошлом и отдаленнейшем будущем. О Большом Взрыве, эхо которого слышно в микроволновом фоне вселенной. О будущем, в котором будет доминировать расширение темной энергии, которое в конечном итоге зашвырнет все прочие галактики за космологический горизонт… Они думают обо всем этом, и не просто как о научной гипотезе. Их это волнует. Господство их великого бога, времени. «У вселенной нет памяти».

— И что это означает?

— Сам не знаю. Фраза из послания.

— Так что же передаешь? И куда?

— На Луну, — честно ответил он. — Телескопу «Кларк», на обратной стороне. Они хотят, чтобы мы там что-то построили, Джек. В смысле, нечто физическое. И есть шанс, что с помощью фабрикаторов и обслуживающего оборудования в «Кларке» мы сможем это сделать. Пусть это не самое передовое внепланетное автоматизированное оборудование, и предназначено оно только для технического обслуживания и модернизации радиотелескопа…

— Но это оборудование, до которого ты можешь добраться. Ты выпускаешь этих агентов инопланетян из их виртуального мира и даешь им возможность построить нечто реальное. Тебе не кажется, что это опасно?

— Опасно? Как? — Он расхохотался мне в лицо и отвернулся.

Я схватил его за плечи и развернул вместе с офисным креслом:

— Не отворачивайся, скотина. Ты всю жизнь это делаешь, со всеми нами. Ты знаешь, о чем я. Одни только компьютерные программы Орлят устроили в мире бардак. А вдруг это какая-то разновидность «троянского коня» — оружие судного дня, которое они нам, лохам, подсунули, чтобы мы сами его и сделали?

— Маловероятно, что развитая культура…

— Вот только не грузи меня этой бредятиной оптимистов контакта. Ты сам в нее не веришь. А если и веришь, то не знаешь точно. Ты не можешь этого знать.

— Не знаю. Ладно. — Он отодвинулся. — Я не могу этого знать. И это одна из причин, почему я запускаю процесс на Луне, а не на Земле. Можешь назвать это карантином. Если нам не понравится то, что из этого получится, то будет хотя бы шанс удержать это там. Да, риск есть. Но и выигрыш, пусть и неизвестный, может стать огромным. — Он не сводил с меня глаз, почти умоляя понять. — Мы должны идти вперед. Это их проект, не наш. С момента, когда мы распаковали сообщение, рассказ пошел о них, а не о нас. Вот что означает иметь дело с разумом, который нас превосходит. Религиозные фанатики рассуждают очень похоже. Мы знаем, что Орлята на несколько порядков умнее нас. Разве мы не должны им доверять? Разве не должны помочь им достигнуть их цели, даже если мы точно не знаем, какова она?

— Все это закончится сейчас. — Я придвинул к себе клавиатуру. — Говори, как остановить передачу.

— Нет, — твердо ответил он, сжимая в правой руке взрыватель.