Страна убитых птиц

Великая минута молчания повисла над СВАЛКОЙ.

— Красивый! — громко шепнула бледная до синевы Сина и перевела взгляд на Иу. — Зови Дьяла! Скорее!

Немного пришедший в себя Иу покачал головой. Лысый череп его покрылся мелкими бисеринками пота.

— Дьяла нельзя. Дьял съест, Дьял все ест.

— Красивый! — завизжала Сина, указывая пальцем на лежащего неподвижно. — Он достанет то, что ДЕЛАЕТ ПОКОЙ, и мы умрем, Иу!

Она визжала, дергаясь всем телом, тыкала в лежащего пальцем и пыталась бежать, но ноги ее не слушались, они словно приросли к тому месту, где она стояла.

Иу протянул длинную цепкую руку, сгреб Сину за волосы и швырнул в сторону. Сина крутнулась волчком, упала, смотрела снизу затравленно и дико.

— У него нет того, что ДЕЛАЕТ ПОКОЙ. Красивый, да. — Иу рассматривал лежащего. — У него на ногах ступы, такие мы носим. Когда холодно. Так?

Даже не оглядываясь, он знал, что Сина покорно кивает.

— Это, — Иу тронул белый халат на лежащем, — одежда Красивых. Дрянь. И это дрянь, — он потрогал старые брюки. — Он плохо ел. Слабый. Ему надо дать хайду. Много. Иди.

Иу сел на свое место, указав Сине напротив себя. Та покорно поплелась, далеко обойдя распростертое тело. Косилась с ужасом, дрожала ноздрями.

Они не смотрели, как он вставал, как мутными глазами обводил мир, как садился на перевернутый ржавый бак и долго тер виски.

У народа хау не было принято подглядывать за слабым, это считалось неприличным, стыдным и было небезопасно. По негласному закону слабый, чью слабость увидели, имел право на Семь Лун Повиновения. Любопытный семь ночей добывал слабому пищу, собирал улиток и перетряхивал ложе из водорослей для дневного сна. И слабый помыкал увидевшим, даже безнаказанно поколачивал.

— Я — Иу! — Иу ткнул себя пальцем в волосатую грудь, хмуро посмотрел на Сину, она не шевелилась, уставившись куда-то под ноги. — Она — Сина. Мы — хау.

Пришелец кивнул, грустно улыбнулся. Взгляд его упал на ведро с синеватой жидкостью, которое стояло неподалеку. Он с интересом всмотрелся, привстал, макнул палец, поднес его к носу, понюхал.

— Спирт?

Иу с достоинством повернул голову, вслушался в мягкий и приятный голос, он не знал произнесенного слова, но, увидев, что пришелец нюхает намоченный в жидкости палец, с улыбкой кивнул.

— Покой! — Иу протянул стаканчик. — Маленький покой. Большой — смерть. Я не умру, Сина не умрет, ты — не умрешь.

— Ребенок.

Глаза Красивого смотрели на Иу так тепло и внимательно, что он даже нахмурился — уж не жалеет ли его этот странный Красивый. Жалость — хорошо, но за ней можно усмотреть и слабость. Тот, кого жалеют, может выглядеть в глазах жалеющего слабым, а это непорядок. Качество такого понятия, как жалость, в глазах народа хау было несколько иным. Жалеть, значит, помогать — дать пищу, найти ложе, обогреть и защитить. То, что все это вместе акция сильного в пользу слабого, не расшифровывалось в сознании хау. Умирающий хай — вот где жалость, но ее нельзя показывать, ее надо спрятать далеко и встретить смерть ближнего достойно и невозмутимо.

— Мутанты… — прошептал пришелец.

Иу услышал. И это слово он не понял, да и не мог понять. Явно пришелец не знал языка хау. Но тут Иу задумался, ведь первыми словами его были «я пришел», а это было понятно. Это всем понятно. И хай, когда приходит к другому хаю, говорит: «Хай, я пришёл!» Может быть. Красивый где-то подслушал слова народа хау и бездумно повторил их? Тут Иу заметил глубокую рану на плече у пришельца, длинный и неровный разрез, видный сквозь порванную одежду. Это было плохо, и Иу покачал головой. СВАЛКА не прощала ран. Здесь все мгновенно начинало гнить, преть и отмирать. Хорошо, что Иу сходил за пьянящей жидкостью! А то можно заработать и «огневицу» с такой раной, вон, еще и кровь бежит, несильно, но бежит.

Нахмурившись, Иу встал, подошел к своему логову, нагнулся, выдернул из ложа пучок бурых водорослей, зажал между ладонями. Несколько раз вращательными движениями размял водоросли, распушил их. Обмакнув пучок в ведро с пьянящей жидкостью, подошел к пришельцу, протянул примитивный тампон.

— На. Бери на боль, хай.

— Что?

Пришелец поднял голову, недоуменно смотрел больными глазами на Иу, явно не понимая. Иу тут же отвернулся, в эту секунду пришелец был слаб, по его щекам катились слезы. Ну его, а то потребует Семь Лун Повиновения, прислуживай ему тогда. А он — Иу, он убил пятую хайду, а это что-нибудь да значит.

— Ты тот, кого не звали, хай. Ты здесь. На, бери на боль, — хмуро повторил Иу, не глядя на пришельца.

— Тот, кого не звали… — эхом повторил за ним пришелец. — Ты прав. Они отняли у меня Рыжую! Они следили за каждым моим шагом. Я воскресил ее, я! А они забрали ее в тюрьму и мучают там… Я — Тот, кого не звали!

Он вскочил на ноги, схватил Иу за голое, поросшее диким волосом плечо, развернул к себе, глянул в глаза пристально и строго.

— Я забыл, кто я! Я помню, что упал и сильно ударился, смотри!

Пришелец повернул голову в профиль, Иу увидел еще рану, подсохшую, на глаз определил, что ей никак не больше трех Лун. Рана была опасной, на виске. Иу покачал головой, опять поднял руку с намоченным в спирте пучком водорослей.

Пришелец застонал, прикрыл глаза, некоторое время стоял так, качаясь из стороны в сторону. Потом улыбнулся.

— Я ничего не помню! Я знаю, что-то было, много и всего! Я помню весь мир, знаю, зачем и для чего каждая вещь, все мелочи! Но я не помню, кто я. Так не бывает, а? — Он рассмотрел пучок водорослей в руке Иу, кивнул. — Ты хочешь вылечить меня, бедный мутант. Добрый человек, добрый и больной народ, изгнанный отовсюду. Не лечи меня, я почему-то умею это делать сам. Раньше не умел, а теперь… Смотри!

Иу давно с удивлением вслушивался в речь пришельца. Он многое понимал. Не все, многое было и непонятно, но… Это был и его язык, язык народа хау. Иу гордо вскинул голову — ОНИ БЫЛИ РОДСТВЕННИКИ, НАРОД ХАУ И КРАСИВЫЕ — это он понял неожиданно!

Пришелец рванул ткань халата на плече, расширяя дыру.

— Смотри, я раньше не умел, а теперь…

Он закрыл глаза, нахмурил брови. Иу и Сина смотрели, затаив дыхание.

… ИЗ НЕПОСТИЖИМОЙ ГЛУБИНЫ МРАКА, ЧТО ВСЕГДА ТАИТСЯ ЗА СОМКНУТЫМИ ВЕКАМИ, ОН ВЫЛОВИЛ КРОХОТНУЮ ИСКОРКУ-ТОЧКУ, ПЛЫВУЩУЮ ЧУТЬ В СТОРОНЕ ОТ МНОГИХ ПОДОБНЫХ ЕЙ… И, СОСРЕДОТОЧИВШИСЬ, ЗАСТАВИЛ ЕЕ МЕДЛЕННО ПРИБЛИЗИТЬСЯ… А КОГДА ПРЕВРАТИЛАСЬ ОНА В ЛОХМАТУЮ, С ОСТРЫМИ ГРАНЯМИ ЗВЕЗДОЧКУ, ОН, УДЕРЖИВАЯ ЕЕ НА КРАЮ ЧЕРНОЙ ЧАШИ МРАКА, СОСРЕДОТОЧИЛСЯ НА РАНЕ НА ПЛЕЧЕ… ОН ГЛАДИЛ КРАЯ ЕЕ, МЫСЛЕННО ПОДГОНЯЯ К НЕЙ ТЕПЛЫЕ, ЦЕЛИТЕЛЬНЫЕ ВОЛНЫ, ВЫДАВЛИВАЯ СГУСТКИ ЗАПЕКШЕЙСЯ И ОСТРОВКИ СВЕЖЕЙ КРОВИ ЗА ПРЕДЕЛЫ КРАЕВ РАНЫ… А КОГДА ОСУШИЛ, ПОДГОТОВИЛ ПОЛЕ ТАИНСТВА ИСЦЕЛЕНИЯ, УСИЛИЕМ ВОЛИ ПЕРЕВЕЛ МЕРЦАЮЩУЮ ИСКРУ-ЗВЕЗДОЧКУ НА РАНУ СВОЮ И ГРАНЯМИ-КРАЯМИ ЕЕ СТЯГИВАЛ РАЗРЕЗАННЫЕ И ПОРВАННЫЕ ТКАНИ, КАК ПАУК ТКЕТ ВЕЧНУЮ СВОЮ ПАУТИНУ НАД БЕЗДНОЙ, КОТОРУЮ ЕМУ НИКОГДА НЕ ПОСТИЧЬ, НО КОТОРАЯ ПРЕОДОЛИМА С ПОМОЩЬЮ СЕРЕБРИСТЫХ НИТЕЙ РОЖДЕННОЙ ИМ ПАУТИНЫ… А ЗАКРЫВ, ЗАШИВ РАНУ СИЛОЙ ДУХА СВОЕГО, ДОЛГО ВОДИЛ ЛАДОНЬЮ, СГЛАЖИВАЯ И ЦЕМЕНТИРУЯ МОНОЛИТ ЖИВОЙ ПЛОТИ, НАПОЛНЯЯ ЕГО ЖИЗНЕННОЙ ДРОЖЬЮ И ТРЕПЕТОМ…

Потрясенные Иу и Сина смотрели, как на глазах, в короткое и неуловимое время, зарастает, затягивается глубокая рана, выдавленная по бокам на кожу свернувшаяся кровь смывается прозрачными подтеками неведомой жидкости. И вот уже гладкая, розовая кожа с чуть вспухшим швом — вместо рваной и глубокой раны…

Он сел на свой ржавый бак, устало улыбнулся. Тронул пальцем присохшую рану на виске, виновато улыбнулся:

— А здесь почему-то не могу! Нет, могу, но знаю — нельзя. Почему?

— Тот, кого не звали, там нельзя! — мудрый Иу поднял вверх тощий и длинный палец. — Там ум, он ду-у-мает!

Иу вздрогнул. Он никогда не произносил таких слов, никто при нем никогда не произносил слов «ум» и «думает». Он был уверен, что ни отец, ни мать его покойные не знали этих слов. Откуда же они возникли. Иу испуганно огляделся, всхлипнул растерянно и жалко. И мгновенно зафиксировал взгляд пришельца — ОН ЕГО ЖАЛЕЛ!

Иу гордо поднял голову.

— Право Семи Лун Повиновения. Тот, кого не звали, ты согласен?

Викентий Смагин не знал, что такое Луны Повиновения, но кивнул, не сводя глаз с этого тощего, прямо перевитого узлами сухожилий и тонких сухих мышц, человека. Мутанта, изгоя. Лысый большой череп, проваленные, с красноватым огоньком в глубине глаза, тонкие губы, хрящеватый нос…

— Брат мой, — шепнул Смагин тихо и тревожно.

Иу понял и это слово. Оно возникло в его мозгу ясно, словно всегда там было, возникло во всем его емком значении.

Иу хмуро кивнул и поднял руку. Сина встрепенулась. У народа хау это означало молчание и внимание. Повелитель думал. А думал мутант Иу о том, как быстрее провести пришельца к тому далекому месту на краю великой СВАЛКИ, где обнажалась земля и откуда бил родник чистой, прозрачной жидкости. Единственный родник на этой огромной территории. Чистая, питьевая вода. Однажды Иу видел, как ее пил Красивый, что убегал от других Красивых. Его убили возле родника. Мутанты эту воду не пили, они от нее тяжко и долго болели.

— Тот, кого не звали, тут. Сина тут. Иу ушел для тебя.

Иу ткнул пальцем в пришельца, тонкие губы его растянулись в улыбке-оскале.

— Ты не умрешь. Пить нельзя, Иу принесет пить. Жди.

Глава четвертая. Президент

Все знают, что смерть есть. Но никто не ждет ее прихода. Никто не знает, что испытывает самоубийца, спуская курок, ощущая на краткий миг, как свинец распарывает кость виска, вторгается в мозг или пробивает его задохнувшееся от ужаса сердце. Какая бездна обиды, горечи и сожаления о содеянном взрывается в его сознании, бездна, подобная вспышке сверхновой звезды, озаряющей всю его печальную жизнь за какие-то доли секунды.

Все знают, что смерть приходит неизбежно. Но никто не ждет ее прихода, оттягивая миг встречи вне зависимости от объективных обстоятельств. Процесс оттягивания люди назвали надеждой.

Смерть есть. Останавливается сердце, измученное дыхательной аритмией, обезумевший мозг панически вылавливает крохи кислорода из загустевающей крови, холодеют конечности и липкий пот покрывает безвольное тело. Подобно атомному взрыву протестует гигантским скачком биоэнергетики каждая клетка тела умирающего. Хаос на атомном уровне, хаос на молекулярном — порождают чудовищный выплеск индивидуального биополя.

Куда уходят эти миллионы мощных сигналов? Где тот приемник, что суммирует их, складывает в ячейки таинственного ИНФОРМАЦИОННОГО ЦЕНТРА? Тайна. И никогда человеку не удастся даже приоткрыть край завесы этой великой тайны.

Вселенная непостижима.

Просто она ЕСТЬ. Как жизнь и смерть самой вселенной. Вселенная вечна. И эту вечность непостижимого не в силах постичь слабый разум человеческий. Ибо он сам вечность. Сознание и бытие. Никто, ничего и ни в чем не определяет. Безмерность малого в непостижимости большого — таково соотношение ВСЕЛЕННОЙ, БЫТИЯ, СОЗНАНИЯ, МАТЕРИИ, ВРЕМЕНИ.

Когда Джу Найдис, вызванная в четыре часа утра к нему впервые, а было это ровно десять лет назад, вошла, сопровождаемая Исполнителем, начальником Охраны и перепуганным лечащим врачом, он умирал. Мышца его шестидесятилетнего сердца почти не работала, она медленно, с всхлипыванием и содроганием сокращалась, выталкивая старческую кровь в артерии и вены чуть не со скрипом.

Президент лежал на своей жесткой, спартанской кровати белый, как бумага, с закатившимися зрачками, с лицом, по которому со лба катились крупные капли смертного пота. Громадный череп блестел, отражая яркий свет лампы на тумбочке. Тонкие, шафранового цвета, с холеными длинными ногтями руки лежали поверх одеяла, пальцы методично перебирали шелковую ткань пододеяльника. Руки ИСКАЛИ, как ищут руки всех умирающих от долгой, мучительной болезни.

Джу положила на лоб Президента смуглую руку с длинными пальцами, с утолщениями на суставах, прикрыла глаза. Начальник Охраны остановился у двери, хмуро и недоверчиво глядя в гибкую, обтянутую тонким свитером спину этой ВЕДЬМЫ, как ее называли.

Исполнитель зашел за тумбочку, смотрел на целительницу с надеждой и страхом. Исполнитель знал ее давно, с того потрясшего его момента, когда парализованная дочь Исполнителя вдруг после первого сеанса лечения впервые САМА села в кровати. Он пришел, когда сеанс подходил к концу, недоверчивый, злой на жену и сестру, обратившихся к «черт знает кому». И в тот момент, когда он готов был выплеснуть накопившееся за годы болезни дочери раздражение, боль и горечь безнадежности, его дочь САМА СЕЛА.

Худые щеки, заостренный на конце, прямой длинный нос, узкие губы, неестественно длинная шея и глубоко сидящие, обведенные темными кругами глаза — так выглядела Джу Найдис. Женщина — загадка. Ведьма, аферистка, прорицательница, экстрасенс, спасительница, губительница, чудо, чертовка, дьяволица, голубка нежная — это был далеко не полный перечень того, что можно было о ней услышать.

Джу открыла глаза, улыбнулась Исполнителю, медленно перевела взгляд на начальника Охраны. Она как-то странно повернулась, плечом, медленно поворачивая небольшую гордую голову на длинной шее вместе со взглядом больших, темных, непонятно какого цвета глаз.

— Ты уйди.

Голос ее, гортанный, немного глуховатый, со странным придыханием, звучал тихо и печально.

— Ты ненавидишь больного, уйди.

Опешивший начальник Охраны прищурил недобро веки, секунду всматривался в лицо этой странной женщины, усмехнулся и вышел, плотно прикрыв бронированную дверь спальни Президента.

Маявшийся у двери лечащий врач, коротышка с заплывшим от жира лицом и объемистым животом, торчащим над низко сдвинутым широким брючным ремнем, растерянно проводил начальника Охраны глазами, сунулся было за ним, но махнул рукой и сел на низкий пуфик у двери. Жалко моргал, поминутно смахивая со лба пот прямо рукой.

— Сейчас ему станет лучше.

Джу, не убирая левой руки со лба, приложила ладонь правой к усталому сердцу Президента. Кровать была высокой, ей не пришлось наклоняться. Она откинула голову назад, чуть набок, так что из большого пучка волос выпала какая-то шпилька, звякнула по паркету. Волосы упали тяжело и вольно, закрыв всю спину до пояса.

«Ведьма! — лечащий врач незаметно сглотнул набежавшую слюну, мял руки, со страхом глядя на целительницу. — Угробит, тварь, Старика! А меня на Синий остров… — он помотал головой, пытаясь унять охватившую его панику. — Помоги, а! Пусть он не сдохнет сегодня, а завтра… Завтра, Бог даст!»

Это зыбкое «завтра» продолжалось уже месяц, с того самого дня, когда «железный Старик» ни с того ни с сего грохнулся навзничь на заседании Президентского Совета. Реанимационная бригада медицинского отдела Дворца чуть с ума не сошла.

Старика откачали. Две недели провалялся в спецбоксе Правительственной клиники. Встал, как огурчик! И вот опять… На тебе!

Лечащий врач заскулил от страха и жалости к себе. Он вспомнил, как в ординаторской комнате его неожиданно прижала к стене жена Президента, бледная, высокого роста седая старуха. Глядя ему в глаза через толстые линзы очков, выцедила сквозь тонкие, обескровленные губы: «Президент умрет, я тебя, щенок, в бетонную стенку вмурую. Запомни… Ему всего шестьдесят. Тебе не жить, учти».

Он тогда чуть не поправил ее — «не вмурую, а замурую», но вовремя опомнился, закивал головой часто-часто. Не вышел, а выполз из ординаторской, перепуганный и озлобленный на несчастную свою долю придворного лекаря.

Минут десять она стояла так, почти неподвижно, только правая рука ее над сердцем Президента немного двигалась, как если бы она отодвигала что-то в сторону, невесомое и невидимое.

… «Ты не устал?» — спросили невидимые голоса. «Устал, — ответил он, взлетая под потолок спальни, — я страшно устал!» «Доверься нам!» — голоса взвыли, переплелись между собой в стройный и прекрасный аккорд. «Не умру? Я не умру?» — заорал он, пытаясь перекрыть звенящую на пронзительной высоте музыку голосов. «Зачем? — голоса захохотали, забились в стену страха, что он так явственно ощущал где-то сбоку от своего „я“. — Она пришла! Она пришла! Слушай ее, она знает ИСТИНУ! Ты — Президент, ты ничего не знаешь, а она ЗНАЕТ, ЗНАЕТ, ЗНА-… А-А-а!»

Он видел свое неподвижное тело, лежавшее на кровати. Странную женщину с распущенными волосами, бледную, с закрытыми глазами. Она держала руки на груди и на лбу, запрокинув голову, дышала с хрипом, тяжело и прерывисто.

Видел Исполнителя. Самый надежный человек его Президентского Совета стоял, держась за сердце. Ему стало жаль Исполнителя. Ему не выжить без него, этому преданному и доброму бессребренику. Его убьют, как только останется он один. Исполнитель внедрял в жизнь идеи и замыслы Президента, внедрял четко и последовательно, неукоснительно и планомерно. Он был Исполнителем, а не теоретиком. Президенту он был необходим.

Видел этого коротышку врача, перепуганного и жалкого. Бог с ним, он честно ел свой хлеб, может быть, излишне много, но у Президента за много лет не было повода обвинить врача в нерадивости.

Он парил под потолком. Над кроватью, огромными стенными шкафами, где стояли его мудрые советчики — книги. Над сверкающим паркетом, над большим дубовым столом с мраморной подставкой для старомодных ручек с перьями…

Голоса верещали, галдели и хохотали без умолку. А когда они неожиданно смолкли, тогда он успокоился. Он увидел, как его тело на кровати дрогнуло и застонало. Ему стало жаль свое тело, беспомощное и обмякшее. Тогда он еще раз оглядел свою спальню сверху и вернулся. Некоторое время уютно устраивался внутри тела, и открыл глаза…

… Джу Найдис давно ушла. Еле передвигая ноги, с остановившимся взглядом красных, воспаленных глаз, с опущенными книзу плечами, растрепанная и мокрая от невозможных усилий. А он жил. Президент лежал на кровати молча, глядя счастливыми глазами в потолок и улыбаясь. Исполнитель сидел рядом, плакал и гладил его руку, уже теплую, даже горячую от прилива крови, с набухшими крупными венами. «Старик! — всхлипывал Исполнитель. — Ты не уходи, а?»

Президент косил на него глазами и пытался кивнуть, не отрывая головы от подушки.

Но это было десять лет назад… Давно. Очень давно.

А сейчас он стоял у громадного окна своего кабинета, смотрел на Старую площадь. Она вся была заполнена войсками. По периметру стояли танки. Отряды «спецназа» Президентского Надзора принимали присягу. По правилам он должен был принимать присягу, но события последних четырех суток совсем выбили его из равновесия.

И он послал Исполнителя.

Президент усмехнулся. Вон он едет, его старый, верный, добрый товарищ. Длинная бронированная машина с притемненными стеклами. Выезжает из ворот Покоя медленно, торжественно. Сейчас она подъедет к трибуне Саркофага Вечности. Он выйдет из машины, маленький, совсем дряхлый.

Сколько ему лет? Президент сморщил лоб, припоминая. Черт, он был лет на восемь-десять старше, ну а точно? Если мне семьдесят, то ему без ничего восемьдесят?

И у него нет Джу Найдис. Президент усмехнулся. Джу Найдис его собственность. Ее он никому не отдаст. Пусть лечатся, поддерживают силы в своих дурацких спецклиниках.

Джу Найдис — она достояние Федерации, значит, только его. «Старик»! Какой он Старик, если в последнюю их встречу Джу сказала, откинувшись устало на спинку кровати, счастливая и смущенная, что у него «в позвоночнике вечный двигатель…»

А еще она называет его «марал в весеннем гоне». Марал — эта красиво. В госзаповеднике еще сохранилось десятка три этих мощных, грациозных созданий, увенчанных ветвистыми рогами, с атласной, вздрагивающей кожей.

Исполнитель вышел на трибуну. Отсюда Президенту не было слышно, что говорит он, но по движению рядов «спецназовцев», по тому, как завертел головой генерал, командующий войсками Президентского Надзора, Президент понял, что Исполнитель, как всегда, начал речь с какой-то остроты или шутки. Ну что ж, с народом, а особенно с солдатами, надо шутить, это приятно им, располагает, настраивает на доверительный тон.

Президент с неудовольствием посмотрел на толстые бронестекла окна кабинета.

Они не пропускали ни звука. Немое кино, черт его дери.

Он отошел от окна, секунду, раздумывая, стоял посреди кабинета, прошел к столу, сел в глубокое кресло, нажал кнопку вызова секретаря.

Секретарь, рослый, с безукоризненной выправкой, белобрысый генерал, вошел мгновенно. Президента всегда это поражало, словно он дежурил под дверью в ожидании вызова-звонка. Поражало и настораживало. Он не любил слишком усердных исполнителей. Кроме самого главного Исполнителя, проверенного годами совместной работы.

Президент глубоко вздохнул. Стоит. Встал и стоит чурбаном! И голову свою белобрысую чуть пригнул в готовности слушать. Надо же, пробор, как по линейке! Оперативной сводки по Ясногорску нет? Нет. А почему? Президент раздраженно ткнул пальцем в направлении вспоенного в стену большого бара.