Помоги проекту - поделись книгой:
После 1760-х годов положение стало постепенно ухудшаться, и временно ослабевшее Сжатие вновь усилилось, причем причиной этого усиления был не только рост населения, но и увеличение ренты.
В итоге можно считать, что общее поведение цен и потребления, во всяком случае, с середины XVIII века соответствовало прогнозу демографически-структурной теории: рост населения сопровождался ростом цен и падением потребления. До 1760-х годов тенденции в ценах и потреблении были неустойчивыми и определялись взаимодействием трех факторов: роста населения, расширения экологической ниши за счет колонизации Черноземья и перераспределения ресурсов внутри структуры «государство – элита – народ». Колонизация Черноземья привела, в частности, к существенному падению цен и увеличению потребления в 1740 – 1750-х годах, а перераспределение ресурсов – к падению потребления в 1720-х годах. Перераспределение ресурсов сказывалось на динамике потребления и далее, во второй половине XVIII века.
3.10. Выводы
В какой мере трехфакторная модель может объяснить развитие России во второй половине XVIII века?
Изучение диффузионных процессов показывает, что в 1750-х годах в Россию пришла новая волна диффузионного влияния, исходившая из Пруссии. Петр III предпринял первую попытку трансформации по прусскому образцу, но она вызвала
Дворянство оказывало давление одновременно на государство и крестьянство. Сокращение государственных доходов привело к ослаблению государства и армии. С другой стороны, рост ренты привел к искусственному сужению экологической ниши и структурному кризису 1787 года. Кризис 1787–1788 годов был переломным моментом, заставившим как правительство, так и дворян, осознать тяжесть положения крестьянства. Дворянство было вынуждено на время смириться с невозможностью увеличения ренты, и более того, в результате инфляции она стала уменьшаться. Со своей стороны, правительство впервые обратилось к мерам, которые в период Сжатия проводят многие государства, и Павел I ограничил размеры крестьянской барщины. При Павле I монархия вновь предприняла попытку трансформации по прусскому образцу: она на время вышла из подчинения дворянства, попыталась регулировать отношения между сословиями и перераспределять в свою пользу экономические ресурсы. Это позволило увеличить военные расходы и усилить армию, но в конечном счете конфликт с дворянством привел к государственному перевороту и гибели Павла I.
В целом анализ в рамках трехфакторной модели показывает, что XVIII столетие было периодом колонизации и роста России как в отношении территории, так и в отношении численности населения. В 1730-х годах в Центральном районе появились первые признаки Сжатия, но в 1740 – 1750-х годах колонизация Черноземья и организация торгового обмена между Черноземьем и Центром позволили отчасти разрядить ситуацию и увеличить потребление. Но в дальнейшем тенденция к уменьшению потребления снова возобладала. На эту общую картину накладывалась структурно-демографическая динамика, состоявшая из ряда трансформаций структуры, каждая из которых вызывала отток ресурсов от народа и структурный кризис.
Глава IV
Начало сжатия
4.1. Французский образец
Как отмечалось выше, Франция была центром одной из трех диффузионных волн, оказывавших влияние на Россию во второй половине XVIII века. Влияние Франции основывалось на культурном, а не на военном превосходстве; в военном отношении Франция середины XVIII века отставала от Пруссии и Австрии. Однако во второй половине столетия волна военных преобразований дошла и до Франции, и здесь была предпринята решительная реформа артиллерии, связанная с именем генерала Ж.-Б. Грибоваля. Грибоваль долгое время служил в австрийской армии под началом генерал-фельдцейхмейстера князя Лихтенштейна, поэтому в своих преобразованиях он широко использовал австрийский (а также прусский и русский) опыт. Так же, как Лихтенштейн, Грибоваль свел всю артиллерию к нескольким стандартным образцам. Орудия стали отливаться цельными и потом рассверливаться, вес пушек был существенно облегчен, но главное – были усовершенствованы лафеты (которые получили железные оси и чугунные втулки колес) и механизмы наводки. Позднее, с 1800 года, французская артиллерия так же, как и австрийская, стала «ездящей».[746]
В конечном счете труды Фридриха II, Лихтенштейна, Шувалова и Грибоваля привели к тому, что составлявшие полевую артиллерию мощные 6– и 8-фунтовые орудия стали столь же подвижными, как 3-фунтовые полковые пушки. «Подвижность имела неожиданные последствия, она произвела полную революцию в употреблении артиллерии», – отмечал А. Нилус.[747] Прежде батареям полевой артиллерии редко удавалось сменить позицию на поле боя, теперь появилась возможность маневра артиллерией и сосредоточения ее на участке прорыва. Слабая полковая артиллерия стала ненужной; в случае нужды ее заменяли придаваемые полкам мощные батареи.[748] Появление мощной мобильной артиллерии привело к переменам в тактике. Новые орудия позволили увеличить дальность картечного выстрела с 200 до 300–500 метров. В то же время дальность ружейного выстрела по-прежнему составляла 200–220 метров; таким образом, картечь новых орудий поражала пехотинцев прежде, чем те успевали выстрелить. Сила артиллерийского огня в 6 – 10 раз превосходила силу огня пехотных линий. Это в значительной мере обесценило значение ружейного огня и той «прусской муштры», с помощью которой достигалась скорострельность.[749]
На смену линейной тактике шла тактика рассыпного строя и колонн. Рассыпной строй, заменивший прежнюю линию, был менее уязвим для картечи, и солдаты могли стрелять не торопясь, прицельно. Для того чтобы сделать стрельбу более прицельной, приклад ружья стали вытачивать изогнутым, как у охотничьих ружей. Кроме того, некоторые солдаты («егеря») были вооружены нарезными ружьями, «штуцерами». Штуцер стрелял на 700 метров, но его было трудно заряжать, поэтому скорострельность составляла всего лишь один выстрел в 4–5 минут.[750]
Главным элементом новой тактики была колонна – боевой порядок, созданный французской революцией. Его появление было связано с глубокими преобразованиями социального строя Франции и с введением всеобщей воинской повинности. До революции французская армия была в основном наемной, и (поскольку наемники обходились дорого) ее численность составляла лишь 172 тыс. солдат – меньше, чем в Австрии и Пруссии, армии которых пополнялись посредством рекрутирования. Когда в 1792 году Австрия и Пруссия объявили войну французскому революционному правительству, оно было вынуждено мобилизовать все силы страны и пошло на беспрецедентный шаг, введя всеобщую воинскую повинность. Если рекрутские наборы давали одного солдата с 10 или 20 дворов, то всеобщая повинность ставила под ружье всех молодых мужчин, и один лишь набор 1793 года дал 450 тыс. рекрутов. В 1794 году численность французской армии достигла одного миллиона солдат! Эту армию необходимо было снарядить и вооружить, и якобинская диктатура превратила страну в огромный военный лагерь, живущий по законам регулируемой экономики. Все зерно, кроме небольшого «семейного запаса», подлежало сдаче в государственные хранилища, рыночная торговля прекращалась. Население городов снабжалось из государственных амбаров по карточкам. Была введена система принудительного труда по фиксированным расценкам; за один год было построено 39 оружейных заводов, производство чугунных пушек увеличилось с 900 до 12 тыс., производство бронзовых пушек – до 7 тыс. Во Франции, как в России при Петре I, пушки отливали из снятых с церквей колоколов.[751]
С точки зрения теории военной революции, это был пример до крайности милитаризованной военно-бюрократической диктатуры «революционного правительства». Военным министром этого правительства был Лазар Карно – знаменитый военный инженер и создатель тактики колонн. Имея огромную, но плохо вооруженную и обученную армию, Карно предложил стоить атакующие войска колонной и бросать их в штыковую атаку – без единого выстрела. Передние ряды колонны погибали под вражеским огнем, но, шагая по трупам, колонна в конечном счете прорывала тонкую стрелковую линию противника и одерживала победу. Таким образом, новая тактика представляла собой сочетание стрелковых цепей в первом эшелоне и глубоких колонн во втором эшелоне. Переброшенная к намеченному месту прорыва артиллерия должна была подавить батареи противника и ослабить его пехоту, стрелки прицельно выбивали офицеров, знаменосцев и артиллеристов; затем подтянутые из глубины колонны одна за другой устремлялись в штыковую атаку, пробивая линию противника своей массой. Позднее приемы боя были усовершенствованы и за стрелками иногда появлялись три шеренги пехоты, как в старой линейной тактике. Колонны двигались за этими шеренгами, выбирая место для атаки.[752]
Французская армия обладала двумя особенностями, отчасти обусловленными ее массовым характером. Эта армия состояла в основном из свободных крестьян, которые не стали бы терпеть палку в руках капрала, – поэтому в армии Наполеона не было палочных наказаний. Храбрость солдат возбуждали орденами и медалями, награждения сопровождались прибавкой жалования, возможностью стать сержантом, офицером и даже маршалом; некоторые наполеоновские солдаты действительно носили маршальский жезл в солдатском ранце. Другая особенность французской армии состояла в отсутствии обоза. Снабжать армию столь колоссальных размеров в те времена можно было лишь с помощью этатистской военной диктатуры. Когда якобинский военный режим рухнул в термидоре 1794 года, армия осталась без продовольственного снабжения, и Карно приказал ей довольствоваться реквизициями, то есть грабежом завоеванных стран. Лишь в 1807 году Наполеон отчасти восстановил обоз, но и после этого императорская армия жила в значительной степени реквизициями. В условиях войны эти реквизиции были бесконтрольными и постоянно переходили в мародерство; солдаты (часто поощряемые генералами) беспощадно грабили население. Возможность грабежа была еще одним стимулом для французских солдат – они знали, что победа может принести им не только славу, но и богатство.[753]
Тактика колонн была фундаментальным открытием, она стала новым всепобеждающим оружием французской армии – и именно этому оружию был обязан своей славой Наполеон Бонапарт. В соответствии с теорией новый этап военной революции привел к формированию нового военно-бюрократического государства. Империя Наполеона была современным образцом «регулярного государства», в котором абсолютизм (под действием революционной традиции) был закамуфлирован конституцией, предусматривавшей существование Государственного совета и двух законодательных палат. В действительности все вопросы решал император: Наполеон, как Иосиф II и Петр I, работал круглые сутки и вместе со своими министрами отдавал тысячи распоряжений. Символом его регулирующей деятельности стал «Кодекс Наполеона», который провозглашал равенство всех граждан перед законом и уничтожение сословных привилегий. В своей экономической политике Наполеон следовал заветам Кольбера и теории меркантилизма; национальная промышленность была защищена высокими таможенными пошлинами, но при этом деятельность предпринимателей регламентировалась: правительство прежде всего старалось обеспечить заработок рабочим.[754] После падения Наполеона современники вспоминали о его правлении как о «золотом веке» всеобщей занятости, высоких заработков и дешевого хлеба. Внешние атрибуты новой империи представляли собой смешение черт военного государства и старой ренессансной Франции: Наполеон, как Карл XII и Петр I, ходил в солдатском мундире, он заставлял своих чиновников носить униформу, но его двор в Фонтенбло своей роскошью затмевал Версаль.[755]
Как обычно, волна французских завоеваний вызвала диффузионную волну заимствования французских инноваций. Сражавшиеся в линиях русские были разгромлены при Аустерлице, а пруссаки – в двойном сражении при Йене и Ауэрштедте. Разгромленная Пруссия сразу же приняла тактику колонн, ввела у себя всеобщую воинскую повинность, открыла доступ в офицеры недворянам и практически запретила телесные наказания. Более того, прусский король Фридрих Вильгельм III обещал своему народу ввести конституцию, но забыл о своем обещании после поражения Наполеона.[756] Наиболее важной реформой, проведенной под влиянием Франции, было освобождение крестьян. 22 июля 1807 года Наполеон подписал конституцию новой Польши («герцогства Варшавского») первый параграф которой гласил: «Крепостничество упраздняется. Все граждане равны перед законом».[757] «Отмена крепостничества, – признавал прусский король, – стала в результате действия соседних правительств делом чрезвычайной необходимости». В октябре 1807 года правительство Пруссии объявило об освобождении крепостных.[758]
Таким образом, Россия оказалась перед фронтом новой диффузионной волны. Компонентами этой новой волны были мобильная артиллерия, тактика колонн, всеобщая воинская повинность, а в политической сфере – конституционализм, подобный французскому, и равенство граждан перед законом – то, что тогда называлось «свободой». Лозунг «Свобода, равенство и братство», написанный на знаменах французских армий, не мог оставить равнодушным население тех стран, где народ страдал от сословных привилегий и крепостного права. Французская армия при поддержке народов уничтожила сословные привилегии и насадила конституционный строй почти во всех государствах Западной Европы. «Самое могучее оружие, которым пользовались до сих пор французы, – писал Александр I в 1804 году, – это общее убеждение, что их дело есть дело свободы и счастия народов».[759] Однако после французских побед часто наступало разочарование: система грабежей и реквизиций восстанавливала народы против завоевателей, и навстречу диффузионной волне поднималась волна традиционалистской реакции. Именно традиционалистская реакция привела к грандиозному восстанию против Наполеона в Испании, а затем – к подъему немецкого национализма и к битве при Лейпциге.
4.2. Царствование Александра I: период французского влияния
Как отмечалось выше, французское влияние было ощутимо в России уже во второй половине XVIII века. Оно сказывалось в основном в распространении французской культуры, но так же и в популярности французских философов. Как известно, Екатерина II при составлении своего «Наказа» заимствовала целые страницы у Монтескье; она пригласила в Петербург Дидро, но заигрывания с «вольнодумцами» были лишь данью моде; когда началась Французская революция, императрица приказала отнести бюст Вольтера в чулан. Всем русским было приказано немедленно покинуть Францию, на сообщения из Парижа была наложена строгая цензура.
Однако французское влияние преодолело эти преграды – причем самым неожиданным способом, заставляющим (как в случае Петра I) обратить особое внимание на личностные каналы механизма диффузии. Волею случая наставником Александра оказался Фридрих-Цезарь Лагарп, французский республиканец, впоследствии ставшим одним из руководителей Гельветической республики. По собственному признанию Александра, он был обязан Лагарпу «всем, кроме рождения».[760] Насколько можно судить по конспектам Лагарпа, воспитатель стремился привить наследнику престола идеалы просвященной монархии, ограниченной «фундаментальными законами», то есть конституцией. В 1790 году, когда Александру было 13 лет, он дал своему воспитателю клятву «утвердить благо России на основании законов непоколебимых».[761] В 1797 году вокруг наследника образовался кружок молодых друзей, который Г. Р. Державин называл не иначе как «якобинской шайкой». Друзья направили Лагарпу (который в то время был во Франции) письмо, испрашивая его совета: «Письмо это вам передаст Новосильцев, он едет с исключительной целью повидать вас и спросить ваших советов и узаконений в деле чрезвычайной важности – об обеспечении блага России при введении в ней свободной конституции… Не устрашайтесь теми опасностями, к которым может привести подобная попытка, способ, которым мы хотим осуществить ее, значительно устраняет их… Мне кажется, это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы проведена законной властью…»[762] Очевидно, план «молодых друзей» состоял в постепенных преобразованиях «сверху» с целью введения конституции, причем Александр хорошо сознавал опасность этого плана, поэтому конечная цель преобразований должна была долгое время оставаться тайной для всех, кроме немногих посвященных.
В планы молодого царя входила и отмена крепостного права. Государственный секретарь А. С. Шишков писал позже, что у Александра сложилось «несчастное предубеждение против крепостного в России права, против дворянства и против всего прежнего устройства и порядка». Предубеждение это, по словам А. С. Шишкова, «внушено в него было находившимся при нем французом Лагарпом и другими окружавшими его молодыми людьми, воспитанниками французов, отвращавших глаза и сердце свое от одежды, от языка, от нравов и, словом, от всего русского».[763]
Таким образом, политическая программа Александра подразумевала частичную трансформацию России по французскому образцу и включала постепенное установление конституционного правления и отмену крепостного права. Однако в отличие от Петра I Александр I не был абсолютным монархом и не мог проводить реформы силой самодержавной власти. Переворот 1801 года означал новую победу дворянства и поражение абсолютизма. В первых указах, изданных Александром, он был вынужден уничтожить едва ли не главное орудие самодержавия, Тайную экспедицию, и амнистировать всех осужденных ею заговорщиков. Было объявлено о подтверждении постоянно нарушавшейся Павлом I «Жалованной грамоты дворянству» и восстановлении дворянского самоуправления. «Для рассуждения и уважения дел государственных» был образован Непременный Совет из представителей высшей аристократии. С первых дней своего существование этот Совет приобрел такое значение, что его позиция предопределяла решения Александра по важнейшим политическим вопросам. В частности, Совет отклонил представленный императором проект закона о запрещении продажи крестьян без земли. Вельможи стремились превратить Сенат в выборное дворянское представительство и ограничить власть императора аристократической конституцией. А. Р. Воронцов, один из знаменитых вельмож екатерининского царствования, предлагал положить в основу конституции средневековую английскую Великую Хартию Вольностей и «Habeas Corpus Act»; предложенный им проект говорил исключительно о правах дворянства. А. Чарторижский писал о А. Р. Воронцове: «В нем оставалась закваска той старой либеральной русской аристократии, которая хотела, призвав на престол Анну, ограничить ее власть».[764] Другой известный англоман, адмирал Н. С. Мордвинов, предлагал пригласить в Комиссию по составлению законов известного английского философа Иеремию Бентама, но тот не согласился ехать в Россию.[765] Таким образом, аристократическая оппозиция, как и раньше, использовала английский пример как аргумент для введения олигархического правления.
«Впрочем, – отмечает М. М. Сафонов, – у дворянства было испытанное средство „контролировать“ действия правительства и без „конституции“, пресекать любые попытки отклониться от дворянской линии – дворцовый переворот. Это было проверенное и надежное средство, оно всегда действовало как потенциальная угроза. Александр постоянно имел это в виду».[766] В правление Александра слухи о заговорах, угрозы и резкая критика в адрес императора были постоянным явлением, и жесткая оппозиция дворянства останавливала реформы уже в их начальной стадии. Поэтому, пишет М. М. Сафонов, широко задуманная программа социально-экономических и политических реформ свелась к административным преобразованиям.[767]
В военной сфере дворянская реакция в начале правления Александра привела к тому, что отставленные Павлом за злоупотребления офицеры и генералы снова вернулись в армию. Вместе с ними вернулись екатерининские порядки – хищения казенных средств, использование солдат, как своих крепостных, запись в полки малолетних дворян, которые, вырастая, становились офицерами. А. Р. Воронцов требовал сократить военные расходы и прекратить столь обременительное для офицеров «прусское» обучение.[768] Однако победы Наполеона вынудили аристократическую оппозицию на время смириться с устрожением дисциплины и не препятствовать военному реформированию по новому, французскому, образцу, хотя эта реформа была сопряжена с возвращением к власти некоторых деятелей павловского режима. В 1802 году была составлена особая комиссия под председательством А. А. Аракчеева, вызванного из отставки и снова назначенного в 1803 году инспектором всей артиллерии. Выработанная комиссией система полевых орудий получила название «аракчеевской». Разнобой артиллерийских систем был ликвидирован, и все многообразие пушек и гаубиц было сведено к нескольким стандартным образцам. Пушки получили конструкцию, подобную орудиям Грибоваля, были снабжены облегченными лафетами и грибовалевскими подъемными механизмами. Орудия стали отливать цельными, с последующим высверливанием канала ствола.[769]
Заимствовалась и французская тактика, с 1805 года были прекращены линейные учения. В русском уставе «Наставление пехотным офицерам» 1811 года говорится, что прежние «излишнее учения, как-то многочисленные темпы ружьем и прочие, уже давно отменены».[770] Основное внимание теперь уделялось действию в рассыпном строю и в колонне. Сражавшаяся в линиях при Аустерлице в 1805 году, русская армия в 1807 году при Прейсиш-Эйлау уже использовала колонны.[771] В 1808–1810 годах русских пехотные батальоны получили организацию и ружья французского образца. Форма также стала похожа на французскую, солдаты начали носить кивера.[772] Устав 1811 года рекомендовал офицерам избегать палочных наказаний. Выходцы из простолюдинов вновь стали допускаться в число офицеров – во всем этом можно видеть результат французского влияния.[773] «Все на французский образец, – писал французский посол Коленкур, – шитье у генералов, эполеты у офицеров, портупея вместо пояса у солдат, музыка на французский лад, марши французские, учение тоже французское».[774] Однако, несмотря на затруднения с комплектованием армии, всеобщая воинская повинность так и не была введена: дело в том, что взятие рекрута в армию подразумевало освобождение его (и его семьи) от крепостной зависимости. Вместо этого правительство попыталось производить наборы в ополчение – в отличие от солдат ополченцы оставались крепостными и после войны должны были вернуться к своим помещикам. Но, как свидетельствует А. Ф. Ланжерон, ополченцы, набранные в 1806 году, воевали плохо: «Многие из них бежали, и были даже случаи возмущения целых батальонов».[775] Во время войны 1812 года призыв ополченцев также сопровождался бунтами – наиболее известным из них был бунт Пензенского ополчения в Инсаре. Бунты были подавлены, однако после окончания войны 1812–1814 годов ополченцы отказались возвращаться к подневольному труду, и большую часть из них пришлось вернуть в армию.[776]
Как обычно, заимствования в военной сфере вскоре повлекли за собой заимствования в сфере политической и социальной. Эти заимствования проявились, прежде всего, в созданном ближайшим помощником Александра статс-секретарем М. М. Сперанским проекте конституции (введение Государственного совета, разделение властей, иерархия выборных местных дум и др.). «Он хотел насадить на русской почве те же порядки, которые, по его представлению, превратили Францию в первую страну в мире», – писал Е. В. Тарле о Сперанском.[777] Наиболее важным обстоятельством было то, что конституция предоставляла гражданские права (во всяком случае, некоторые права) крепостным крестьянам. «Богатые помещики, имеющие крепостных, – свидетельствует Д. П. Рунич, – теряли голову при мысли, что конституция уничтожит крепостное право».[778]
Таким образом, дворянство в принципе желало конституции, которая бы узаконила его власть, но оно было против той конституции, которая освободит крестьян. «Недовольство императором усиливается и разговоры, которые слышны повсюду, ужасны… – писал шведский посол Стединг. – Слишком достоверно, что в частных и даже публичных собраниях часто говорят о перемене царствования».[779]
Оппозиция преобразованиям, как и раньше, выступала под знаменем традиционалистской реакции. В марте 1811 года известный историк Н. М. Карамзин подал Александру I «Записку о древней и новой России». Карамзин констатировал, что правительственные реформы являются результатом подражания Франции, и предупреждал, что они способствуют переносу в Россию революционных идей. Н. М. Карамзин выступал как против конституционных проектов, так и против отмены крепостного права.[780] Если и есть какая-то нужда в заимствованиях, то «государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях».[781] Этот тезис придал «Записке» характер традиционалистского манифеста. Карамзин первым среди русских историков осмелился подвергнуть критике вестернизационные реформы Петра I: «Страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия. Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости. Сей дух и вера спасли Россию во времена самозванцев…»[782] Карамзин первый заговорил о народном духе, о святой православной вере и о спасительности самодержавия: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием».[783] Речь при этом шла не о насмехавшимся над церковью просвещенном абсолютизме Петра I, а о старинном московском самодержавии, когда милосердный царь выступал в качестве живого закона: «У нас не Англия; мы столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали вышним уставом… В России государь есть живой закон…»[784]
В конечном счете традиционалистская реакция привела к отставке М. М. Сперанского; Александр I обвинил своего помощника в том, что «он жертвует благом государства из привязанности к своей французской системе».[785] Причина ненависти двора к Сперанскому (и Наполеону) заключалась, конечно, в том, что «французская система» подразумевала освобождение крестьян; крестьянская свобода и политическое равноправие были неотъемлемыми элементами французской диффузионной волны. Вторжение Наполеона в Россию могло привести к освобождению крестьян, и Наполеон рассматривал такую возможность. «Дайте мне знать, – писал император Евгению Богарне в августе 1812 года, – какого рода декреты и прокламации нужны, чтобы возбудить в России мятеж крестьян и сплотить их».[786] А. А. Кизеветтер отмечал, что частные письма помещиков были переполнены указаниями на то, что русское дворянство в первую очередь страшилось не французов, а собственных крепостных крестьян.[787]
Действительно, с приходом французов литовские и белорусские губернии были охвачены крестьянскими восстаниями. «Их крестьяне сочли себя свободными от ужасного и бедственного рабства, под гнетом которого они находились благодаря скупости и разврату дворян, – свидетельствует генерал А. Х. Бенкендорф. – Они взбунтовались почти во всех деревнях… и находили в разрушении жилищ своих тиранов столь же варварское наслаждение, сколько последние употребили искусства, чтобы довести их до нищеты».[788] После взятия французами Москвы крестьяне многих подмосковных имений отказались повиноваться своим помещикам и вместе с оккупантами грабили столицу. В Москве Наполеон вновь вернулся к вопросу об освобождении крестьян и приказал разыскать в архивах сведения о пугачевском восстании.[789] «Я мог бы поднять большую часть населения, объявив освобождение рабов, – писал Наполеон в декабре 1812 года, – многие деревни просили меня об этом, но я отказался от этой меры».[790] Возможно, император понял, что если он предпримет такую попытку, то Александр, подражая прусскому королю, немедленно сам объявит об освобождении крестьян и вооружит их против французов. Как бы то ни было, Наполеон промедлил с решением, а потом оказалось поздно – катастрофа французской армии была столь неожиданной и быстрой, что уже ничто не могло помочь. А. А. Кизеветтер пишет, что когда остатки французской армии покинули Россию, «дворянство вздохнуло полной грудью и радость, его охватившая, только еще рельефнее оттенила силу предшествующей тревоги».[791]
Поход Наполеона в Россию был последним ударом волны завоеваний, вызванных появлением мобильной артиллерии, тактики глубоких колонн и всеобщей воинской повинности. К 1812 году эти военные инновации были переняты противниками Наполеона и французская армия лишилась своих преимуществ, сохранив вместе с тем свои недостатки. Как отмечалось выше, наиболее значительным недостатком было отсутствие необходимой системы снабжения. В 1812 году русские применяли тактику выжженной земли, и наполеоновская армия осталась без продовольствия; солдаты голодали, и уже к смоленскому сражению армия потеряла сто тысяч солдат из-за болезней и огромного дезертирства.[792] К моменту сражения под Бородино наполеоновская армия сократилась вчетверо, и хотя французы выиграли сражение, все тот же недостаток снабжения заставил их покинуть Москву и двинуться в обратный путь. Этот путь среди заснеженной русской равнины оказался гибельным; уже под Гжатском, когда ударили первые морозы, около десяти тысяч солдат обморозили ноги; в дальнейшем число обмороженных постоянно росло, и все они были обречены на гибель.[793] Авторы юбилейного издания «Отечественная война и русское общество. 1812–1912» писали: «Французская армия была деморализована, и к гибели ее вели в равной степени природа – суровой зимой и дурными дорогами, и свое начальство – неподготовленностью, растерянностью. Русским войскам оставалось только довершать начатое разложение армии».[794]
После поражения в России Наполеону пришлось бороться с поднявшейся на борьбу за независимость Германией. Прусская и австрийская армии (так же, как и русская армия) переняли военные инновации французов, и не имея военно-технологических преимуществ, Наполеон не смог сопротивляться огромному численному превосходству союзников. С теоретической точки зрения, история наполеоновских войн представляет собой один из редких примеров «отката» завоевательной волны – пример, когда подвергнувшиеся нападению страны заимствуют оружие противника и обращают волну вспять.
Однако поражение Наполеона не означало окончания диффузионного процесса; овеянные наполеоновской легендой идеи французской революции продолжали оказывать влияние на Европу. Это проявилось, в частности, в политике российского императора: Александр сохранял свою приверженность к конституционным идеям, некогда привитую Лагарпом. Настойчивое вмешательство Александра способствовало тому, что побежденная Франция не вернулась к абсолютизму, а сохранила конституционный строй. Многие германские государства, где конституции были введены французами, также получили новые основные законы по образцу французской хартии 1814 года.[795] В 1815 году Александр даровал конституцию Царству Польскому, которое составилось из уступленной России по Венскому конгрессу части бывшего герцогства Варшавского. Эта конституция, в частности, провозглашала равенство сословий перед законом и свободу печати. При открытии польского сейма в 1818 году Александр намекнул, что конституционные начала, дарованные Польше, он предполагает распространить на всю империю. «Русская конституция здесь уже давно закончена одним французом, состоящим при Новосильцеве», – докладывал в мае 1819 года прусский консул в Варшаве.[796] Естественно, оригинал этой российской конституции был написан на французском языке.[797]
Современники отчетливо сознавали, что движение по пути к конституции и политическим свободам неразрывно связано с освобождением крестьян.[798] Император намеревался энергично приступить к решению крестьянского вопроса. В 1816–1819 годах были освобождены крестьяне в прибалтийских губерниях, и было составлено несколько проектов освобождения помещичьих крестьян в русских губерниях. Во время посещения Малороссии в 1818 году Александр в публичной речи объявил о своих намерениях, но это вызвало резкую оппозицию дворянского собрания. В московских салонах снова, как во времена Сперанского, дошло до угроз в адрес императора.[799] Александр решил двигаться к освобождению постепенно и в качестве предварительной меры в 1820 году вновь предложил закон о запрете продажи крестьян без земли. В проекте говорилось, что «продажа людей по одиночке, как бессловесных животных, не соответствует духу времени». «Дух времени» – это выражение часто использовалось императором и, очевидно, означало «дух просвещенного Запада». Именно эта формула вызвала жесткую критику членов Госсовета, которые не желали воспринимать диффузионные западные веяния и снова заблокировали принятие решения.[800]
В то время как придворная аристократия и провинциальное дворянство выступали против прозападных реформ, дворянская молодежь в значительной части была увлечена конституционными идеями. После войны французское влияние подчинило себе не только Александра. Декабрист М. А. Фонвизин вспоминал: «В походах на Германию и Францию наши молодые люди ознакомились с европейской цивилизацией, которая произвела на них тем сильнейшее впечатление, что они могли сравнивать все виденное с тем, что им на всяком шагу представлялось на родине».[801] «Дворяне, возвратившиеся из чужих краев с войском, привезли начала, противные собственным их пользам и спокойствию государства, – писал Н. М. Каразин. – Молодые люди первых фамилий восхищаются французской вольностью и не скрывают своего желания ввести ее в своем отечестве».[802] По свидетельству одного из декабристов, А. Розена, они хотели попросту «пересадить Францию в Россию». Особое значение имело то обстоятельство, что эти настроения поддерживались императором. Н. И. Греч писал: «Я был в то время отъявленным либералом. Да и кто из тогдашних молодых людей был на стороне реакции? Все тянули песню конституционную, в которой запевалой был сам Александр Павлович».[803] Ф. Ф. Вигель писал, что все, вслед за правительством, «из раболепства стали прикидываться свободомыслящими, завелся обычай в обществе хоть что-то сказать о конституциях».[804]
Таким образом, император сам был причастен к возникновению движения декабристов, которое было связано с распространением «официального либерализма». С. А. Экшут отмечает, что правительство и декабристы, таясь друг от друга, готовили проекты одних и тех же государственных преобразований.[805] Однако на развитии движения декабристов сказалось также и прямое влияние революционных европейских организаций, итальянских карбонариев и немецкого «Тугендбунда». «Главные черты законоположения Союза Благоденствия, – свидетельствует Н. И. Тургенев, – разделение, замечательнейшие мысли и самый слог ясно показывают, что он есть подражание и даже большей частью перевод с немецкого».[806] Существовали и прямые контакты с западными революционерами, правда, по-видимому, немногочисленные. Известно, в частности, что одним из видных членов «Союза Благоденствия» был итальянский карбонарий Мариано Джильи. После разгрома восстания декабристов Николай I говорил пьемонтскому послу, что «исповедуемые ими принципы те же, что и карбонариев».[807]
Как дореволюционная либеральная, так значительная часть современной западной историографии рассматривают декабристское движение исключительно как продукт западного влияния – в духе теории вестернизации.[808] Близкой точки зрения придерживаются и некоторые современные российские исследователи.[809] Ю. М. Лотман писал о перенимании декабристами западной идеологии: «Перед нами чрезвычайно интересный пример того, как одна идеологическая система, попадая в орбиту другой, „облучается, заражается“ по существу чуждыми ей идеями».[810] В. В. Леонтович доказывает, что корни либерализма в России в принципе отсутствовали, и что идеологи русского либерализма получали и перенимали западные идеи.[811] А. В. Предтеченский указывал на явное несоответствие «сознания передовой части дворянской общественности» «экономическому базису» – то есть на невозможность объяснить движение декабристов внутренними социально-экономическими процессами.[812]
В начале 1820 года вспыхнула революция в Испании, быстро распространившаяся на Италию; Южная Италия погрузилась в хаос междоусобной войны. Характерно, что наслышанные о либерализме русского царя итальянские республиканцы первое время надеялись на его поддержку.[813] Однако именно эти события привели к резкой перемене в политических взглядах Александра. Царь понял, что либеральные преобразования несут в себе угрозу политической стабильности не только Европы, но и России. В августе 1820 года Александр писал главе австрийского правительства Клеменсу Меттерниху: «…Я неправильно судил об обществе, сегодня я нахожу ложным то, что мне казалось истинным вчера. Я принес много зла, я постараюсь его исправить».[814] Меттерних был главным идеологом традиционалистской реакции против французского влияния. Во время конгресса в Троппау он в длительных беседах с императором приложил все усилия, чтобы убедить Александра в существовании общеевропейского революционного заговора (после конгресса Меттерних оформил свои взгляды в специальном «мемуаре»).[815] «Проникнувшись этой «высшей политической философией», Александр Iстал воспринимать все происходящее глазами австрийского канцлера, – отмечает Т. Н. Жуковская. – Беспорядки в семеновском полку им были восприняты, как происки партии „революционеров“ в самом сердце Империи».[816] «Признаюсь, – писал Александр о бунте семеновцев из Троппау, – я его приписываю тайным обществам, которые, по доказательствам, которые мы имеем, все в сообщениях между собой…».[817] В Петербурге командир гвардейского корпуса генерал И. В. Васильчиков, в отличие от царя располагавший реальной информацией о декабристах, и опасавшийся их выступления, поднял по тревоге весь гарнизон, но на этот раз все ограничилось стихийными солдатскими волнениями. Через полгода, когда царь вернулся в Россию, И. В. Васильчиков доложил Александру о существовании тайного общества. Александр I после долгого раздумья ответил: «Дорогой Васильчиков, вы знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения… Не мне подобает карать».[818]
В этих словах, несомненно, звучит сознание Александром своей ответственности за распространение в стране либеральных настроений. Царь не желал карать людей, которых он сам побудил к деятельности. Но тем не менее, подчиняясь влиянию Меттерниха и российских консерваторов, Александр I отложил в сторону проекты реформ.[819] С точки зрения диффузионистской теории, это означало переход с позиций вестернизации на позиции традиционализма. Это вызвало кризис в среде декабристов, часть либералов отошла от движения, но наиболее радикально настроенные элементы продолжали агитацию. Испанская революция убедила радикалов в возможности успеха военного переворота и в России – они приняли курс на «pronunciamiento». Некоторые агитационные произведения декабристов стали оформляться в стиле испанского катехизиса, а отдельные положения испанской конституции 1812 года вошли в проект конституции Н. М. Муравьева.[820]
В целом, однако, «либеральных иллюзий» продолжала придерживаться лишь малая часть дворянской молодежи. Ф. Ф. Вигель писал, что стоило правительству «объявить войну вольнодумству… либерализм исчез, как будто ушел под землю, все умолкло».[821]
Но французское влияние продолжало сказываться в других аспектах, и одним из них была вновь проявившаяся с екатерининских времен тенденция к распространению роскоши. Вернувшись победителями из Парижа, русские дворяне пожелали жить по-парижски.
«Когда после 1812 года среднее дворянство познакомилось с Западной Европой, – свидетельствует барон фон Гакстгаузен, – с ее роскошью и комфортом, оно не могло уже удовлетвориться своей домашней жизнью, оно начало презирать обычаи старины и стремиться перенести европейскую жизнь в свое отечество. Это стоило очень дорого, а так как дворянство издавна было склонно к роскоши, то вошло теперь в непомерные долги… Положение крепостных крестьян стало через это еще хуже, так как новые господа смотрели на них уже исключительно как на средство, как на машины для зарабатывания денег».[822]
«По сравнению с российскими сановниками… даже крупные прусские помещики выглядели, как жалкие скряги», – отмечает И. Ф. Гиндин.[823] «„Жизнь не по средствам“ вело множество помещиков, – указывает Н. И. Яковкина. – Столичное дворянство чуть ли не поголовно было в долгах. Причина этого крылась не столько в дороговизне предметов роскоши… сколько в господствовавшем еще с конца XVIII века убеждении в необходимости „широкого“ образа жизни. Представление о том, что истинно дворянское поведение заключается не только в тратах, но именно в тратах чрезмерных, не по средствам, прочно укоренилось в дворянской среде. Отсюда – необычайная роскошь дворцов, празднеств и даже обычного обихода столичной знати, безумные проигрыши в карты, различные фантастические затеи».[824] Популярные сборники по этикету того времени разъясняют выражение «прилично жить» как участие в изысканном обществе, постоянные увеселения, разнообразный досуг и т. д. Контент-анализ нескольких десятков мемуаров выявил, что для быта почти 80 % крупных помещиков характерны такие определения, как «показная роскошь», «буйная, безудержная роскошь», «нарочитое великолепие», «роскошество». Роскоши состоятельных дворян часто старались подражать менее обеспеченные помещики, что приводило к разорению их хозяйств.[825] «Ни в одной стране нет такой изнеженности и роскоши между образованными классами», – констатирует А. фон Гакстгаузен.[826]
Введенные Павлом запреты на импорт предметов роскоши были сняты, а низкие ставки тарифа 1819 года способствовали поступлению на русский рынок предназначенных для престижного потребления европейских товаров.[827] Новая волна потребительства предопределила новую волну повышения оброков, которая превзошла все, что было до тех пор. Другим отзвуком екатерининских времен было вновь начавшееся разложение в армии и на государственной службе. Характерная для времен Павла I прусская дисциплина была забыта. Николай I писал, что после войны «и без того уже расстроенный трехгодичным походом порядок совершенно разрушился; и в довершение всего дозволена была носка фраков. Было время (поверит ли кто сему), что офицеры приезжали на учения во фраках, накинув шинели и надев форменную шляпу. Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка…»[828] «Все без исключения обер-офицеры никуда не годны… – так оценивал александровскую армию прусский генерал Нацмер. – Никто не думает о высшем образовании среди офицеров и о целесообразных упражнениях войск».[829]
Порядок отсутствовал и в гражданской сфере. За время войны 1812–1814 годов было возбуждено более ста судебных дел о растратах, присвоении казенных денег, преступных махинациях с подрядчиками. Однако хищения подобного рода были столь распространенным явлением, что правительство решило большинство из этих дел замять.[830] «Отеческое сердце ваше, государь, содрогнется при раскрытии всех подробностей внутреннего состояния губерний, – писал генерал-губернатор А. Д. Балашов. – Недоимок миллионы. Полиция уничтожена… Дел в присутственных местах без счету, решают их по выбору и произволу…»[831] О произволе чиновников и огромных злоупотреблениях в провинциях докладывал Александру I и П. Д. Киселев, но император уклонялся от рассмотрения подобных вопросов.[832] «Управление… никогда не действовало так худо, как в это время, – писал В. О. Ключевский, – никогда общество не обнаруживало такого ужасного развития ябедничества, неправды, лихоимства и казнокрадства; сам император выразил удивление такой быстрой порчей новых учреждений».[833]
В итоге в конце царствования Александра мы видим те же явления, что и в конце царствования Екатерины II: отсутствие порядка в управлении и дисциплины в армии, роскошь помещиков и отягощение барщины. Все это было следствием слабости центральной власти, неспособной навести порядок и осуществить реформы, хотя все правление Александра прошло в попытках преобразований. «Вообще, если бы сторонний наблюдатель, – писал В. О. Ключевский, – который имел случай ознакомиться с русским государственным порядком и с русской общественной жизнью в конце царствования Екатерины, потом воротился бы в Россию в конце царствования Александра, он не заметил бы, что это была эпоха правительственных и социальных преобразований; он не заметил бы царствования Александра».[834]
4.3. Царствование Николая I: Традиции и немецкое влияние
Как отмечалось выше, после конгресса в Троппау Александр I в значительной мере подчинился моральному влиянию Меттерниха, и это обстоятельство не осталось незамеченным в петербургских салонах.[835] Николай Iтакже признавал высокий авторитет австрийского канцлера: «Берегите себя, – сказал он Меттерниху, – вы – наш краеугольный камень».[836]
Клеменс Меттерних был «краеугольным камнем» немецкого традиционализма, но вместе с тем одним из последних апостолов «регулярного полицейского государства», которое пытался построить Иосиф II. После реформ и пришедших им на смену контрреформ здание австрийского «регулярного государства» осталось недостроенным: в нем продолжали существовать сословные привилегии и дворяне время от времени собирались на провинциальные сеймы, которые, впрочем, почти ничего не решали. Меттерниховская Австрия была царством чиновников, которые по возможности честно вели вверенные им дела, но не обладали никакой инициативой. Поскольку сложное здание многонациональной монархии могло разрушиться при попытке его перестроить, то основным принципом Меттерниха было: Quieta non movere («Не трогать того, что находится в покое»).[837] Охранительные соображения определяли и внешнюю политику Меттерниха: необходимо было оберегать хрупкую монархию от приносимых из-за границы революционных смут. В целях поддержания европейской стабильности Меттерних с помощью Александра I создал «Священный союз» монархов, который вооруженной силой подавил европейские революции двадцатых годов. Однако не следует понимать «Священный союз» исключительно как дело монархов. «Не только у монархов, – пишет П. Берглар, – но и у очень многих людей, переживших и выстрадавших революцию и империю, действительно существовало стремление построить новую Европу на основах ее старых традиций (как их понимали) и создать духовно-художественно-религиозную „контримперию“ „идеям 1789 года“. Романтизм в различных видах и вариациях был общеевропейским феноменом, универсальным движением, охватывающим все области жизни не только в пространственном, но и в социальном отношении».[838]
«Именно немцы, первые жертвы вестернизации, указали (устами Гердера), на ту истину, что каждый народ обладает уникальным коллективным духом, – пишет А. И. Уткин. – Более того, каждый народ имеет право на эту уникальность, право отстаивать ее. Именно так думали все остальные – до и после немцев – жертвы вестернизации… Русские одними из первых учились этой германской идеологии национальной самозащиты».[839]
Романтизм был идеализацией прошлого с его духовностью и верой в Бога. В XVIII веке теоретики и практики «регулярного государства» были приверженцами «культа Разума» и часто не ладили с церковью. Теперь, когда идеи рационализма и безверия привели к революции, монархи обратились за помощью к Богу. Вера выступает как опора самодержавия в «Записке о древней и новой России». Обращение за помощью к Богу буквально запечатлелось в первых строках «Акта Священного союза», в которых три монарха, «объявляют торжественно, что предмет настоящего акта есть открыть перед лицом вселенной их непоколебимую решимость, как в управлении вверенными им государствами, так и в политических отношениях ко всем другим правительствам,
Двадцатые и тридцатые годы были временем господства романтического традиционализма во всех германских государствах. Пруссия, позаимствовав некоторые французские инновации (о которых упоминалось выше), в целом сохранила систему Фридриха II, в основе которой лежало все тоже «регулярное государство», «действующее, как часовой механизм». Современники действительно признавали традиционно высокие качества прусских чиновников, их честность, исполнительность, усердие и стремление к порядку.[841] При всем том в Пруссии продолжали существовать некоторые сословные привилегии и провинциальные ландтаги, как и австрийские сеймы, носили дворянский характер.
В контексте социального развития Европы прусско-австрийская модель представляла собой альтернативу французскому влиянию. Эта модель была хорошо знакома русскому обществу по реформам Петра III и Павла I, и отчасти уже вошла в российскую социальную традицию – поэтому смена французского влияния немецким могла рассматриваться также как возврат к прошлому.
Возвращению к ориентации России на немецкий культурный круг отчасти способствовало и воспитание императора Николая Павловича. Учителем третьего сына Павла I был не француз Лагарп, а немец, начальник кадетского корпуса генерал М. И. Ламздорф. Воспитание великого князя в духе немецкой дисциплины и порядка нередко подкреплялось розгами, но в конечном счете из Николая получился отличный кадет, который вел спартанский образ жизни, пил только воду, спал на соломе и великолепно выполнял ружейные приемы.[842] «Одни военные науки занимали меня страстно, – писал позднее Николай I, – в них одних я находил утешение…»[843] «Фрунтовая наука» постепенно переросла в глубокое увлечение военно-инженерным делом; великий князь слушал лекции в Главном инженерном училище и сразу же использовал свои знания на практике: в 23 года он был назначен генерал-инспектором по инженерной части. Впоследствии, в 1830 – 40-е годы, Николай Павлович с гордостью называл себя «инженером» и тщательно изучал чертежи проектируемых сооружений, при случае поправляя архитекторов и строителей.[844]
Естественно, воспитанный в немецкой дисциплине наследник, обнаружив отсутствие дисциплины и обучения во вверенных ему частях, сразу же попытался навести порядок – но не встретил поддержки у военного начальства.[845] Более того, гвардейские офицеры невзлюбили Николая Павловича за его требовательность, и, по некоторым сведениям, после смерти Александра I М. А. Милорадович «предупредил великого князя, что не отвечает за спокойствие столицы, по той ненависти, какую питает к нему гвардия».[846] По-видимому, в восстании декабристов (помимо его общеизвестных причин) присутствовали те же мотивы, что и в убийстве Павла I: ненависть гвардейцев к жесткой военной дисциплине.
Что же касается гуманитарных наук, то великий князь не проявлял к ним особого интереса, и образовавшийся пробел был восполнен лекциями Н. М. Карамзина уже после вступления Николая на престол. Начиная с первых дней после смерти Александра I апостол русского традиционализма по собственной инициативе каждый день приходил в Зимний дворец, чтобы помочь молодому властителю России освоить политическую науку. В этом свете представляется естественным вывод А. А. Корнилова о том, что царствование Николая I было последовательным осуществлением традиционалистской доктрины Н. М. Карамзина.[847] Главный лозунг николаевского времени – «самодержавие, православие, народность» – был лишь суммарной формулировкой идей «Записки о древней и новой России».[848]
Однако традиционализм Николая I имел и другие, более очевидные источники – это была реакция на восстание декабристов. Декабристский мятеж был воспринят Николаем I как результат западного влияния, более того – как веяние надвигавшейся с Запада революции.[849] «Революция на пороге России, – говорил Николай I, – но клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохранится дыхание жизни».[850] После восстания декабристов традиционалистская реакция отмечалась не только в правительстве, но и в дворянских кругах. В провинции и в Москве почти единодушно осуждали планы и методы заговорщиков. Декабристов называли «обезьянами Запада».[851] Отец известного славянофила А. С. Хомякова писал сыну о выступлении декабристов: «Их преступление есть оскорбление нации».[852] Что касается реакции простого народа, то по донесениям тайной полиции, среди крестьян ходили суждения наподобие: «Начали бар вешать и ссылать на каторгу, жаль, что не всех перевесили…».[853]
Еще одним толчком, вызвавшим традиционалистскую реакцию, стало польское восстание 1830 года. Восстание в Польше произошло непосредственно под впечатлением революции во Франции; когда стало известно, что польская армия станет авангардом русской армии в намечавшемся походе во Францию, польские дивизии подняли мятеж. Восстание инициировали польские карбонарии, прямо связанные с руководящим центром в Париже; вместо похода на запад русской армии пришлось около года воевать в Польше. Эти события стали для Николая I очевидным доказательством существования общеевропейского революционного заговора. Царь распорядился лишить Польшу конституции, которую дал ей Александр I; польские области были разделены на пять губерний.[854]
Извне традиционалистская политика подпитывалась влиянием «Священного союза» – это была политика «романтического консерватизма», общая для трех союзных держав. В прусской и австрийской регулярных монархиях самодержавные государи точно также, опираясь на поддержку церкви и бюрократии, боролись с западными влияниями. И монархи поддерживали друг друга в этой борьбе. Престарелый австрийский император Франц I поручил своего больного сына (будущего императора Фердинанда I) попечению Николая I, и эта просьба стала впоследствии одной из причин венгерского похода русской армии. Отношения с Пруссией были еще более близкими: Николай был женат на дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III, он поддерживал дружеские отношения с тестем и с кузеном (будущим Фридрихом Вильгельмом IV) и вместе с ними проводил военные маневры, на которых русские и прусские воины соревновались в искусстве выполнения маршей и перестроений.[855]
Как отмечалось выше, традиционалистская реакция нашла свое выражение в формуле «православие, самодержавие, народность». В соответствии с этой формулой государство опиралось на православную религию, которой был придан статус государственной. Преступления против веры, переход в другие исповедания, пропаганда в их пользу теперь карались по закону. Улучшилось материальное обеспечение духовенства, возросло число монастырей и храмов. Символом новой религиозной политики стал грандиозный Храм Христа Спасителя в Москве, построенный в традиционном русском стиле.[856] Это возрождение традиций было сразу же отмечено иностранцами: «Ныне император Николай наконец постиг, что России пришло время отказаться от заимствования чужеземных образцов ради господства над миром и его завоевания, – писал маркиз де Кюстин. – Он первый истинно русский государь, правящий Россией, начиная с Ивана IV».[857]
Традиционализм Николая I сказался на его отношении к «офранцуженной» русской аристократии. «Уже многие из первых сподвижников Александра I говорили с большим трудом по-русски и с совершенной легкостью на иностранных языках, – писал А. И. Васильчиков, – дамы высшего общества вовсе отвыкли от русского наречия… Молодые люди или воспитывались в чужих краях, или отдавались в Петербурге в школы иезуитов (l’abbé Nicole и др.); целые семейства (Ростопчины, Голицыны, Бутурлины, Шуваловы) переходили с матерями в католическую веру… Император Николай Iстал преследовать эти иноземные тенденции дисциплинарным порядком, запрещением выезда за границу, воспитания в чужих краях, цензурой и полицией. Вместе с тем, подражая Петру Великому… он привлекал почти насильственно все знатные роды к службе преимущественно фрунтовой, к пребыванию в Петербурге при дворе, в армии и в гвардии и негодовал почти одинаково на туристов, посещавших Париж, и на офицеров и генералов, выходивших в отставку для заведывания своими хозяйственными делами».[858]
Николай I сделал все возможное, чтобы ограничить контакты с «растленным» Западом. Была введена высокая плата за паспорта, срок пребывания за границей был ограничен тремя годами для простолюдинов и пятью годами для дворян; было сокращено число обучающихся за границей студентов.[859] Николай Iбыл убежденным противником западного гуманитарного образования и с особой неприязнью относился к философии, которую он называл «нечестивой, безбожной, мятежной наукой». Но император отделял западную философию от западных технических наук, к которым он относился с большим уважением, и всячески содействовал их распространению в России.[860]
Среди мер Николая I обращает на себя внимание насильственное привлечение дворян к службе – это один из характерных элементов этатистской политики не только Петра I, но и Павла I, а также и прусских королей. О других планах императора красноречиво говорит его записка А. Д. Боровкову, написанная вскоре после вступления на престол. «Надобно, – писал Николай Павлович, – даровать ясные, положительные законы, водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства, возвысить нравственное образование духовенства, подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях, воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами, направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию; улучшить положение земледельцев, уничтожить унизительную продажу людей… словом, исправить немыслимые беспорядки и злоупотребления».[861]
Нетрудно видеть, что все это – повторение программы Фридриха Великого, программы построения «регулярного государства», главным пунктом которой является «наведение порядка». Так же, как правление Петра III и Павла I, правление Николая Павловича началось с наведения порядка в государственных учреждениях и в армии. «Он сам лично ревизовал ближайшие столичные учреждения… – писал В. О. Ключевский. – В губернии он разослал доверенных сановников для производства строгой ревизии. Вскрылись ужасающие подробности; обнаружилось, например, что в Петербурге, в центре, ни одна касса никогда не проверялась; все денежные отчеты составлялись заведомо фальшиво, несколько чиновников с сотнями тысяч пропали без вести. В судебных местах император нашел два миллиона дел, по которым в тюрьмах сидело 127 тысяч человек. Сенатские указы оставлялись без последствий подчиненными учреждениями. Губернаторам назначен был годовой срок для очистки неисполненных дел; император сократил этот срок до трех месяцев, дав неисправным губернаторам положительное и прямое обещание отдать их под суд».[862]
В 1826 году Николай I предпринял коренную реорганизацию Собственной его величества Канцелярии. Перед Первым отделением этой Канцелярии была поставлена задача наведения порядка в государственных учреждениях. Николай I был уверен, что в России был избыток чиновников, и из них «весьма многие остаются праздными, считаясь для одной формы на службе, шатаясь по гуляньям и в публичных местах от праздности…»[863] Задачей Второго отделения была кодификация законодательных актов. Третье отделение стало органом административного надзора и политического сыска, на него была также возложена задача доносить императору о слухах и толках на местах – в современной терминологии, задача изучения общественного мнения.[864] Третье отделение было непосредственным воплощением идеи о «регулярном полицейском государстве», в соответствии с которой полиция должна быть не сколько карательным органом, столько инструментом опеки над подданными. «Государь избрал меня для образования высшей полиции, – писал начальник отделения генерал А. Х. Бенкендорф, – которая бы покровительствовала утесненным и наблюдала за злоумышлениями и людьми, к ним склонными».[865] Когда А. Х. Бенкендорф попросил у императора инструкции, Николай I подал ему свой носовой платок: «Вот тебе все инструкции. Чем больше отрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!»[866]
За этим красивым жестом стояло определенное содержание. 19 июня 1826 года Министерство внутренних дел направило в провинции инструкцию, которая предписывала помещикам «обращаться с крестьянами по-христиански и согласно законам». Предводителям дворянства вменялось в обязанность следить за действиями помещиков и информировать власти о нарушении предписаний; при несоблюдении этой обязанности им грозили строгие дисциплинарные наказания.[867]
Возрождение «регулярного государства» проявилось, прежде всего, в создании всеобъемлющего «Свода законов Российской империи». Однако это был лишь «генеральный регламент» в бесчисленном море регламентов и установлений. В соответствии с теорией «регулярного государства» правительство выпускало тысячи предписаний, регламентируя всю жизнь общества. «Всеобщее представление было таково, что все должно быть приказано и предопределено свыше, – писал В. В. Леонтович. – Всякая инициатива, исходящая от самого населения, отклонялась как нечто недопустимое, как выражение недоверия к правительству… Действительно, правительство при Николае не сомневалось в том, что оно одно призвано решать все государственные проблемы, все приводить в порядок и все проверять, и что оно все это может».[868] Однако для того чтобы оперативно «решать все проблемы», императору приходилось работать по восемнадцать часов в день и без конца колесить по стране, проводя инспекции воинских частей, государственных учреждений, фабрик, строительных объектов, больниц, тюрем и т. д. «Мы все на службе не для того, чтобы гулять, а для того, чтобы дело делать», – говорил Николай I.[869]
Примером всеобщей регламентации в духе «регулярного государства» стала реформа государственных крестьян, проведенная ближайшим помощником императора, графом П. Д. Киселевым. В государственной деревне был наведен порядок – в том числе в отношении сбора налогов (где прежде имелись многочисленные хищения).[870]
Политика монархии в отношении крепостничества в значительной мере определялась влиянием диффузионного фактора. Россия оставалась единственной крепостнической (или, как считали многие – рабовладельческой) страной в Европе, и это обстоятельство подрывало престиж империи. Разговаривая с П. Д. Киселевым, Николай Iназывал вещи своими именами: он говорил, что готовится вести «процесс… против
Однако Николай I был вынужден отступить перед сплоченным сопротивлением высшей знати и согласился на исключительно добровольное введение инвентарей – естественно, что помещиков, добровольно желающих ограничить свои права, нашлось немного.[875] В 1848 году, воспользовавшись крестьянским восстанием в австрийской Галиции, министр внутренних дел Л. А. Перовский предложил новый проект введения инвентарей, и хотя он не был принят, правительство силой провело инвентаризацию в западных губерниях. После этого знать называла советников императора не иначе как «коммюнистами»; в 1848 году по Москве ходила карикатура с подписью: «Идет тень Пугачева, опираясь одной рукой на плечо Перовского, а другой – на плечо Киселева».[876]
Последним в ряду николаевских указов об ограничении крепостного права был секретный указ 1853 года о неукоснительном исполнении забытого павловского закона о трехдневной барщине. Этот указ был издан после подавления крестьянского восстания в Ставропольском крае и в преддверии Крымской войны, которая – уже после смерти царя – поставила вопрос об окончательной отмене крепостничества.[877]
Для всеобщей регламентации требовалось решительное расширение бюрократического аппарата. За полвека (1796–1847) количество ранговых чиновников возросло с 15 до 62 тыс. – государственный аппарат рос в 3 раза быстрее, чем численность населения.[878] С целью обучения нового поколения чиновников была создана сеть гимназий немецкого образца, и поскольку дворян не прельщали гражданские «штудии», учениками гимназий были по большей части дети священников. После окончания Училища правоведения или Московского университета наиболее способных молодых чиновников отправляли для дальнейшей подготовки в Берлинский университет. В результате такого обучения, пишет М. Раев, чиновники «приобретали высокое чувство профессиональной ответственности», их идеалом было «служить не только государю и государству, но и народу».[879]
Какая-то часть русских чиновников позаимствовала у немцев дисциплину и исполнительность, но далеко не все – поэтому Николай Iпредпочитал иметь на высших должностях настоящих немцев. В те времена формулярные списки чиновников не содержали сведений о национальности, но характерно, что среди членов Государственного Совета в 1853 году было 17 % лютеран (и кроме того, было много лиц с немецкими фамилиями, исповедовавших православие).[880] М. А. Корф писал в 1842 году: «Из 40 человек (членов Госсовета) едва ли найдется пять или шесть, и то из самых младших, которые в состоянии написать по-русски что-нибудь серьезное».[881] Подсчитано, что из 2867 государственных служащих, состоявших в период империи в высших чинах, 1079 человек (38 %) было иностранного, преимущественно немецкого происхождения.[882] «В немецких офицерах и чиновниках русское правительство находит именно то, что ему надобно, – писал А. И. Герцен, – точность и бесстрастие машины, молчаливость глухонемых, стоицизм послушания при любых обстоятельствах, усидчивость в работе, не знающая усталости. Добавьте к этому известную честность (очень редкую среди русских) и как раз столько образованности, сколько требует их должность… добавьте к этому полнейшее равнодушие к участи тех, которыми они управляют, глубочайшее презрение к народу… и всем станет понятно, почему народ ненавидит немцев, и почему правительство их так любит».[883]
Огорченный современник заметил: «Немцы завоевали Россию в то самое время, когда должен был завершиться процесс их собственного завоевания русскими. Случилось то же, что произошло в Китае с монголами, в Италии с варварами, в Греции с римлянами».[884] «Немецкий романтизм и немецкая механическая дисциплина были противопоставлены раскрепощенной энергии британцев и галлов», – добавляет А. И. Уткин.[885]
В этом третьем или четвертом по счету «немецком нашествии» на Россию явственно проявлялось то обстоятельство, что период правления Николая Iбыл не просто периодом традиционалистской реакции: да, это был период отторжения французского влияния, но возврат осуществлялся не к старинным русским традициям, а к предыдущей, павловской эпохе немецкого влияния – и к современной Николаю консервативной немецкой традиции.
Культурная вестернизация встречала естественное сопротивление народных масс. Поскольку официальная церковь была подчинена «немцам», то русская национальная реакция находила свое выражение в старообрядчестве. Во времена Петра I старообрядцы протестовали против правления «антихриста» массовыми самосожжениями. Затем раскольники замкнулись в рамках скрытной, но могущественной секты, стремящейся изолировать своих членов от «нечистого» внешнего мира. Староверы сохранили в неприкосновенности русскую культуру XVII века – стиль и технику иконописания, убранство церквей, традиционные народные мелодии, обряды, язык и народную поэзию.[886] Правительственные чиновники не раз отмечали массовый характер и сплоченность раскольнических сект. Например, в 1830-х годах ревизор сообщал из Пскова, что здесь имеется 7 тыс. «беспоповцев», это люди исключительно трудолюбивые, непьющие; они всемерно поддерживают вдруг друга, исправно платят подати, но притом ненавидят официальные власти.[887]
Националистическая реакция русского образованного общества проявилась в быстро развивавшемся движении славянофилов. Наиболее яркими представителями этого течения были А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин, И. Д. Беляев, братья Константин и Иван Аксаковы. Славянофилы призывали вернуться к патриархальным порядкам Московской Руси, к Земским Соборам, патриаршеству, крестьянской свободе. К. А. Аксаков демонстративно облачился в истинно русский кафтан и отпустил окладистую бороду, но полиция немедленно предписала ему прекратить эту демонстрацию. Суть конфликта заключалась, разумеется, не в бороде. Славянофилы хорошо видели «немецкую» сущность николаевского режима, и Ю. Ф. Самарин осмелился откровенно описать засилье немцев в своих «Письмах об Остзейском крае». Ему пришлось некоторое время провести в тюрьме. «…Ты пустил в народ опасную идею, – объяснил Николай I Ю. Ф. Самарину, – толкуя, что русские цари со времен Петра Великого действовали только по внушению и под влиянием немцев. Если эта мысль пройдет в народ, она произведет ужасные бедствия».[888]
Немецкое влияние особенно явственно проявлялось в жизни армии. После короткого периода французских заимствований в армию вернулась прусская муштра: прусский строевой шаг, палочная дисциплина, «экзерциции» на плацу и ружейные «темпы». Происхождение этой «фрунтовой науки» не вызывало сомнений. «Это экзерцицмейстерство мы переняли у Фридриха II, – писал генерал И. Ф. Паскевич, – который от отца наследовал эту выучку. Хотели видеть в том секрет его побед, не понимая его гения, принимая наружное за существенное».[889] «Этот порядок получил, к сожалению, полную силу со времен вступления на престол императора Николая, – свидетельствует герой 1812 года Д. В. Давыдов. – И подлинно, относительно равнения шеренг и выделывания темпов наша армия бесспорно превосходит все прочие».[890] Император сам – как Павел Iи Фридрих Великий – командовал вахтпарадами и проводил строевые смотры. Офицеры уже не могли манкировать своими обязанностями, войска постоянно маршировали по плацу, дисциплина и порядок намного улучшились; армия была хорошо снабжена довольствием и обмундированием.[891] На калишских маневрах 1835 года прусскому королю были представлены войска одного из резервных корпусов русской армии, и король был изумлен точностью, с которой эта далеко не элитная часть выполняла все перестроения.[892] В 1852 году после очередной инспекции войск в Красносельском лагере Николай I «к истинному своему удовольствию нашел, что строевые образования сих войск доведены до высокой степени совершенства. Доказательством того служат необыкновенный порядок, спокойствие и вместе с тем быстрота и самая подробная отчетливость, с какими исполняются все движения и перестроения».[893] Качество огневой подготовки пехоты царя не интересовало, что отчасти объяснялось установкой на атаку в колоннах и малой эффективностью огня гладкоствольных ружей по сравнению с огнем артиллерии. Однако через три года царю пришлось убедиться в фатальном просчете, который был связан с недооценкой перемен, произошедших с появлением скорострельных нарезных ружей, штуцеров.
В 1850 году Россия была самым могущественным государством Европы: она имела армию в 1117 тыс. человек, что составляло 1,95 % населения (против 0,83 % при Екатерине II).[894] «Все без исключения источники, – пишет И. В. Бестужев, – свидетельствуют о том, что в способности русской армии разгромить любую другую армию (или армии) мало кто сомневался перед Крымской войной, не только в России, но и, скажем, в Австрии или Пруссии… Убеждение в том, что 200-тысячная (как это имело место в 1830 и 1849 гг.) или даже вся 700-тысячная полевая армия России с бездушной исполнительностью автомата способна раздавить все попытки сопротивления воле российского императора вне и внутри страны совершенно парализовало многих передовых русских деятелей того времени. Даже революционно настроенные круги, не говоря уже о либеральной оппозиции, нередко приходили в отчаяние от сознания „непобедимости“ самодержавия».[895]
Таким образом, никто не ожидал столь внезапного краха николаевского «регулярного государства». Глубинные процессы, обусловившие его крушение, протекали незаметно для современников – и, во всяком случае, не связывались ими с неотвратимостью перемен.
4.4. Борьба за ресурсы
Попытки проведения реформ и сопротивление дворянства отражают динамику отношений государства и элиты. Другим аспектом этих отношений, рассматриваемым в рамках демографически-структурной теории, была борьба за ресурсы. Согласно теории, в период Сжатия государство испытывает финансовые трудности, но не может значительно увеличить налоги из-за сопротивления элиты и народа. В отношении налогов политика Александра I была столь же робкой, как политика Екатерины II. Хотя в 1805 году начались войны с Наполеоном, царь не решался увеличивать налоги; как и при Екатерине, военные расходы финансировались путем печатания ассигнаций. Объем находившихся в обращении ассигнаций, составлявший в 1801 году 221 млн. руб., к 1809 году увеличился до 532 млн. руб. Естественно, это привело к бурной инфляции, и курс ассигнационного рубля упал в 1,7 раза: с 72 до 43 копеек серебром. Цена на хлеб в ассигнациях увеличилась примерно в том же соотношении, следовательно (учитывая, что доходная часть бюджета возросла незначительно), казна потеряла свыше трети своих доходов.[896] Государственный секретарь М. М. Сперанский утверждал, что существующие налоги с «умножением ассигнаций» и «повышением цен» упали с 1800 года в ущерб казне «более, нежели вдвое».[897]
В 1809 году все доходы государственного бюджета составляли 136 млн. руб., а эмиссия ассигнаций – 127 млн., то есть расходы наполовину финансировались за счет эмиссии. Положение стало нетерпимым, и Александр I поручил М. М. Сперанскому провести финансовую реформу. М. М. Сперанский увеличил денежные ставки подушной подати для крестьян на 30 %, а размеры оброчной подати (для государственных крестьян) – на 60 %. Кроме того, был увеличен питейный сбор (что задело интересы помещиков), а также впервые был введен чрезвычайный налог на поместья – по 50 копеек с ревизской души. Благодаря этим нововведениям М. М. Сперанскому удалось увеличить государственные доходы почти вдвое и восстановить тот уровень налогов на душу населения, который существовал в 1803 году (см. рисунок 42). В начале 1812 года государственный секретарь попытался временно ввести подоходный налог с недвижимого имущества, в том числе с помещичьих имений. Этот налог (так же, как чрезвычайный налог 1810 года) вызвал бурное негодование помещиков и стал одной из причин падения М. М. Сперанского.[898]
Таким образом, дворянство, с одной стороны, подталкивало правительство к войне с Наполеоном, а с другой стороны, отказывалось оплачивать военные приготовления. Лишь непосредственно в преддверии войны правительство смогло увеличить подушную подать на 50 %; оброчная подать государственных крестьян возросла на 25 %. Этих сумм было недостаточно для финансирования военных расходов, и правительство вновь обратилось к печатанию ассигнаций. За время войны 1812–1814 годов дефицит бюджета составил 360 млн. рублей; он был более чем наполовину покрыт эмиссией бумажных денег, в результате чего курс рубля упал до 20 копеек серебром, и правительство было близко к банкротству – положение спасли лишь победа и то обстоятельство, что война оказалась непродолжительной.[899]
Необходимо отметить, что гиперинфляция была достаточно характерным следствием войны: в условиях Сжатия государство опасается повышать налоги с населения, и единственным способом финансирования войны становится эмиссия бумажных денег, которая вызывает резкий рост цен и расстройство рынка. Другими опасными для государства следствиями Сжатия в условиях войны является ненадежность мобилизуемых в армию крестьян-ополченцев и опасность восстания крестьян в тылу. Восстание Пензенского ополчения в декабре 1812 года было чрезвычайно опасным симптомом; имели место также многочисленные волнения и восстания крестьян в прифронтовых районах.[900]
После окончания войны 1812 года правительство столкнулось с волнениями ополченцев, которые не желали снова возвращаться в крепостное состояние. Большую часть демобилизованных ополченцев пришлось вернуть в армию, что вместе с необходимостью поддерживать престиж России в новой геополитической ситуации привело к резкому росту вооруженных сил. Власти пытались решить проблему содержания армии путем перевода отдельных частей в «военных поселенцев»; кроме того, планировалось получить недостающие средства за счет отмены откупов и введения казенной питейной монополии. В соответствии с новыми порядками все вино, выкуренное на частных предприятиях, должно было поставляться в казенные магазины. Как отмечалось выше, владельцами этих предприятий были исключительно дворяне, причем винокурением занималась и высшая знать. Вскоре начались повсеместные нарушения монополии и подпольная торговля – в итоге монополия была отменена и неудача этой реформы еще раз продемонстрировала слабость центральной власти.[901]
Таким образом, в области распределения ресурсов так же, как и в политической сфере, соотношение сил государства и элиты практически не изменилось: элита сохранила свое преобладающее положение.
Конкуренция за ресурсы и влияние между государством и элитой продолжалась и в правление Николая I. Николай I проводил политику укрепления государства; он пытался восстановить четко функционирующий централизованный бюрократический аппарат и считал своей опорой дисциплинированное чиновничество. В рамках демографически-структурной теории чиновничество (несмотря на то, что некоторое чиновники принадлежат также и к элите) считается частью государства и его естественной опорой. В этой связи приобретает большое значение социальное различие между дворянами и чиновниками, ставшее в первой половине XIX века более рельефным. Дворянство, элита российского общества, стало резко отличать себя от чиновничества. «В понятиях того времени гражданская служба вообще не пользовалась особенным сочувствием, – говорится в издании, посвященном 100-летию государственной канцелярии. – Клички „приказный“, „чернильная душа“, „крапивное семя“… наглядно свидетельствовали о пренебрежительном отношении к людям, которым, однако, вверялись важные государственные дела. Для дворян вступление в ряды чиновников считалось даже неуместным, и взгляд этот поддерживался иногда указаниями высших правительственных лиц».[902]
С одной стороны, потомственные дворяне часто презирали чиновников, но с другой стороны, от присутствия дворян в среде чиновников зависела степень контроля элиты над государством. По некоторым оценкам, в середине XIX века потомственное дворянство составляло примерно шестую часть чиновников XIV–VIII классов и пятую часть чиновников VIII–V классов.[903] Однако потомственные дворяне не обязательно были поместными дворянами, среди них было много беспоместных, обедневших помещиков или детей чиновников, выслуживших дворянство, но никогда не владевших поместьями. В 1858 году среди высших чиновников I–IV классов (которые все были потомственными дворянами), землевладельцев было 54 %, а владельцев родовых поместий, то есть настоящих помещиков – 34 %. В среде высшей бюрократии ситуация была иной; в 1853 году практически все члены Государственного Совета были землевладельцами, а 69 % из них – крупными латифундистами, владельцами более чем 1 тыс. душ или 5 тыс. десятин каждый.[904] Эта ситуация отражала преобладающее положение элиты по отношению к государству: через своих представителей, занимающих высшие государственные посты, элита контролировала принятие наиболее важных правительственных решений. Преобладание латифундистов определяло позицию Совета, в частности, по вопросу об отмене крепостного права. «… Есть при том и такие предметы или вопросы, по которым… Совет вдруг становится чрезвычайно упорным, – писал член Госсовета М. А. Корф, – и ничего не слушая, не склоняясь ни к каким рассуждениям, как упрямый осел, только лягается… Таковы особенно все дела о крепостном состоянии…»[905]
Со времен Петра I чиновник, занявший первую «классную» должность (XIV ранга) становился личным дворянином, а должности, начиная с VIII класса, давали потомственное дворянство – таким образом, высшее чиновничество вливалось в ряды дворянства. В николаевское время социальное различие между дворянством и чиновничеством стало более резким, и дворянство постаралось ограничить приток в свои ряды выходцев из «неблагородных». С 1845 года чиновники получали личное дворянство, лишь начиная с ix класса, чиновники более низких рангов считались «почетными гражданами». Потомственное дворянство теперь давалось лишь чиновникам V класса, а с 1858 года – IV класса, что соответствовало высокой должности действительного статского советника. Чиновники-дворяне четырех высших классов в 1858 году составляли лишь
Вследствие резкого сокращения социальной мобильности стала складываться каста потомственных чиновников – детей личных дворян, которые шли по стопам своих отцов. В середине XIX века численность потомственных чиновников достигала 40 % от общего числа чиновников VIII–V классов.[907] Не имея возможности влиться в среду потомственных дворян, чиновники без сочувствия относились к привилегиям дворянства и связывали свои надежды с упрочением самодержавия. Таким образом, в социальном отношении новое этатистское чиновничество противостояло старой аристократии.
Небогатые служаки с раздражением взирали на дворцы «плантаторов» и, естественно, выступали против ущемляющих их интересы привилегий знати. Многие из них считали своим долгом служить народу и негативно относились к крепостному праву. М. Раев характеризует отношения между бюрократией и дворянством как «подспудный и жестокий конфликт».[910]
Поделиться книгой: