— Тогда зачем ты об этом говоришь? Если ты и в самом деле зарабатывала, то, наверное, имела право на свою часть… Однако эта сумма… Немалая даже для такой богатой страны, как Америка.

— Но мы ведь не платили налоги. Грэг нигде в декларации этих денег не показывал.

— Все равно это слишком много. Неужели ты смогла за полтора года столько заработать? Каким образом, если, конечно, это не коммерческая тайна?

Надя встала из кресла и через минуту вернулась с сигаретами в руках.

— Я закурю?

— Пожалуйста, мы же все равно на свежем воздухе!

Продолжая вертеть в пальцах сигарету, Надя наконец прикурила от разовой зажигалки и мрачно усмехнулась:

— Ты хочешь знать все в подробностях, но зачем? Чтобы тоже поехать в Америку и так же заработать?

И в самом деле, что за допрос с пристрастием? Тоня самой себе удивилась. Думала, что Надежда врет и деньги заработаны вовсе не на цветах? Но если она сама не хочет говорить правду, то кто ее заставит?

— Думаешь, Грэг пожалуется на тебя в полицию?

Надя неуверенно улыбнулась и пожала плечами:

— На самого себя? Мы же с ним муж и жена. Если я бы не знала их законов, то у него-то даже адвокат имелся… Грэг! Да и жив ли он?

— Что ты такое говоришь?!

— Не обращай внимания… Что-то мысли у меня разбегаются.

Надя описала рукой с сигаретой круг, словно призывая саму себя держаться определенной темы.

— Однако как трудно в чем-то признаваться. Если ты совершил что-то недостойное, то в пересказе все равно стараешься себя хоть как-то оправдать… В последнее время Грэг был так уверен в том, что ему удалось запугать меня, что он даже особо не таился, когда набирал код сейфа с деньгами. Он отбирал у меня все до копейки, и я даже не пыталась что-то заначить. Сначала он выгонял меня из комнаты, когда зачем-нибудь ему требовалось открыть сейф, а в конце почти не предпринимал каких бы то ни было предосторожностей.

— Ты сказала — запугать? И что, было чем?

— Было, — нехотя кивнула Надя. — Я ведь у него вторая жена. А первая тоже была русской… Вот опять, не отвечаю прямо на твой вопрос, а начинаю как бы издалека.

— Ну и что, — Тоня погладила ее по плечу, — мы же никуда не торопимся. И вообще расслабься, не на допросе… Кстати, ты извини, подруга, тогда я не могла тебе об этом сказать. Ты была такой счастливой…

Что это, повтор пошел? Только что Надя говорила, как на своей свадьбе Тоня лучилась счастьем, теперь она говорит ей то же самое. Но у Тони по крайней мере жених был такой, что другие девушки завидовали, чего о женихе подруги никак не скажешь. Надя смотрит на нее с ожиданием? Ах да, Тоня забуксовала на «счастье». Надо пояснить:

— …Тогда я подумала, что любовь и в самом деле зла. Чтобы полюбить такого козла, рыхлого, пузатого, старого и пошлого, надо очень постараться. Ты же у нас всегда была как конфетка! Вон и сейчас нисколько не располнела. Талия по-прежнему пятьдесят восемь?

— Нет, уже шестьдесят четыре, — невольно улыбнулась Надя. — А насчет любви… Я так хотела уехать в Америку, что согласна была и вправду полюбить козла. Какими дурами мы все-таки бываем!

Она залпом выпила рюмку, точно это была водка, а не сладкий ликер, и шумно выдохнула.

— Правду говорят, хорошо там, где нас нет. А ведь многие из русских хотели уехать в Америку. Она казалась какой-то особой благословенной страной, этаким раем на земле… Ко всему прочему и наши средства массовой информации тогда захлебывались: американцы любят русских женщин! Хотят жениться на русских женщинах, потому что американки все как одна феминистки, не дают им, несчастным, развернуться, почувствовать себя мужчинами… Русские женщины такие самоотверженные, честные, порядочные… Какая ерунда! То есть, наверное, большинство русских женщин такие и есть, но и американки тоже по-своему хороши. Для американцев. Успешные американские мужчины спокойно женятся на своих соотечественницах, живут с ними счастливо и не помышляют ни о каких женах-иностранках. А вот такие, как Грэг…

Надя нервно сглотнула.

— Ты уже пару раз упомянула слово — лузер, но я не поняла, к чему? — подсказала Тоня, чтобы не длить паузу.

— К тому, что мужики глупые, ленивые, те, кто не хочет работать, живут в стране всеобщего благоденствия… скажем так, не лучшим образом. Так же, как и у нас, в Америке что потопаешь, то и полопаешь. И вот тут-то пригождаются русские женщины, которые во имя семейного благополучия привыкли пахать как лошади. Пока это они получат грин-карту, чтобы хоть как-то сравняться в правах с коренными американками!.. И во имя этого терпеть, терпеть…

— Понятно, что грин-карта была вопросом времени, но ведь вовсе не это тебя напрягало.

— Ты права. Дело даже не в том, что наши женщины пашут во имя семейного благополучия. Наши женщины пашут во имя своей светлой мечты. Они тащат свой воз — или свой крест — безропотно потому, что не видят убогости той дороги, по которой идут…

— Ты не очень круто завернула?

— Нисколько. Разве нам нужны дворцы и принцы? На самом деле вовсе нет, потому что все декорации к нашим сказкам мы изготавливаем вот этими самыми руками и вот этой самой головой! Опять не поняла?

— Сложновато! — улыбнулась Тоня. Вон как из подруги эмоции хлещут. Видно, натерпелась.

— Мы сами для себя феи, наша волшебная палочка у нас в голове. Коснулись мы ею хамоватого мужчины-уродца — трах-тиби-дох! — и вот он уже красив и благороден. Коснулись палочкой жалкой лачуги — и вот она уже дворец! То, что на самом деле видят другие, нам все равно. У нас свое собственное видение.

— То есть ты хочешь сказать, что окружающий мир у каждого свой, иными словами, ваш холст — наши краски? Знаешь, по-моему, есть такая философия.

— Не знаю, — сказала Надя, — до всего этого я сама додумалась.

Глава четвертая

— Ты взяла его фамилию? — спросила Тоня немного погодя, медленно потягивая из рюмки ликер.

— А как же, именуюсь я теперь Надя Грэг Хендерсон, имею американский паспорт. Потому я так легко и пересекла границу.

— Границу-то пересекла, а вот как ты жить собираешься в России с таким паспортом?

— А у меня остался мой, российский. — Надя вдруг хихикнула. — Я ведь для поездки в Америку оформляла заграничный паспорт, а родимый — вот он. Со штампом о разводе… Какая я была дура! Да разве можно сравнить моего бывшего, моего Димку с Грэгом! И моложе, и красивей… Да что там красивей. Говоря так, словно их сравниваешь, а ведь и не сравнить! Небо и земля. Лучше наших русских мужиков никого нет! Наши правители бы радовались, что управляют таким народом! А вместо этого они… Слушай, мое собственное красноречие оказалось заразным. Меня опять потянуло на рассуждения.

Они посмеялись, но у Нади смех получался какой-то горестный, что ли. Словно ее давило что-то изнутри и никак не давало расслабиться и общаться со старой подругой с прежней легкостью.

— Вот я тебе о том и говорила. Мне почему-то было жалко того, что вы с Димкой развелись. Была нормальная хорошая семья. А теперь, наверное, он нашел себе другую… — задумчиво пробормотала Тоня.

— Да если он и свободен… Как говорил поэт, если даже пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне… Я вовсе не о том говорю, что хотела бы к Димке вернуться. Просто… что мучит, то и учит. За каким чертом мне эта Америка понадобилась?.. Я пробуксовываю?

— Это я свернула с темы в сторону, — повинилась Тоня. — Ты говорила про лузеров.

— Так вот, Грэгу была нужна жена-рабыня. Сам он мало что умел, да и не хотел работать. Зато он нашел путь, который позволял ему кое-чего добиться: он стал жениться на русских женщинах…

— Ты так говоришь — стал жениться, как если бы сказала: стал ходить на дискотеку.

— Думаю, и после меня он опять поехал бы в Россию…

— А тебя он куда бы дел?

— Там же, в своем огороде закопал!

— Минуточку, кажется, мы через что-то перескочили. Поехал бы за женой-рабыней? Но ты-то никогда прежде рабыней не была. Женщина самодостаточная, с высшим образованием, адвокат…

— Но я же не могла быть в Америке адвокатом. По крайней мере пока бы не выучилась и не сдала соответствующие экзамены. Но для этого ко всему прочему у меня не было статуса гражданина Америки. Мне надо было ждать… Вот Грэг этим и пользовался — моим бесправием.

Она вздохнула и с силой потерла лоб. Только теперь Тоня заметила, что от глаз подруги побежали в разные стороны лучики морщин, а в белокурых волосах мелькает седина. Такие перемены всего за полтора года?

— Говорят, многие наши инженеры и даже врачи на первых порах в Америке работали чуть ли не посудомойками и дворниками.

— Я была готова к тому, что мне придется физически работать, чтобы добиться процветания, если бы Грэг не любил распускать кулаки.

Да уж, чего на долю Тони не выпало, так это физических унижений. Хотя кто знает, останься она в семье, может, дошло бы и до мордобоя.

Она представила себе картину: бьющий ее Михаил. Картина не складывалась. Тоня просто не могла представить себе мужа, настолько не владеющего собой… Каким же она вообще представляла себе мужа, как оказалось впоследствии, вообще ничего о нем не зная?

— Неужели этот… еще тебя и бил?

— Бил. — Надя сказала это чуть ли не с мазохистским удовольствием. — Причем весьма охотно. А однажды, когда я попыталась ему противостоять, он вынул из кармана нож и полоснул меня по руке. Знаешь, так спокойно, будто хирург, вскрывающий нарыв. Смотрел, как у меня льется из раны кровь, и даже не сделал попытки помочь, перевязать. Сказал: «Эти русские понимают только язык силы. Скоро у меня в саду не останется места для их безымянных могил».

— В каком смысле?

— В прямом. Он схватил меня за волосы и притащил на задний двор. Якобы там была могила его первой жены. И тыкал меня лицом в эту землю, а мне казалось, я слышу запах мертвой плоти…

Тоня от неожиданности чуть не задохнулась. Так и сидела некоторое время с открытым ртом, пока не решилась спросить:

— Ты хочешь сказать, что твою предшественницу Грэг убил?!

— По крайней мере он мне так сказал.

— Может, пугал?

— Может. Но у него в саду в самом деле имеется некий холмик… Знаешь, я поверила, что это могила. И испугалась. Потом я все время чувствовала этот запах прелой земли с каким-то сладковатым привкусом.

— Постой, насколько мне известно, полиция у них четко реагирует на жалобы народа, пусть даже иностранцев. Ты могла бы позвонить или написать заявление… Представляешь, они бы приехали, раскопали этот холмик…

— И оказалось бы, что там ничего нет!.. Да и кто я такая? У них же первым делом смотрят документы. Грэг же, не будь дураком, сразу отобрал у меня паспорт и спрятал в сейф.

— Но это же демократическая страна… По крайней мере как мне всегда казалось… Неужели у тебя не было никакого выхода, кроме того как терпеть?

Вопрос у Тони прозвучал почти без выражения, и Надя, видимо, подумала, что подруга ей не верит. Она быстрым движением стянула с себя свитер и показала правую руку. От плеча и до запястья рука была желто-зеленая с фиолетовыми разводами. А потом сняла джинсы и показала такое же фиолетовое бедро.

— И это спустя неделю после битья… Смешно сказать, что я почувствовала, когда Грэг привез меня на свою ферму. Он же высылал мне фотографию якобы со своим домом — такой веселенький особнячок в двух уровнях, крупным планом конюшня, просто земной рай, если и не богатого, то вполне обеспеченного фермера. И вот я приехала — мой будущий муж встретил меня в аэропорту на какой-то обшарпанной машине, у нее внутри даже обивка клочьями свисала. Вместо особняка — какой-то ветхий сарай со стенами из старых рекламных щитов. Единственное, что более-менее казалось крепким, так это псарня…

— Псарня? Ты же говорила — цветы.

— Цветы — это было потом… Каюсь, я не смогла быть только поденщицей на его псарне. Я же все-таки человек с высшим образованием, и, несмотря на то что Грэг первым делом меня избил за непослушание, я все же — униженно кланяясь и приседая — уговорила его дать мне на исследование рынка хотя бы неделю. Он дал два дня. Я съездила в пару собаководческих хозяйств, поговорила с заводчиками. Не то чтобы они так уж откликались на мои вопросы, но по моему предложению все же согласились ответить хотя бы на один: почему не стоит разводить породистых собак в этой местности?

— А ты хитрая девушка!

— Понятно, мой интерес был шит белыми нитками, но отчего-то оба заводчика ко мне прониклись. И предостерегали откровенно, не скрывая всех минусов собаководства. При этом они в отличие от моего мужа были настоящими профессионалами, а он… Не знаю, что пришло ему в голову разводить именно собак? Ну, кроликов я бы еще поняла… Кстати, Грэг возил меня все эти два дня, но сам из машины не выходил. И при этом зорко следил, чтобы я не стала кокетничать или говорить что-нибудь лишнее тем, с кем беседовала.

— И ты из страха перед ним не могла попросить о помощи кого-нибудь из них?

— А что бы я им сказала? Чужим людям. Что муж меня бьет? Угадай, что бы мне ответили?

— Это ваши проблемы.

— Вот именно. Оказалось, у Грэга, а значит, и у меня, просто не было шансов пробиться в этой области. Поблизости, всего в пяти милях от его так называемой фермы, оказалось два — одно на западе, а другое на востоке — собаководческих хозяйства, налаженных, раскрученных, не знаю, отчего пришло ему в голову с ними тягаться. Я поняла, что есть лузеры по недоразумению, а есть — из-за упрямства. То есть те, которые никого слушать не хотят и продолжают бросать деньги на ветер, несмотря на очевидную глупость этого действия.

— Слушай, Надёна, ну если все было так плохо, почему ты в Россию не вернулась?

— Ну, кроме того, что у меня не было документов, мне было чертовски стыдно. Я же всем растрезвонила, как мне повезло, а потом… У меня не было денег. И если нужно было что-то купить для хозяйства, он ехал в магазин вместе со мной и сам за все расплачивался.

В наступившей на мгновение тишине подруги услышали, как что-то не то прорычал, не то пробурчал пес.

— Он говорит: хозяйка, ты совсем совесть потеряла, забыла, что по вечерам меня выпускают в сад!

— Вот, оказывается, как живут люди на природе. Они разговаривают с животными.

Тоня поднялась и успокаивающе положила руки на плечи Нади.

— А ты сиди, я только отпущу Джека и насыплю ему корма.

Слышно было, как скрипнули петли калитки, звякнула цепь, и над поручнями веранды появилась огромная бело-серая голова с рыжими пятнами по бокам.

— Ах ты, какой красавец! — восхищенно присвистнула Надя. — Что же это у тебя за порода такая?

Джек потянул воздух носом, еще немного постоял и исчез из виду.

— Его порода называется — мостоков, — с серьезной миной сообщила появившаяся на веранде хозяйка дома.

— Никогда такого не слышала. В России новую породу вывели?

— Новую породу нагуляли, — рассмеялась Тоня, — московская сторожевая плюс кавказская овчарка.

И осеклась — в калитку кто-то позвонил. Надя, услышав звонок, вздрогнула, и взгляд ее стал беспомощным.

— И ты теперь всякий раз будешь так пугаться? — насмешливо поинтересовалась Тоня.

А про себя подумала: косой кривому глаз колет. Давно ли она сама, обмирая от страха, прислушивалась ко всякому шороху и запускала в дом Джека, когда из-за этого не могла заснуть, а он будто чувствовал, покорно лежал у ее кровати и сопел, так что Тоня, опустив руку вниз, всегда могла до него дотронуться.

Странно, когда период адаптации на новом месте у нее благополучно закончился, Джек не пытался больше зайти в дом, словно прежде никогда в него и не заходил.

— Но ведь поздно же для прихода гостей… — проговорила Надя, опустив глаза. — И потом, когда я приехала, то никакой кнопки не нашла. Еще подумала, что у тебя нет ни телефона, ни звонка у калитки.

— А кнопка у меня в почтовом ящике. Свои знают.

— Значит, это свои, не так ли? Только вот кто?

— Ума не приложу!

Хотя Тоня догадывалась, кто это мог быть, но прежде он не приходил так поздно… Опять гадает, вместо того чтобы взять и посмотреть.