Помоги проекту - поделись книгой:
Если в первой четверти XVIII века из 40 частных мануфактур только две принадлежали дворянам, то в 1773 году из 328 мануфактур дворяне имели 66, которые производили до трети всех товаров; в 1813–1814 годах из 1018 предприятий 520 принадлежали дворянам.[630] В значительной части это были мелкие вотчинные предприятия, однако имелись и крупные крепостные мануфактуры, в частности, в производстве сукна. Армия требовала большое количество сукна для мундиров, и производство сукна было одной из основных отраслей военно-промышленного комплекса, созданного Петром I. Это производство имело гарантированный сбыт и давало гарантированные прибыли, поэтому дворянство стремилось закрепить за собой эту отрасль предпринимательства – и в конце концов получило привилегии на поставку сукна для армии. В 1804 году существовало 155 дворянских суконных мануфактур, и 90 % работников на этих мануфактурах были крепостными.[631] Помещики, писал Н. И. Тургенев, помещали сотни крепостных, преимущественно молодых девушек и мальчиков, в жалкие лачуги и силой заставляли работать. «Я помню, с каким ужасом говорили крестьяне об этих учреждениях: они говорили: „в этой деревне есть фабрика“ так, как если бы говорилось „там есть чума“».[632]
Создатели крепостных латифундий не знали меры в эксплуатации крестьян. Помещичьи инструкции полагали естественной работу крестьян по воскресеньям и праздникам, хотя прежде это считалось преступлением. Установленные инструкциями нормы барщины часто оказывались непосильными, у крестьян не оставалось времени для обработки своих полей. «Крестьянство едва успевало исправлять как собственные свои, так и те работы, которые на них возлагаемы были от помещиков, – писал А. Т. Болотов, – и им едва удавалось снабжать себя нужным пропитанием».[633] В 1775 году в шереметевской вотчине начался голод. «За неимением хлеба, а особливо в нынешний год по худому урожаю, – писали крестьяне Шереметеву, – большая половина крестьян кормится пополам с мякиною, а прочие, не имея у себя ничего, скитаются со всеми семьями по миру…».[634] Шереметев был вынужден уменьшить барскую запашку до 0,8 десятины на душу. «Помилуйте, государь, мы уже из сил выбились, – жаловались крестьяне Полянского. – Воля твоя, хотя наши головы руби… хотя и не хочитца, да плакамши пойдем на чужую сторону».[635] Характерной иллюстрацией происходивших процессов может служить положение в пензенском имении А. Б. Куракина (с. Архангельское). В 1768 году оброк в имении был увеличен с 2 до 3 руб. с души мужского пола; это повышение было усугублено падением цен на хлеб, в результате, если в 1767 году с крестьян требовали оброк, эквивалентный 5 пудам хлеба с души, то в 1771–1772 годах, чтобы заплатить оброк, нужно было продать 12 пудов.[636] Крепостные Куракина, несмотря на массовые порки, четыре года отказывались платить повышенный оброк; в конце концов они присоединились к повстанцам Пугачева и разгромили усадьбу помещика. Когда пришли каратели и восстание было подавлено, в Архангельском был установлен вотчинный полицейский режим: все крестьяне были разделены на группы в 25–30 человек во главе с десятским. Десятский получил право наказывать своих крестьян за посещение чужого «десятка», нерадивость, непосещение церкви и т. д.; было запрещено уходить из вотчины даже на несколько часов. Только так удалось заставить крестьян платить оброк, который к 1782–1784 году достиг в пересчете на хлеб 15 пудов с души.[637]
В контексте демографически-структурной теории резкое перераспределение ресурсов в пользу элиты означало значительное сужение экологической ниши народа – несмотря на то, что земли на Черноземье было достаточно. Сужение экологической ниши привело к падению потребления и в теории могло привести к голоду и кризису наподобие тех кризисов, которые раньше происходили вследствие перераспределения ресурсов от народа к государству.
Суть трансформации структуры 1760-х годов заключалась не только в «освобождении» дворян и перераспределении доходов – ее обратной стороной было отягощение крепостного состояния крестьян. По словам И. Д. Беляева, манифест 1762 года «окончательно порешил судьбу крестьян и обратил их в полную исключительную собственность помещиков».[639] В. О. Ключевский также говорит о том, что крестьяне стали «частной собственностью помещика», а помещики превратились в «рабовладельцев».[640] Обессилевшая монархия уже не могла регулировать отношения между сословиями и защищать крестьян от притязаний помещиков. В 1765 году Екатерина II предоставила помещикам право без суда и следствия отправлять своих крестьян на каторгу, то есть применять наказание, которое давалось только за самые тяжкие уголовные и государственные преступления. В 1767 году крестьянам было запрещено жаловаться на помещиков, и попытки обращения за справедливостью стали квалифицироваться как преступления.
Иногда утверждается, что крестьяне и раньше не имели права жаловаться на помещиков, что этот запрет был введен еще Уложением 1649 года[641] Однако это не так Уложение (II, 13) запрещает принимать «изветы» т е доносы крестьян на владельцев, исключая случаи государственных преступлений Но «челобитная», т е жалоба не была «изветом», и до Екатерины II такие челобитные принимались, хотя часто не имели хода в низших инстанциях Со времен Петра указы запрещали подачу жалоб государю в обход инстанций Указ 19 января 1765 года назначал уголовные наказания за подачу прошений на Высочайшее имя
Помещики прямо называли своих крестьян рабами – и сама Екатерина называла их рабами в Наказе Уложенной комиссии.[643] Когда известный поэт А. П. Сумароков стал возражать, утверждая, что «между крепостным и невольником есть разность: один привязан к земле, а другой – к помещику», Екатерина воскликнула: «Как это сказать можно, отверзните очи!»[644] Однако желание «прилично выглядеть» перед Европой побудило императрицу в 1786 году запретить использовать слово «раб» по отношению к своим подданным – хотя в секретных документах и приватных беседах императоры часто называли крестьян рабами.[645] Ввиду цензурных требований русские историки были вынуждены избегать упоминаний о рабстве и называли помещичьих крестьян «крепостными». Приглашенный преподавать в Харьков немецкий профессор Шад осмелился написать (на латинском языке) книгу, в которой клеймил рабство – и был немедленно выслан из России.[646] Академик А. К. Шторх, в начале XIX века упорно доказывавший тождество «крепостных» и рабов, так и не смог опубликовать своих работ на русском языке.[647] Известный правовед и экономист Н. И. Тургенев смог опубликовать свою книгу «Россия и русские» в Париже. «Слово „раб“ вызывает столь ужасные и отвратительные представления, – писал Н. И. Тургенев, – что видя несвободного русского крестьянина, пожалуй, не решишься так его назвать… Однако если вспомнить, какой властью над своими крепостными обладают… помещики, то определение
Впоследствии на тождество «крепостных» и рабов указывали некоторые либеральные историки, в том числе П. Б. Струве.[649] Однако В. И. Ленин заявил, что феодальный строй России отличался от рабовладения именно тем, что при нем «крепостник-помещик не считался владельцем крестьянина как вещи».[650] Поэтому историки-марксисты в подавляющем большинстве отрицали рабовладельческий характер крепостного строя. Лишь немногие из них осмеливались противоречить В. И. Ленину. «Но во второй половине XVIII века помещики не случайно называли своих крестьян рабами, – писал М. Т. Белявский. – Они продавали крестьян без земли и в розницу… Крепостной не мог вступить в брак без согласия помещика… Но помещик не только определял семейные отношения крестьян. Он безнаказанно бесчестил их жен и дочерей, создавая настоящие крепостные гаремы и возрождая отвратительные нравы рабовладельцев в отношении своих рабынь. Неограниченный произвол помещиков, простиравшийся на экономическую деятельность крестьянина, его юридическое положение, его имущество, личность и семейные отношения был юридически оформлен и узаконен…»[651]
Что же касается зарубежных историков, то тождество русского крепостничества и рабства не вызывает у них сомнений – в качестве примера можно привести труды П. Колчина, М. Раева, А. Лентина, Дж. Блюма, Б. Муравьева, Е. Домара, Э. Хобсбаума и многих других авторов.[652] М. Раев пишет, что не только экономическое положение рабов, но и их юридическое состояние было ужасным.[653] Дж. Блюм отмечает, что законы Екатерины II низвели положение крестьян «до уровня правового статуса американских негров».[654] Б. Муравьев квалифицирует социальную систему, «характеризуемую свободой дворянства от обязательной службы и рабским положением крепостных» как «наиболее одиозную форму государственности» и называет ее «социальным феодализмом».[655] Э. Хобсбаум, оценивая положение русских крестьян, подчеркивает, что «рабство было настолько велико, что крестьянин приравнивался к движимому имуществу».[656]
Отягчение крепостничества сказалось и на положении солдат. При Петре I помимо пайка солдату платили три копейки в день, на которые можно было купить 9 кг хлеба, при Екатерине II на дневное жалование можно было купить только 1 кг, но и эти малые деньги обычно присваивали офицеры, которые считали солдат своими крепостными. За малейшую провинность, и просто по прихоти офицеров, солдат жестоко истязали, нанося сотни и тысячи ударов шпицрутенами. В своей ненависти к офицерам солдаты были готовы на все: «За свою отдачу рекруты всегда дышат… самым злодейством и мщением», – писал П. Панин.[657]
Таким образом, трансформация структуры в 1760-х годах привела к резким изменениям в отношениях элиты и простого народа, к крайнему отягощению крепостничества, принявшего формы, практически неотличимые от рабства.
Переход помещиков к предпринимательской деятельности и порабощение крестьян были отражением той трансформации структуры, которая произошла в России в середине XVIII века. До этого времени в России господствовала этатистская монархия, и все сословия были обязаны службой государству. В соответствии с порядком, установленным в XVI веке, владение поместьями и вотчинами было обусловлено тяжелой военной службой; крестьяне были государственными подданными и повинности, которые они несли в пользу дворян, были государственным вознаграждением дворянам за их службу. Эта социальная система коренным образом отличалась от западноевропейской; в Европе дворяне уже давно были никому ничем не обязанными землевладельцами, частными собственниками, земельной буржуазией. В Пруссии и в Польше – и в российской Лифляндии – эта буржуазия вела крупное товарное производство, и там существовали огромные барщинные латифундии, фольварки, которые производили хлеб на экспорт. В погоне за прибылью польские помещики постепенно увеличивали повинности своих крестьян и в конце концов превратили их в рабов. По определению, раб – это собственность другого человека. «Сидящие на земле и отбывающие барщину подданные не только сами, но и со своим потомством составляют собственность помещика», – писал известный правовед Теодор Островский.[658] В качестве сельского судьи пан обладал над своими крестьянами «правом жизни и смерти», «jus vitae ac necis». «У нас без суда и часто без должной причины можно повелеть казнить своего мужика», – свидетельствует король Станислав Лещинский.[659] В Пруссии закон не позволял лишать крестьянина жизни, но и там помещики подвергали своих крестьян жестоким наказаниям, продавали их без земли и считали своей собственностью.[660]
Как известно, многие классики исторической науки – среди них Э. Мейер, М. Вебер, М. И. Ростовцев – полагали, что рабовладельческое общество является разновидностью буржуазного общества, при которой не только труд, но и сам человек превращается в товар. Таким образом, польские и прусские латифундисты, подобно американским рабовладельцам, вели товарное производство на основе рыночных, товарно-денежных отношений и рассматривали крепостных как принадлежащий им капитал. Латифундисты были представителями крупной буржуазии, крупными предпринимателями, организаторами товарного производства. По свидетельству прусского сельскохозяйственного эксперта барона фон Гакстгаузена, помещики также смотрели на своих крепостных, как на капитал. Русский помещик говорит своему крепостному, пишет А. фон Гакстгаузен: «Так как ты имеешь какую-то ценность, то следовательно, ты должен зарабатывать столько-то, ты должен принести мне проценты с заключенного в тебе и принадлежащего мне капитала, и следовательно, ты будешь мне платить столько-то».[661] «В целом можно констатировать, что помещичье хозяйство в условиях крепостничества успешно вписалось в систему рыночных, товарно-денежных отношений», – отмечает В. П. Яковлева.[662] «Крепостное хозяйство было денежно-хозяйственным клином, глубоко вбитым в натурально-хозяйственную ткань страны», – писал П. Б. Струве.[663] При этом, добавлял этот либеральный экономист, «нельзя забывать, что русское крепостное право было – как это указывал с полной ясностью академик Шторх и как постоянно подчеркивали иностранные наблюдатели –
Для того чтобы проиллюстрировать рабовладельческие порядки тех времен, мы приведем несколько свидетельств, взятых из книги В. И. Семевского.[665] «Помещик может продать мужа от жены, жену от мужа, детей от родителей, избу, корову, даже и одежду может продать», – писал венгерский путешественник Савва Текели. Текели видел, как на площади в Туле продавали сорок девушек: «Купи нас, купи», – наперебой просили его девушки… «Бывало наша барыня отберет людей парней да девок человек 30, мы посажаем их на тройки, да и повезем на Урюпинскую ярмарку продавать… – рассказывал один крестьянин Саратовской губернии. – Каждый год возили. Уж сколько вою бывало на селе, когда начнет барыня собираться на Урюпино…» В начале XIX века широкая торговля крепостными велась на базаре в известном промышленном селе Иваново, причем сюда в большом количестве привозили девушек из Малороссии… В Петербург в 1780-х годах людей на продажу привозили целыми барками… Н. И. Тургенев писал: «В одной губернии, как сказывают, некоторые помещики ежегодно на ярмарке продают девок приезжающим туда для постыдного торга азиатцам, которые увозят сих жертв… далеко от места их родины». «Всем известно, что помещики-псари за одну собаку меняли сотню людей, – рассказывал один сельский священник. – Бывали случаи, когда за борзую отдавали деревни крестьян. Один продавал девушек-невест по 25 рублей, другой в то же время покупал борзых щенков по 3000 рублей. Стало быть, 120 девушек равнялись одной суке». «Наказание рабов, – свидетельствует один француз, долго живший в России, – изменяется сообразно расположению духа господина… Самые обычные исправительные средства – палки, плети и розги… Я видел, как палками наказывали, как за кражу, так и за опрокинутую солонку, за пьянство и за легкое непослушание, за дурно сваренную курицу и за пересоленный суп… Какие предостережения не принимал я, чтобы не быть свидетелем этих жестоких наказаний – они так часты, так обычны в деревнях, что невозможно не слышать сплошь и рядом криков несчастных жертв бесчеловечного произвола. Эти пронзительные вопли преследовали меня даже во сне». Аббат Шапп, путешествовавший по России в 1760-х годах, писал, что так как помещики имеют право наказывать своих крестьян батогами, «то они употребляют это наказание таким образом, что на деле получают возможность казнить их смертью». Императрица Екатерина, возражая в «Антидоте» на каждое слово Шаппа, в данном случае не нашлась, что ответить.
Рабовладельческие порядки ярко проявились в стремлении помещиков регулировать хозяйственную жизнь крестьян. Широкое распространение получила регламентация вотчинного режима. Некоторые помещики расписывали работу крестьян по часам – причем не только работу на барщине, но и работу в крестьянском хозяйстве.[666] Старосты и десятские следили, как крестьянин выполняет свои работы, хорошо ли вспахано его поле, вывезен ли навоз, обработан ли огород, запасено ли сено, накормлена ли скотина, чисто ли в избе – и т. д. Контролю подвергалась и нравственность, приказчики и старосты должны были следить, чтобы не было пьянства и разврата, чтобы молодые почитали старших, а старшие бы не обижали младших.[667] Контент-анализ трех тысяч писем 144 помещиков показал, что в переписке с управляющими они уделяли наибольшее внимание четкой организации хозяйства, детальной регламентации крестьянского труда, сохранению общины как института крестьянской взаимопомощи и укреплению крестьянской семьи.[668]
В сохранившихся вотчинных инструкциях А. В. Суворова, Е. Р. Дашковой, А. М. Голицына, Г. Р. Державина, П. А. Полетико, П. А. Демидова, М. М. Щербатова их авторы предстают «нетерпеливыми властными помещиками», требующими «поноровкой прихотям крестьян не попустить их в сущую праздность», «не давать им досыпать ночей и попусту расхаживать».[669] За «леность», пьянство, мотовство, прогулки по ночам и прочие нарушения немедленно следовало наказание – батоги, розги, плети, тюрьма, а самым «неисправным» – отдача в рекруты.[670] Армия была синонимом каторги; когда рекрутов провожали в армию, то по сложившемуся обычаю им вслед пели похоронные песни.[671]
Стремление регулировать жизнь крестьян привело к вмешательству помещиков в общинные распорядки. Еще в XVI–XVII веках отмечаются случаи, когда при нехватке земли вотчинники предписывали крестьянам переделять ее по душам или по трудоспособности дворов. В XVIII веке единицей трудоспособности в помещичьих хозяйствах стало «тягло»; за «тягло» первоначально считались муж с женой, позже стали наверстывать доли «тягла» на подростков и трудоспособных холостяков.[672] К середине XVIII столетия уравнительные переделы по «тяглам» стали уже «старинным обычаем». «Старинное ж у нас обыкновение могущих работать крестьян разверстывать по тяглам, – писал П. И. Рычков, – считая в тягле мужа и жену (а увечных и престарелых из тягла выключают), разделяя по них землю, где оной не весьма достаточно…».[673]
«Крестьянство среднерусской полосы, оказавшееся в наиболее суровых условиях помещичье-вотчинной эксплуатации, обретает уравнительно-передельный тип общины», – отмечает Л. В. Милов.[674] «Установлением строго регламентированного надела помещик старался подтянуть всех крестьян до уровня среднего крестьянина», – пишет Л. С. Прокофьева.[675] Другой стороной этого регулирования было поддержание больших семей, маленьких общин внутри большой общины, и недопущения «собин» – разделения имущества внутри большой семьи. «Не успеют они (собины –
Дворяне не были заинтересованы в разорении своих крестьян, ведь безлошадные бедняки не смогли бы исполнять барщину. Поэтому помещики предписывали своим управляющим оказывать необходимую помощь беднякам, предоставлять им ссуды зерном и скотом, облегчать им «тягло», «дабы они могли поправиться». «Ежели для пашни… нет лошади, то надо дать ему господскую лошадь, буде можно и корову с овцой, чтобы был он в состоянии господские и свои работы исправлять», – рекомендует П. И. Рычков.[677] «Имей первым делом исправлять бедных и не давать потворства богатым», – писал князь Гагарин своему управляющему.[678] Для укрепления слабого хозяйства управляющий мог выделить из богатого двора «справного мужика» с долей скота и перевести его в слабый двор в качестве «преемыша» или «дольника». Нередко помещик помогал бедняку освоить какое-нибудь ремесло, чтобы затем отправиться на заработки.[679] «Молодых робят отдавать в разные мастерства к чужим или к своим, – предписывал своему приказчику князь М. М. Щербатов, – чтобы они, выучась, могли как хлеб себе достать, так и исправны во всяких платежах быть».[680]
В целях поддержания платежеспособности крестьянских хозяйств помещики запрещали крестьянам делать долги, сдавать надельную землю в аренду и поощряли крестьянскую взаимопомощь – старинный обычай «помочей». В рамках «помочей» помещики предписывали общине помогать обрабатывать земли крестьян, временно оказавшихся нетрудоспособными.[681] Политика уравнивания имела определенные результаты: специалисты отмечают, что вплоть до реформы 1861 года имущественное расслоение в деревне было небольшим. Чуть больше половины крестьянских дворов имело 2 лошади – то есть принадлежало к «середнякам», около четверти имело 3 и более лошадей, примерно столько же – 1 лошадь, безлошадных было сравнительно немного. Эти средние цифры, однако, скрывают значительные порайонные различия: барщинные крестьяне Черноземья имели больше лошадей, чем оброчные крестьяне Центра.[682]
Таким образом, стихийный процесс приспособления крестьян в сочетании с целенаправленным воздействием помещиков привел к трансформации и адаптации крестьянских общин к новым условиям крепостного рабства. Трансформация структуры привела к трансформации общины, что подразумевало, в частности, и некоторую трансформацию крестьянского менталитета в сторону большего коллективизма.
Процесс трансформации крестьянской общины отчасти распространился и на государственных крестьян. В целях обеспечения поступления оброка и подушной подати Екатерина II стала проводить политику искусственного насаждения передельной общины в тех районах поселения государственных крестьян, где прежде не было переделов (в основном на Севере и в области однодворческих поселений Черноземья). В 1780-х годах в губернии для проведения переделов были посланы специальные экспедиции по главе с «директорами экономии»; иногда (как было в Архангельской губернии) власти приказывали переделять по душам не только земли, но и все крестьянское имущество.[683] При Павле I практика уравнительного передела земель государственных крестьян была утверждена – ее введение аргументировалось ссылкой на порядки помещичьих хозяйств. Однако в некоторых районах, например, на юге Черноземья сохранились однодворческие поселения, где крестьяне владели своей землей практически на правах собственников.[684]
Основным содержанием социальных сдвигов, произошедших в структуре «государство – элита – народ» в середине XVIII века было подчинение государства элитой, перераспределение ресурсов государства и народа в пользу элиты и резко усилившееся давление элиты на народ с целью его подчинения и порабощения. Народ, естественно, оказывал сопротивление отягчению крепостничества. Самой распространенной формой сопротивления крестьян было бегство. Поскольку донские казаки перестали давать убежище беглецам, то усилилось бегство за границу; в 1767 году смоленские дворяне заявили, что в Польшу бежало 50 тысяч крепостных со Смоленщины.[685] Участились и крестьянские волнения; в 1756–1760 годах происходили выступления монастырских крестьян, давшие Петру III повод к секуляризации монастырских земель. Когда Екатерина II приостановила секуляризацию, волнения приняли еще более широкий характер. По сведениям Н. Л. Рубинштейна, в 1762–1769 годах имело место 73 крестьянских выступления.[686] Императрица с тревогой писала, что 150 тысяч монастырских и помещичьих крестьян находятся в явном возмущении и предписывала войскам использовать пушки, действовать против крестьян «аки против неприятеля». После того, как монастырские крестьяне стали государственными, распространился слух, будто Петр III хотел сделать государственными и помещичьих крестьян, и именно за то был убит дворянами. В 1773 году казак Емельян Пугачев объявил себя «императором Петром Федоровичем» и поднял на восстание казаков и крестьян на Яике. Повстанцы убивали дворян, выступая под лозунгами свободы и возвращения к старым московским порядкам. Пугачев говорил, что в случае победы он прикажет всем держаться старой веры, носить русское платье и запретит брить бороды.[687]
31 июля 1774 года «император Петр III» именным указом пожаловал крепостных крестьян «вольностию и свободой» и призвал их «казнить и вешать» своих господ. Тому, кто убьет помещика, обещали 100 рублей, тому, кто убьет 10 помещиков – 1000 рублей и генеральский чин. Ненависть к господам была такова, что восставшие вырезали дворян целыми семьями. Во время восстания было убито в общей сложности около 1600 помещиков, включая их жен и детей, около 1 тысячи офицеров и чиновников и больше 200 священников – уже тогда официальные священники воспринимались повстанцами как «продавшие Христа» прислужники власти. Правительство Екатерины, в свою очередь, «наводило порядок» самыми жестокими методами, оно воскресило самые изуверские и уже забытые виды казни – такие, как колесование, четвертование, повешение за ребро на крюк и т. д.[688]
В конечном счете повстанцы были разбиты, но восстание показало всю глубину раскола между «двумя нациями» и масштабы накопившейся ненависти. Оказалось, что огромные массы народа ненавидят существующую власть и готовы в любой момент обратиться против захвативших престол «русских немцев». Этот раскол сохранялся до 1917 года и проявлял себя во всех событиях XIX века – любое затруднение власти, смена царствования или война с внешним врагом вызывали враждебные верхам движения народных низов. Пословица «люби барина в гробу» стала зеркалом социальных отношений в Российской империи.
Подавление восстания Пугачева сделало возможным дальнейшее увеличение оброков и барщин. Однако возникает естественный вопрос: почему сопротивление крестьян не привело, как это было в начале XVII века (и в 1670-х годах) к отступлению дворянства и уменьшению ренты? Очевидно, изменилось соотношение сил между борющимися сословиями, между крестьянством и дворянством. В начале XVII века крестьяне действовали вместе с казаками и даже с частью дворян; они неоднократно одерживали победы над правительственными войсками. В 1773–1774 годах крестьяне тоже действовали вместе с казаками, но, как правило, терпели поражение даже при очень большом численном превосходстве. Дворянство одержало победу с помощью регулярной армии, созданной Петром I, и следовательно, причиной его превосходства над народом в конечном счете были, во-первых, мощь новой армии и нового оружия, и во-вторых, подчинение дворянами государства, которому принадлежали эти армия и оружие.
Таким образом, выявляется существенная роль технического фактора, определившего полное преобладание профессиональной армии над многочисленными, но плохо вооруженными и необученными повстанцами. Но более выпуклой становится также и роль обстоятельств, которые позволили элите овладеть государством и армией, в частности роль гвардейских полков в событиях 1741 и 1762 годов (и, забегая вперед, в событиях 1801 года). Речь идет о степени влияния элиты на офицерский корпус армии и, в частности, о том, может ли это влияние превосходить влияние государства, которому формально принадлежит армия. Влияние государства на армию определяется прежде всего авторитетом монарха: мы видим, что при всем недовольстве дворянства гвардия покорно подчинялась не только Петру I, но и Анне Иоанновне. Но конечно, влияние государства на армию резко падало, когда на престоле волею случая оказывался ребенок или плохо говоривший по-русски иностранец. В конечном счете мы приходим к выводу о важной роли династических кризисов и обеспечения преемственности власти в монархических государствах – к вопросу, важность которого так хорошо понимал Петр I, так и не сумевший его разрешить.
3.6. Сжатие в Центральном районе
Согласно неомальтузианской теории, перенаселение должно было вызвать частичный переход крестьян к занятию ремеслами – и действительно, главным фактором, определявшим жизнь крестьян Центрального района, было развитие промыслов. Промыслы позволяли избыточному населению Центра кормиться, обменивая продукты своего труда на хлеб, поступавший с Юга. В царствование императрицы Екатерины развитие крестьянских ремесел заметно ускорилось. «Историческое и топографическое описание Московской губернии», составленное в 1787 году, дает обстоятельное описание крестьянской торговли и промышленности по уездам. По свидетельству этого источника, крестьяне Московского уезда больше упражняются в ремеслах, нежели в хлебопашестве, среди них распространено ткачество полотняных и шелковых тканей, изготовление глиняной посуды, кузнечное, слесарное, столярное и прочие ремесла.[691] Особую роль играло производство грубых льняных холстов, которые шли не только на изготовление крестьянской одежды, но и на паруса для кораблей – поэтому их охотно покупали иностранцы. В Дмитровском уезде Московской губернии на душу приходилось лишь 0,7 десятины пашни, и крестьяне занимались сапожным, извозным, гребенным промыслами.[692] Десятая часть мужского населения Московской губернии ежегодно отправлялись на заработки.[693] Похожая ситуация складывалась и в соседних губерниях. В Егорьевском уезде Рязанской губернии к середине XVIII века были вырублены все леса, и малоземелье заставляло крестьян платить большие деньги за аренду угодий. В 1770-х годах большая часть населения уезда стала заниматься ремеслом, в селах развилось производство бочек, колес, полозьев, тысячи крестьян отходили на работы в Москву и бурлачили на Оке.[694]
По некоторым оценкам, в 60 – 90-е годы XVIII века количество вольнонаемных работников из числа отходников и постоянных рабочих увеличилось с 220 до 420 тыс.[696] Половину этого числа составляли бурлаки – это говорит о том, что крестьяне зарабатывали дополнительные средства на жизнь не только производством ремесленных изделий для знати и ее дворни, но и перевозкой хлеба в потребительские центры, в Москву и Петербург, где была сосредоточена знать.
Развитие промыслов позволяло помещикам Центрального района требовать повышенные оброки со своих крестьян. Один из инициаторов новых принципов хозяйствования, князь М. М. Щербатов, в 1763 году перевел своих ярославских крестьян на денежный оброк, эквивалентный 8 пудам хлеба с души. Крестьяне не могли производить столько хлеба, но предприимчивый князь построил в своей вотчине полотняную мануфактуру, и крепостные нанимались на нее, возвращая часть заработанных денег в качестве оброка.[697] Другой тип помещика представлял граф П. Б. Шереметев: этот богатейший в России вельможа владел 170 тыс. крепостных; он не вникал в хозяйственные вопросы и предоставлял крестьянам своих нечерноземных вотчин максимально широкую свободу в зарабатывании для него денег. Сотни крестьян Шереметева занимались торговлей и имели лавки в Москве и Петербурге; некоторые из них, разбогатев, становились владельцами маленьких мануфактур – граф, как правило, не отнимал у «капиталистых» крестьян все заработанные ими деньги, а лишь повышал оброк. В шереметьевском селе Иванове и его окрестностях в 1803 году было 60 ситцевых мануфактур, а в селе Павлове больше 300 ремесленных мастерских, производивших замки, ножи, ружья.[698]
Хотя наладившийся товарообмен позволял многим крестьянам жить за счет промыслов и питаться привозным хлебом, продовольственное положение Центра оставалось тяжелым. Данные, приводимые И. Д. Ковальченко и Л. В. Миловым, говорят о том, что в Московской и Тверской губерниях в конце XVIII века потребление хлеба было ниже минимальной нормы.[700] После некоторого улучшения экономической ситуации в середине XVIII века положение снова стало ухудшаться. В 1767 и 1775 годах Центральные районы были поражены голодом, а 1771 год был отмечен эпидемией чумы.[701] В 1787–1788 годах, как отмечалось выше, разразился новый кризис, сопровождавшийся катастрофическим голодом. Восстановление после кризиса было медленным, и темпы роста населения оставались низкими (см. рисунок 2.2), если же рассматривать рост рекрутов, то этот параметр указывает не на улучшение, а на ухудшение ситуации (см. рисунок 3.5). Фактически после 1787 года Сжатие в Центральном районе стало постоянным явлением, и по отношению к последующим временам иногда можно говорить о его временном ослаблении, но не о прекращении.
Величина оброка в различных уездах в большой степени зависела от развития ремесел, от близости столиц, от наличия водных путей – в общем, от возможности для крестьян заниматься ремеслами на месте или уходить на отхожий промысел. Имеющиеся массовые данные показывают большую пестроту оброков (см. таблицу 3.1), что позволяет некоторым авторам говорить о невозможности вычисления «среднего» оброка для больших регионов.[702] Попытки такого рода, однако, делались, и ниже мы приводим оценки оброков, принадлежащие В. И. Семевскому и Л. В. Милову Первая оценка относится ко всей России, вторая – к Центральному району.
Отметим, что А Кахан, используя оценку В И Семевского, построил таблицу динамики оброка в период 1730–1800 годов[703] Но как видно из таблицы 3.2 в существующих оценках имеются большие расхождения, поэтому, на наш взгляд, цифры А Кахана не отличаются надежностью, что отчасти признает и сам автор.[704] Заниженная оценка В И Семевского приводит А Кахана к выводу, что совокупные размеры ренты и налогов в послеаннинский период не увеличивались, что происходило лишь замещение убывающей подушной подати помещичьими оброками.[705] Однако, если использовать оценку Л. В. Милова, и учесть платежи за соль, то получится, что совокупные платежи в хлебном эквиваленте возросли с 7–7,5 пудов хлеба в 1730-х годах до 8,5 – 11,4 пудов в 1780-х годах (см. рисунок 3.4 и таблицы 2.2 и 3.2). Таким образом, помещичья рента росла быстрее, чем уменьшались государственные налоги.
При недостатке массовых данных о динамике ренты можно судить лишь по ее изменении в отдельных больших имениях. Однако сопоставимые данные о динамике оброка за длительные промежутки времени имеются в литературе лишь для небольшого числа имений, некоторые из них представлены на рисунке 3.4. Известны также данные об оброке государственных крестьян, но он, по-видимому, возрастал медленнее, чем оброк помещичьих крестьян.
В целом вырисовывается картина значительного роста оброков с 1750-х до 1780-х годов. Голод 1787–1788 годов и наступившая затем инфляция привели к некоторому снижению ренты, как в Центральных областях, так и на Черноземье.
Как отмечалось выше, развитие ремесел в Центральном районе было следствием проявлявшегося там относительного перенаселения. В соответствии с неомальтузианской теорией развитие ремесел должно было бы вызвать рост городов: в странах, где население обладает свободой передвижения, ремесленники стремятся поселиться ближе к крупным рынкам и уходят из деревень в города. Однако в России крестьяне были прикреплены к земле, поэтому ремесло имело преимущественно деревенский характер, а стремление к переселению в города приняло форму сезонного отходничества. Мануфактуры также часто располагались не в городе, а в деревне и имели характер вотчинных предприятий. В 1725 году на предприятиях обрабатывающей промышленности было занято 14 тыс. работников, из них только 2 тыс. в деревне; в 1803–1804 годах – 75 тыс., из них 34 тыс. в деревне.[707]
Что касается других регионов помимо Центра, то в Черноземном регионе и в Поволжье было достаточно свободных земель, и у крестьян не было стимула к переселению в города. Поэтому в целом российские города росли в XVIII веке очень медленно, численность городских сословий возросла в 1719–1796 годах только на 34 % (в границах первой ревизии без Прибалтики); в перенаселенном Центральном районе рост был более быстрым – 61 %.[709] Темп роста населения городов в 1743–1783 годах составлял 0,84 % в год, причем на долю миграций из деревни приходилось только 0,04 %, а 0,8 % – на естественный прирост. Сельское население росло значительно быстрее, поэтому доля горожан в населении страны сократилась с 11,5 % в 1740-х годах до 7,1 % в 1830-х годах.[710]
Как отмечалось выше, в 1678 году численность городского населения оценивалась примерно в 329 тыс. душ мужского пола, причем собственно городские сословия (тогда именуемые «посадскими людьми») составляли только 40 % горожан, а 45 % составляли «служилые люди» – стрельцы, пушкари, казаки и т. д. При Петре I «служилые люди» были определены в солдаты или в посадские люди, но военные продолжали составлять значительную часть населения русских городов. «Настоящие» горожане входили в городские сословия посадских, мещан, купцов, «цеховых»; их доля, как и прежде, составляла около 2/5всего населения. Другую значительную часть населения городов составляли крестьяне, занимавшиеся ремеслом или торговлей по большей части нелегально, без приписки к посаду. Доля крестьян в населении городов возросла с 20 % в 1737 году до 29 % в 1796 году, и этот процесс показывал, что общая тенденция к миграции части крестьян в города все же пробивала себе дорогу.
3.7. Структурный кризис 1787–1788 годов
Трансформация структуры и резкое перераспределение ресурсов в пользу дворянства привели к сокращению экологической ниши народа. Также, как в 1560-х, 1590-х и 1710 – 20-х годах, чрезмерное изъятие ресурсов было чревато большим голодом и демографическим кризисом.
Необходимо отметить, что во второй половине XVIII века почвы на Черноземье понемногу истощались и урожайность падала, в 1780 – 90-х годах она уменьшилась до сам-3,9. По данным губернаторских отчетов, средний чистый сбор в начале 1780-х годов составлял в Орловской губернии 43 пуда на душу, затем он уменьшился и в среднем за 1780 – 90-е годы был равен 32 пудам. Примерно таким же был чистый сбор в конце века в Тульской и Рязанской губерниях.[711] За вычетом необходимых для потребления 15 пудов на оброк и налог остается 17 пудов – как отмечалось выше, именно таким был уровень ренты в Орловском уезде в начале 1780-х годов, и таким образом, у крестьян не оставалось никаких запасов зерна. Л. В. Милов указывает, что помещики буквально «выдирали» прибавочный продукт из крестьянских хозяйств.[712] В случае неурожая такое положение было чревато голодом, и действительно, за плохим урожаем 1785 года последовал неурожай 1786 года, и в следующем, 1787 году, разразился голод невиданной прежде силы. По свидетельству князя М. М. Щербатова, голод произошел от «недостатка запасного хлеба и уменьшения доброты» земель.[713] Крестьяне Юсуповских вотчин в Нижегородской губернии писали, что «запасного старого хлеба у нас… ни у едина человека не имеется».[714] В ряде губерний (например, в Калужской) отсутствие запасов привело к тому, что осенью 1787 и весной 1788 года крестьяне не имели зерна на посев, поля не были полностью засеяны, поэтому урожай 1788 года был скудным, и голод продолжался до осени 1789 года – то есть более двух лет.[715] Характерно, что в наибольшей степени пострадали черноземные губернии, где прежде голод и неурожаи были большой редкостью,[716] а теперь непомерно увеличившиеся оброки отнимали у крестьян все излишки. При этом, как можно видеть из таблицы 2.1, период 1781–1800 годов в целом был благоприятным в сельскохозяйственном отношении: это было время относительного потепления, когда количество экстремальных сельскохозяйственных сезонов было невелико. Таким образом, голод был результатом интенсификации помещичьего хозяйства и увеличения ренты.
Характерно, что правительство пассивно отнеслось к этому бедствию и в отличие от времен Петра I и Анны Иоанновны не пыталось конфисковать хлебные излишки и раздавать их голодающим. Монархия уже не имела сил для энергичного вмешательства в частную хлебную торговлю. «Ныне, когда большая часть государства с голоду помирает, – писал М. М. Щербатов, – кажется, на сие правительство наихолоднейшим духом смотрит».[717]
По существу, кризис 1787–1788 годов был подобен кризису 1723–1726 годов, только теперь хлеб у народа отнимала элита, а не государство. Новая трансформация структуры, как и все предыдущие, привела к отнятию ресурсов у народа и к голоду. Свидетельством нового усиления Сжатия было падение естественного прироста населения. Естественный прирост в Центральном регионе уменьшился с 0,73 % в 1763–1782 годах до 0,26 % в 1783–1795 годах (см. рисунок 2.2). Другим свидетельством уменьшения потребления было существенное уменьшение роста рекрутов, родившихся в 1780-х годах (см. рисунок 3.8).
Кризис 1787–1788 годов стал одной из причин последовавшего затем уменьшения ренты: в период после голода помещики уже не могли повышать оброки. Между тем чрезмерная эмиссия ассигнаций в конце правления Екатерины II вызвала инфляцию. Помещики не могли угнаться за быстрым ростом цен: в Тульском имении Юсуповых оброк в переводе на хлеб уменьшился с 11 пудов в 1778–1782 годах до 6 пудов в 1890-х годах.[718] А. Б. Куракин не стал состязаться с ценами и перевел своих крестьян на барщину. А. М. и Д. М. Голицыны увеличили в 1793 году оброк до 4 рублей с души мужского пола, но в хлебном исчислении душевой оброк уменьшился до 6 пудов. Правда, рента в имениях Голицыных, по-видимому, была меньше, чем у их соседей: А. М. Голицын писал, что другие помещики берут по 6 рублей (то есть по 9 пудов).[719] Мы не имеем массовых данных по Тульской губернии, но данные по Тамбовской и Рязанской губерниям говорят, что в 1788–1793 годах средний оброк составлял 9 – 10 пудов. Благодаря уменьшению ренты потребление оброчных крестьян несколько возросло.[720]
Таким образом, помещики временно отступили, потребление крестьян увеличилось, голод прекратился, и естественный прирост населения снова вырос (см. рисунок 2.2). Страна вышла из кризиса, и Сжатие на время ослабло. Это улучшение ситуации, по-видимому, было связано также и с новой политикой монархии, с возвратом к этатизму и ограничением барщины императором Павлом I.
3.8. Павел I: вторая попытка трансформации по прусскому образцу
Сын Екатерины II и Петра III, Павел был воспитан по учебной программе французских дофинов, он знал французский, немецкий, итальянский языки, изучал историю, географию, естественные науки. Особое внимание уделялось изучению французской литературы: наследник престола штудировал Корнеля, Вольтера, Руссо. Он почитал Руссо до такой степени, что во время путешествия по Европе в 1781 году специально посетил Эрменонвиль, чтобы возложить цветы на могилу философа. Идеалом Павла был Фридрих Великий, во время пребывания в Берлине прусский король произвел на великого князя такое впечатление, что Павел стал подражать ему даже в мелочах – в одежде, в походке, в манере ездить на лошади, в режиме дня, в грубоватом солдатском обхождении. Речь шла не только о подражании королю: идеалом Павла было прусское «регулярное государство» – четкая бюрократическая организация, регламенты, дисциплина, военная выучка – то, чем Пруссия славилась во всей Европе. Вернувшись в Россию, Павел создал в Гатчине «маленькую Пруссию»: чистый городок с аккуратными домиками, больницей, школой, четырьмя церквями разных исповеданий и караульными будками, окрашенными в прусские государственные цвета. В Гатчине было несколько устроенных по прусскому образцу мануфактур и обученная по-прусски маленькая армия. Армия была одета в прусские мундиры, ее возглавлял прусский полковник, а офицеры – хоть и русские – придумывали себе вторые немецкие фамилии.[721]
О приверженности Павла теории «регулярного государства» и «общего блага» говорит его «Наказ», написанный по случаю отправления на войну со Швецией в 1788 году. «Предмет каждого общества – блаженство каждого и всех… – писал Павел. – Крестьянство содержит собою все прочие части и своими трудами, следственно, особого уважения достойно…»[722] К. Валишевский утверждает, что цель Павла «заключалась в том, чтобы подражать Фридриху II, следовать по стопам Петра Великого, продолжать работу Петра III…»[723] Петр Великий начал построение российского «регулярного государства», Петр III попытался его продолжить, а правление Павла было уже третьей попыткой такого рода. Однако еще в 1776 году хорошо знавший Павла и симпатизировавший ему Фридрих II предрек этой попытке печальной будущее. Прусский король выказал опасение, что Павлу с его гордым характером будет трудно удержаться на троне и управлять народом, распущенным слабым правлением императриц, что он должен страшиться участи, подобной участи его несчастного отца.[724]
Реформы Павла I, прежде всего, преследовали цель наведения порядка в государственных учреждениях, восстановления дисциплины в гвардии и в армии. Полторы тысячи малолетних офицеров были исключены из списков; примерно таким же было число отставленных за хищения; два десятка генералов и более ста старших офицеров были сосланы в Сибирь.[725] Особенно суровой была чистка в Конной гвардии, где из 139 офицеров были отставлены только двое.[726] «Начиная с Павла, – свидетельствует А. Ф. Ланжерон, – довольствие всегда выдавалось точно и даже до срока. Полковники не могли более присваивать то, что принадлежало солдатам».[727] Повышения теперь производились строго по старшинству, отпуск офицеров был ограничен 28 дня ми. Отягчение условий службы привело к увольнению многих офицеров-дворян; высвободившиеся вакансии заполнялись в значительной степени прибалтийскими немцами; это вновь привело к «опруссачиванию» русской армии. Во время войн с Францией 9 – 11 % офицеров имели нерусские фамилии; особенно много немцев было среди генералов.[728] Известна история, что когда собравшиеся в ожидании царя генералы обсуждали перипетии Кульмской битвы на немецком языке, вошедший А. П. Ермолов недоуменно вопросил: «Господа! Здесь кто-нибудь говорит по-русски?»
Условия службы офицеров при Павле стали намного более тяжелыми, но в армии возобновилась боевая подготовка, император сам принимал вахтпарады, заставляя гвардейцев маршировать «прусским шагом». Была введена прусская форма, в войсках появились «прусские» флигельманы, гренадерские полки были снова упразднены, количество кирасирских полков было увеличено с 6 до 16.[729] Многие современники, в том числе генерал Л. Л. Беннигсен, полковник Н. А Саблуков, писатель А. Коцебу подчеркивают заботливое отношение Павла I к солдатам: их жалование и довольствие были существенно увеличены, и – между прочим – солдаты впервые получили удобные и теплые шинели.[730]
Павел пытался отучить гвардию от роскошной и праздной жизни, превратить ее из скопища придворных в воинскую часть. Офицерам было запрещено ездить в каретах, носить шубы и муфты; мундиры отныне должны были шить из простого сукна, так что они были в 5 раз дешевле прежних. Был запрещен импорт европейских тканей, хрусталя, фарфора, зеркал и прочих предметов роскоши. Офицерам было запрещено брать в долг деньги и товары, за большие долги их сажали под арест, а их жалование шло кредиторам.[731] Император пытался личным примером противостоять тому стремлению к роскоши и моральному разложению, которое охватило русское дворянство при Екатерине II. Павел был скромен в быту и одежде, постоянно ходил в одном и том же простом мундире, экономил на дворцовых расходах. Многие наблюдатели отмечали стремление царя бороться с пьянством, развратом, карточной игрой.[732]
Павел считал, что (как и в Пруссии) военная служба должна быть для дворян делом рыцарской чести – отсюда его постоянные разговоры о «рыцарстве». В начале 1797 года император предложил всем дворянам выбрать себе службу, а также велел «наблюдать, чтобы все сословные преимущества соответствовали служебным заслугам, чтобы не было дворян-тунеядцев».[733] Это была не формальная отмена «вольности дворянства», а скорее форма морального давления, тем не менее это давление не могло быть приятным привыкшим к «вольности» помещикам. Были уничтожены губернские дворянские собрания и ограничено местное дворянское самоуправление. Таким образом, Павел I пытался более жестко регламентировать положение дворянства, не позволяя ему злоупотреблять «вольностью» и диктовать свои требования государству. Павел восстановил принципы неограниченной абсолютной монархии, независимой от воли сословий, но это не значило, что он был «противодворянским царем». Наоборот, в соответствии с идеалом Фридриха Великого, Павел относился к дворянству как к «благородному рыцарству» и отводил ему почетное положение – но в рамках регулярной абсолютной монархии. Как и Фридрих, Павел раздал своим «рыцарям» тысячи удельных крестьян – он искренне надеялся на «отеческое» отношение дворян к крепостным. По примеру Фридриха Павел утвердил монополию потомственных дворян на офицерские должности и отправил в отставку всех офицеров-недворян. Как и в Пруссии, для дворян был образован Вспомогательный дворянский банк, предоставлявший льготные ссуды под залог имений.[734]
В соответствии с режимом экономии расходы на двор, составлявшие в 1795 году 10,6 млн. рублей, уменьшились в 1797 году до 1,2 млн. руб., то есть почти в 10 раз. Было произведено сокращение чиновничьих штатов, но вместе с тем, в целях предотвращения взяточничества, повышено жалование чиновникам (так поступал и Фридрих II). Была налажена дисциплина среди чиновников и введены регулярные ревизии, уделявшие особое внимание жалобам на взяточничество и лихоимство.[735] Сокращая расходы на двор и чиновничество, император увеличивал расходы на армию и флот: в 1796–1801 годах они возросли с 27,7 млн. до 41,7 млн. руб.
Подражая Фридриху Великому и Иосифу II, Павел пытался регламентировать отношения между дворянами и крестьянами. Он допустил крестьян к присяге, вернул им право жалобы, запретил работу по воскресеньям и ограничил барщину тремя днями в неделю. Закон об ограничении барщины, торжественно оглашенный в апреле 1797 года, в основных чертах копировал «Патент о барщине» Иосифа II и Марии Терезии (1775 год), также ограничивавший барщину тремя днями. Павел встречался с Иосифом II в Вене в 1781 году, как раз в те дни, когда австрийский император объявил об отмене крепостничества. Оба императора были поклонниками Руссо. По классификации П. И. Рычкова, норма барщины, установленная законом 1797 года, было «умеренной», то есть минимальной из всех норм, – необходимо отметить, при жизни Павла I этот закон воспринимался вполне серьезно.[736]
Подобно Фридриху II, Павел I уделял особое внимание государственным крестьянам. Государственные крестьяне в отличие от помещичьих считались «свободными сельскими обывателями», хотя формально были прикреплены к земле и могли переселяться только с разрешения властей. В 1762 году численность государственных крестьян увеличилась за счет секуляризации владений духовенства. Кроме того, на протяжении XVIII века столетия оброки государственных крестьян были значительно меньше, чем оброки помещичьих крестьян, поэтому их численность росла быстрее. В 1719 году государственные и дворцовые крестьяне составляли 26 % всех крестьян, а к концу столетия – 44 %. Резко возросшая роль государственного крестьянства заставила правительство – в соответствии с европейскими веяниями – принять меры к поощрению его хозяйственной деятельности. В 1797 году было учреждена «Экспедиция государственного хозяйства», занимавшаяся «попечением о развитии земледелия», была создана «Практическая школа земледелия» в Павловске, учащиеся которой осваивали основы новой западной агрономической науки: многопольную систему, травосеяние, приемы мелиорации, правила удобрения полей и т. д.[737]
Финансовые мероприятия Павла I были подчинены задаче восстановления утраченных при Екатерине II доходов казны. Чтобы компенсировать обесценение подушной подати в результате скачка инфляции в конце правления Екатерины II, Павел увеличил подать с 1 рубля до 1 рубля 26 копеек с души мужского пола. В хлебном исчислении подушная подать в Центральном районе возросла с 0,9 до 1,2 пуда на душу (всего населения), но ее размеры по-прежнему были в три с лишним раза меньше, чем при Елизавете.[738] После того, как реальные размеры подушной подати резко сократились, главную роль в прямых налогах стал играть оброк с государственных крестьян; в конце правления Екатерины II он превосходил подушную подать в полтора раза. Не осмелившись существенно увеличить подушную подать помещичьих крестьян, Павел I увеличил оброк казенных крестьян с 3 до 4–5 рублей с ревизской души, введя дифференциацию по губерниям в зависимости от развития ремесел. После этого повышения крестьяне платили в Центральном районе в пересчете на хлеб примерно 4,2 пуда с души, а в черноземном районе 6,7 пуда – столько же, сколько в 1780-х годах, до последнего всплеска инфляции. В целом государственные крестьяне Центрального и Черноземного районов платили казне 5 рублей оброка и 1 рубль 26 копеек подушной подати с ревизской души, а помещичьи крестьяне только 1 рубль 26 копеек, то есть в 5 раз меньше.
В целом усилия Павла I по восстановлению сильного государства не прошли бесследно. Если в последние годы правления Екатерины доходы государства в пересчете на хлеб составляли 2,6 пуда хлеба на душу населения, то при Павле они поднялись до 5 пудов – таким образом, правительству удалось увеличить доходы казны и вернуться к уровню налогообложения доекатерининских времен. Это восстановление военных и финансовых сил государства имело большое значение в преддверии войн с Наполеоном. «Император Павел, – доносил прусский агент в 1801 году, – создал в некотором роде дисциплину, регулярную организацию, военное обучение русской армии, которой пренебрегала Екатерина II».[739] Американский историк Р. Мак-Грю полагает, что Павлу I удалось восстановить порядок в государственном аппарате и боеспособность армии, более того, именно Павел создал ту централизованную систему управления и военизированную бюрократию, которые были характерны для России первой половины XIX века.[740]
Однако, как пишет Ю. А. Сорокин, «жесткое требование беспорочной службы со стороны императора вызвало невиданное озлобление петербургского дворянства против личности Павла».[742] Пророчество Фридриха II сбылось, император был убит заговорщиками, и попытка восстановления «регулярного государства» закончилась неудачей. Дворянство вернуло свои «вольности», и закон об ограничении барщины стал мертвой буквой.
3.9. Цены и потребление в XVIII веке
До сих пор мы уделяли главное внимание динамике перераспределения ресурсов в структуре «государство – народ – элита» и ее трансформациям, происходившим в XVIII веке. Теперь нам необходимо вернуться к анализу основных макроэкономических параметров, изучаемых демографически-структурной теорией, к ценам и потреблению. График на рисунке 3.5 дает общую картину движения цен в этот период. Из графика видно, что в правление Петра I, в 1707–1720 годах, цены выросли втрое, а затем, в 1723–1725 годах последовал голод и структурный кризис. Потом цены уменьшились, и положение улучшилось, но все же впоследствии имел место голод в 1733–1735 годах. В 1750-х годах цены уменьшились, очевидно, за счет организации подвоза хлеба из Черноземного района. В начале 60-х годов, однако, последовал резкий рост цен, отчасти объясняющийся инфляцией в результате эмиссии медных денег, которые номинально приравнивались к серебру. Но помимо инфляции играло роль и увеличение ренты, и в итоге мы видим резкий скачок цен во время голода 1766–1768 годов. После голода произошло некоторое снижение цен, но затем эмиссия бумажных ассигнаций привела к новому росту. В конечном счете увеличение ренты и отсутствие запасов хлеба в крестьянских хозяйствах вызвали структурный кризис в 1787–1788 годах.
В целом тенденция к росту цен соответствует прогнозу демографически-структурной теории. Цены растут, но неравномерно, что, очевидно, объясняется происходившим одновременно с ростом населения освоением Черноземья (расширением экологической ниши), а также инфляционными процессами, эмиссией медных денег и ассигнаций.
Влияние инфляции было весьма существенным, количество денег в обращении в расчете на душу населения (т. н. «per capita circulation», «душевое обращение») на протяжении XVIII века увеличилось в несколько раз. Поэтому представляется важным попытаться исключить инфляцию, что можно сделать, например, поделив индекс цен на индекс «душевого обращения». Полученный таким путем нормированный индекс цен на рожь изображен на рисунке 3.6. Исключение инфляции дает существенно иную картину, чем исходный индекс цен. Оказывается, что реальное падение цен в 1750-х годах было значительно большим, чем номинальное, то есть эффект организации транспортировки хлеба с Черноземья был чрезвычайно важным. Однако затем рост цен возобновился и был очень значительным – это и была основная тенденция, определяемая ростом населения.
Рост цен в теории свидетельствует о падении потребления, но более надежным в этом отношении параметром является реальная заработная плата. Однако условия крепостничества деформировали рынок рабочей силы и искажали реальную цену на труд. С одной стороны, затрудненность перехода крестьян в города создавала там дефицит рабочей силы даже с учетом распространения отхода, с другой стороны, крестьяне-отходники должны были платить оброк помещикам; этот оброк, естественно, включался в стоимость рабочей силы и его динамика влияла на динамику заработной платы. В частности, увеличение оброка, наблюдавшееся во второй половине XVIII века, при условии постоянства в действии других факторов должно было бы привести
Таким образом, как рост оброка, так и ограничение отхода,
Поскольку индекс реальной заработной платы в условиях крепостничества искажает картину динамики потребления, то современные исследователи часто используют биометрическую информацию, в частности, данные о росте рекрутов. Рост рекрутов в традиционном обществе, не испытывающем влияния усовершенствований в здравоохранении, очевидно, тесно связан с величиной потребления, и кривая роста рекрутов на рисунке 3.8 до некоторой степени заменяет кривую потребления в обычной логистической схеме. При рассмотрении этих данных необходимо, однако, учитывать, что рост рекрутов, родившихся, скажем, в 1740-х годах отражает не только уровень жизни в эти годы, но и положение в период до призыва рекрута, то есть также и в 1750-е годы. Таким образом, при сохранении общей понижательной тенденции динамика изменений в действительности была менее конкретной, чем это может показаться из рисунка 3.8. Тем не менее из имеющихся данных можно сделать вывод, что в 1710 – 1720-х годах имело место резкое падение уровня жизни населения, но в 1740 – 1750-х годах положение улучшилось, очевидно, за счет колонизации Черноземья. Затем уровень жизни снова падает, и особенно сильное падение приходится на время кризиса 1780-х годов. В целом эта картина соответствует демографически-структурной теории: рост населения сопровождается падением потребления, однако необходимо учитывать также структурную динамику, в частности, увеличение давления государства и элиты на крестьянство, что ускоряло темп падения уровня жизни и приводило к временным кризисам, таким, как кризисы 1724–1726 и 1787–1788 годов. Эти кризисы отчетливо видны на графике динамики естественного прироста (рисунок 2.2).
Необходимо также учитывать динамику колонизационного процесса; в колонизируемых областях уровень жизни был выше, чем в Центре, и население там росло быстрее. Кроме того, с 1740-х годов стал более интенсивным подвоз продовольствия с Юга в Центральные области, что сделало возможным организацию обмена ремесленных изделий Центра на хлеб, и улучшило продовольственное положение. Население Центральных областей вновь стало расти, хотя этот рост был медленным.
Поделиться книгой: