Первая мировая. Убийство, развязавшее войну

Еще больше предупреждений приходило от эрцгерцога Альбрехта, пожилого педанта императорской армии. Альбрехт искренне любил Рудольфа и был убежден, что общение с Францем Фердинандом не принесет тому ничего хорошего. Рудольф постоянно сетовал на «беды и несчастья, через которые я должен пройти вместе с ним», и если Франц Фердинанд не будет осторожен, он столкнется с таким же увещеванием. Нельзя сказать, чтобы Франц Фердинанд что-то предпринимал, получив очередное оскорбительное письмо Альбрехта. Альбрехт жаловался на то, что Франц Фердинанд был слишком отстранен с некоторыми пожилыми джентльменами и слишком приветлив с молодыми женщинами. Не имело значения, что делал эрцгерцог: все его действия представлялись неправильными. Франц Фердинанд старался не обращать на все это внимания, продолжать свое приятное времяпровождение, лишенное пока рутины и обязательств, ожидавших его в обозримом будущем.

Но будущее резко изменилось утром 30 января 1889 г. Попытки достучаться в запертую дверь спальни охотничьего домика Рудольфа в Майерлинге не принесли успеха. Никому не хотелось устраивать сцен: Рудольф должен был быть там со своей последней любовницей, молодой и глупой баронессой Марией Вечера (Mary Vetsera). После нескольких часов продолжающегося молчания взволнованные слуги сломали дверь. Вечера лежала на матраце, одинокая красная роза была зажата в ее холодных руках, в ее голове зияла рана; с другой стороны кровати на запятнанных кровью простынях лежало тело Рудольфа, из его рта сочилась кровь, а верхнюю часть головы словно бы срезало. В совместном акте самоубийства он убил ее первой, просидел с ее телом несколько часов и наконец всадил пулю в свой собственный мозг.

В Майерлинге разыгралась ужасная мелодрама, сцена реальной жизни словно бы из плохого романа, абсолютно недопустимая и возможная скорее для буржуа. Самоубийство кронпринца, католика и Габсбурга, повергло императорский двор в панику. Слухи, ложь и самые невероятные истории распространялись в тщетном усилии скрыть нелицеприятную правду, которую Вене в итоге все же пришлось признать. Смерть Рудольфа была последним пунктом в плане его мести: это был не просто акт отчаяния и депрессии, но и выражение его несбывшихся мечтаний, и ответ на холодное отношение непреклонного отца, который не видел для него никакой роли и не давал ни малейшего намека надеяться на другое. Перед самым самоубийством Рудольф написал письма матери, жене и сестре, в которых объяснял свой поступок. Но ни одной строчки не было отправлено его отдалившемуся отцу.

Все люди были в шоке, но, пожалуй, никто больше, чем Франц Фердинанд. Получив во второй половине дня срочную телеграмму с трагическим известием, он разорвал ее в клочья. Он уехал в Вену и прошел холодными, горестными улицами за траурным кортежем, с каждым шагом все больше осознавая, что его жизнь изменилась навсегда. Как-то раз, несколько лет назад, Рудольф, указывая на подходящего Франца Фердинанда, пошутил: «Человек, идущий к нам, станет императором Австрии». Тогда это казалось абсурдным, но теперь Рудольф был мертв; дочь покойного кронпринца Елизавета могла претендовать на престол только в том случае, если не было больше никаких Габсбургов мужского пола. Теперь между Францом Фердинандом и троном стоял только его отец, Карл Людвиг.

При всех своих пороках благодаря своему легкому характеру и либеральным взглядам Рудольф был популярной фигурой. Люди мало знали Франца Фердинанда. В популярности он проигрывал не только Рудольфу, но и своему беспутному брату Отто. Вплоть до самой Вены Франц Фердинанд представлялся «серьезным, строгим, почти мрачным». Сплетни рисовали его недалеким, консервативным и религиозным фанатиком, а его возможное восшествие на престол расценивалось как зловещий сигнал для всей Австро-Венгрии.

Похороны стали тяжелым испытанием для императора. Скорбя о потере своего сына, Франц Иосиф был вынужден взглянуть фактам в лицо и принять человека, который после произошедшей трагедии займет место его наследника. Дядя и племянник никогда не были близки, и они никогда не понимали друг друга. Франц Иосиф был консервативным и приверженным традициям человеком. Таким же, по крайней мере в это время, был и Франц Фердинанд, но дядя подозревал его в противоположном. Он считал, что Франц Фердинанд тайно вынашивает опасные либеральные идеи; это был иррациональный страх, основывающийся на более чем сомнительных слухах и дружбе Франца Фердинанда с Рудольфом, к сожалению, теперь покойным. Не в силах преодолеть свои личные пристрастия, император просто перенес свое разочарование Рудольфом и на жизнь Франца Фердинанда. Однако являясь бастионом традиции, Франц Иосиф преклонился перед судьбой. В конце концов Карлу Людвигу было уже почти шестьдесят, и, даже если он и переживет своего старшего брата на несколько лет, его царствование не будет долгим. И было неизбежно, что Франц Фердинанд в один прекрасный день, а возможно даже, что и в скором времени, взойдет на престол. Ходили даже слухи, что Карл Людвиг пытался отстраниться от правопреемственности престола, так что понятны тревоги Франца Иосифа относительно характера и политических пристрастий его племянника.

Встреча между дядей и племянником носила кратковременный и напряженный характер, и у Франца Фердинанда сложилось четкое впечатление, что император опосредованно обвиняет его в том, что Рудольф покончил жизнь самоубийством. «Это выглядело так, словно бы нелепость Майерлинга была моей виной, — жаловался он в одном разговоре. — Раньше он никогда не общался со мной так холодно. Казалось, что один его взгляд пробуждал во мне неприятные воспоминания». По крайней мере по правилам, если не фактически, Франц Фердинанд должен был быть признан наследником престола, но Франц Иосиф отказался это сделать. Создавалось такое впечатление, словно бы племянник виновен в смерти его сына, и такое признание было для императора слишком большой уступкой и слишком болезненной раной. «Я пока не знаю, — говорил Франц Фердинанд, — стал я наследником или нет».

Франц Иосиф также остался не в восторге от прошедшей встречи. Он жаловался, что на протяжении всей беседы его племянник «выглядел очень бледным и, пожалуй, страдает от хронического кашля». Франц Фердинанд не внушает доверия. «Я не могу быть о нем высокого мнения, — признавался Франц Иосиф. — Даже и не стоит сравнивать его с Рудольфом. Он совсем другой». Насколько отличались эти двое молодых людей, сейчас уже никто не сможет сказать. Время проявит сильные и слабые стороны Франца Фердинанда еще явственнее, чем кровь, связавшая обоих братьев: оба злополучных наследника Франца Иосифа преждевременно пали от пули.

Глава II

ПУТЕШЕСТВИЕ И БОЛЕЗНИ

Крайности, бывшие привилегией юности Франца Фердинанда, сменились на более созерцательный и ответственный характер после Майерлинга. Он сокращает количество своих охот и легкомысленных выходок, как и участие в необузданных удовольствиях столь любимого брата Отто. Ходили разговоры о его любовнице, юной особе по имени Мила Куглер (Mila Kugler), якобы жившей в апартаментах на территории принадлежавшего Францу Фердинанду дворца Моденских (Modena Palais) в Вене. Эти слухи способствовали появлению новых предостережений от пронырливого старого эрцгерцога Альбрехта. Он настаивал, что Франц Фердинанд не должен следовать примеру «бедного Рудольфа», но вместо этого жить в соответствии со своим будущим званием.

Франц Фердинанд (1863–1914) — эрцгерцог Австрийский

Альбрехту не стоило волноваться. Франц Фердинанд вернулся в армию, был произведен в полковники и назначен командующим 9-м гусарским полком, расквартированным в Оденбурге (ныне Шопрон). Два года, проведенные им там, навсегда сформировали его отношение к венграм. Немецкий был официальным языком императорской армии; эрцгерцога был потрясло то, что венгерские офицеры игнорировали приказ и отдавали распоряжения на мадьярском. Но если чешский солдат осмеливался вымолвить хоть слово на своем родном языке, венгры безжалостно избивали его. Будапешт, по мнению Франца Фердинанда, являл собой опасный очаг национализма, призывающего к восстанию против Габсбургов. «Мы постоянно питались мифами, — сетовал он, — о многих честных и верных людях, которые населяют Венгрию. Я больше не верю в это».

Плохое состояние здоровья и беспокойство избавили Франца Фердинанда от Венгрии. В 1892 г., страдая слабыми легкими и принимая в расчет свои будущие обязанности, эрцгерцог загорелся идеей путешествия вокруг света. Это избавило бы его от морозной европейской зимы, а также расширило его кругозор. Франц Иосиф вовсе не был уверен в том, что эта авантюра достаточно благоразумна: он считал, что можно будет отлично справиться со своими обязанностями на троне и без такого далекого путешествия. Но Франц Фердинанд знал, что может обратиться к человеку, который отнесется к нему с большим сочувствием: его тете, императрице Елизавете. Она, прожившая всю жизнь на материке, поняла, что ее племянник хочет посмотреть мир. Она ходатайствовала за него перед императором и в конце концов добилась разрешения.

Королевские принцы и аристократы часто заканчивали период своего обучения таким путешествием, но лишь немногие из них были так стремительны, как Франц Фердинанд. Его тяга практически в буквальном смысле понесла его в путешествие вокруг света с такой скоростью, как ни одного австрийского эрцгерцога до него. Его отъезд 15 декабря 1892 г. на борту бронированного крейсера Kaiserin Elisabeth прошел на редкость эмоционально. Вся его семья собралась проводить его: это было первое Рождество, которое Франц Фердинанд проведет вдали от них. Он смотрел, как удаляется вдаль береговая линия, с внезапно захватившим его переживанием. «Откуда-то из глубины меня, — признается он в своем дневнике, который будет старательно заполнять на протяжении всего путешествия, — пришло неприятное чувство бесконечной тоски по родине… это была тоска по родине, которой я раньше не знал». Нельзя сказать, что он отправился в свое путешествие в одиночку: с ним была значительная свита из слуг, телохранителей, обслуживающего персонала и поваров, среди которых был даже таксидермист. Вместе с ним в круиз отправился и его кузен, эрцгерцог Леопольд Фердинанд. Они хотели создать ему в путешествии все возможные удобства и оградить от опасностей, сгладить любые дипломатические колкости и развлекать молодого человека на протяжении всего путешествия.

Из Триеста они доплыли до Далматинского побережья, ненадолго остановились в Египте перед отплытием в Индию. Надеясь избегнуть нежелательного внимания, Франц Фердинанд использовал имя «граф фон Гогенберг» в большей части поездки, хотя и не мог избежать посольств и посещений официальных лиц, которые наносили ему визиты с церемониальными протоколами приветствия. Посещение им Британской Индии вызывало сильную озабоченность в Лондоне. Будущий царь Николай II посещал экзотическую страну в предыдущем году, и этот принесший беспокойство визит рассматривался как неумышленный проступок. Только после личного вмешательства принца Уэльского и десятка писем между Калькуттой и Лондоном он был удостоен соответствующего приема со стороны британского вице-короля.

Недостаточное знание английского мешало Францу Фердинанду во время нахождения в этом аванпосту британского колониализма. Должностные лица считали его «внимательным и приветливым», отмечая его стремление «обходиться без церемоний настолько, насколько это только возможно». Он посетил Агру и знаменитый Тадж-Махал и остался, по-видимому, глубоко впечатлен этим памятником любви, оставляя о себе очень хорошее впечатление, где бы ни бывал. «Он обладает прекрасными манерами, — сообщал вице-король лорд Робертс, — но он совершенно естественен, приветлив и внимателен со всеми, с кем общается во время своих поездок, будь то европейцы или местные жители».

Как и другие аристократы, оказавшиеся в Индии, Франц Фердинанд охотился на тигров, пантер и кабанов. Ему нравилось это намного больше, чем нудные торжественные обеды, которые он часто вынужден был терпеть. Хотя эрцгерцог чудом избежал трагедии на Цейлоне, когда на охоте слон чуть не наступил на него. Он продолжил охотиться и в диких местах Австралии, а быстро изготовленные чучела добытых им кенгуру и эму были отправлены обратно в Австрию на корабле.

Но охота не могла больше скрывать проблему, растущую на борту корабля. Эрцгерцог и его двоюродный брат Леопольд, отмечал адмирал Миклош Хорти (Miklós Horthy), «были людьми совершенно разных темпераментов», так что беда была неминуема, если они путешествовали вместе. Леопольд открыто признавал, что он и Франц Фердинанд «уже давно ненавидят друг друга». Мелодраматичный, подверженный сомнительным полетам фантазии, Леопольд считал своего двоюродного брата «невежей», человеком, «начисто лишенным даже малейших проблесков чувствительности и тонких порывов души». Каждую ночь, рассказывал он, Франц Фердинанд напивался, кричал, что он рад, что Рудольф убил себя, называл императора «глупым старикашкой» и рассуждал о том, как он может «заставить старикашку уйти с пути». Не желая больше мириться с подобными сценами, Леопольд потребовал перевода на другое судно.

Это была версия Леопольда, высказанная им уже много лет спустя после смерти кузена; истина была совсем другой. Претензии о пьяных ссорах лишь маскировали проблемы, существовавшие в отношениях между двумя мужчинами, и были гораздо глубже простого личного конфликта. Леопольд использовал свое положение эрцгерцога Габсбургов с воинственной заносчивостью и снобизмом, высокомерно отказавшись ужинать вместе со своими товарищами-офицерами. Будучи несчастным на борту корабля, он не пропускал дня, чтобы громко не высказать надежду, что корабль потонет и это освободит его от исполнения служебных обязанностей. Еще хуже было увлечение Леопольда привлекательными молодыми матросами. Хотя он вообще не общался с офицерами, у него не было таких предубеждений относительно простых членов экипажа; как-то раз он провел много времени, запершись у себя с одним особенно красивым кадетом. Чтобы избежать в дальнейшем скандала, Франц Фердинанд высадил Леопольда с судна в Сиднее.

Когда эта неприятная ситуация осталась позади, Франц Фердинанд предпринял путешествие в Гонконг, а потом в Японию, встретился с императором Страны восходящего солнца и позировал фотографам в кимоно. На снимках видно, что он не совсем здоров. 26 августа он покинул Иокогаму на борту белоснежного лайнера Canadian Pacific Empress of China, направляясь в Северную Америку. Это была серьезная перемена после австрийского военного корабля: эрцгерцог вращался среди обычных пассажиров первого класса, играл на палубе в теннис с леди, с которой он свел знакомство, и жаловался на то, что только американские девушки осмеливались танцевать с ним ночью.

Первое свое впечатление о Северной Америке эрцгерцог получил 5 сентября, когда судно причалило в Ванкувере. Молодая женщина, стремящаяся увидеть такое экзотическое существо, как наследник европейского трона, пробилась на судно с криками: «Принц! Принц! Где здесь принц?!» Он отправился на юг, в штат Вашингтон, 19 сентября посетил Спокан только для того, чтобы увидеть, как поезд окружила толпа взволнованных молодых женщин, надеющихся на встречу с ним. Как ни странно, город показался ему странно интригующим, словно бы заброшенным и опустевшим, напоминающим отдаленную азиатскую деревню, но прежде чем изучить его, он уже оказался в частном пульмановском спальном вагоне, направляющемся на восток. Прошедший среди скал поезд доставил его в Йеллоустон. Вестибюль отеля Hot Springs Hotel был заполнен любопытными ковбоями, сплевывающими табачную жвачку, жаловался Франц Фердинанд. Он направился на осмотр знаменитого гейзера Олд-Фейтфул, но оказался раздосадованным тем, что рейнджеры запретили ему поохотиться на охраняемой территории национального парка. Расстроенный Франц Фердинанд смог добавить в свою охотничью коллекцию только скунса, дикобраза и несколько белок.

Когда поезд Франца Фердинанда прибыл в Омаху, его атаковали репортеры. Они толкались и выкрикивали вопросы, протягивая к нему руки, — это стало для эрцгерцога новым опытом, оставившим его сильно недовольным. Он прибыл в Чикаго и, по сообщению местной газеты, получил удовольствие от сытного завтрака, состоявшего из «разнообразных фруктов, бифштекса, яичницы с ветчиной, дичи и вин, включая шампанское». Город показался ему грязным и скучным, а когда он посетил Всемирную Колумбовскую выставку (World’s Columbian Exposition), стал раздраженным от толкучки и большого количества людей. Но во время встречи с группой операторов эрцгерцог ловко скрывал свое неудовольствие. Похоже, что его английский улучшился за время путешествия, газета Chicago Tribune сообщала, что он говорил «на отличном английском». Эрцгерцог сообщил репортеру: «Я пробыл на выставке сравнительно недолго… и смог увидеть не так много. Но то, что я увидел, мне очень понравилось, и мне жаль, что я не остался на более продолжительное время, чтобы посмотреть больше».

После осмотра Ниагарского водопада эрцгерцог отправился в Нью-Йорк. Он прибыл как «обычный, простой человек, без торжественных фанфар», сообщала газета New York Herald Tribune. Он обедал в знаменитом ресторане Delmonico’s Restaurant и часто посещал театр, но нашел этот город даже еще более шумным и удручающим, чем Чикаго. Где бы он ни оказывался, казалось, что все американцы озабочены только «всемогущим долларом». Более того, он был неприятно удивлен тем фактом, что в такой большой и процветающей стране, казалось, не существовало механизмов для оказания помощи бедным. «Для рабочего класса, — писал он, — свобода — это свобода умереть с голоду». После девяти месяцев и около 50 000 пройденных миль французский лайнер наконец вернул Франца Фердинанда к знакомым берегам Европы. Вместе с ним прибыли тридцать семь ящиков с упакованными охотничьими трофеями, оружием из Полинезии, снегоступами из Скалистых гор, предметами народных ремесел американских индейцев, декоративными куклами из Японии и резным азиатским нефритом.

Путешествие убедило Франца Фердинанда в двух вещах. Он понял, что Австрии нужен более сильный флот. Великобритания завоевала большую часть мира с помощью своих военно-морских сил; хотя он и не питал таких устремлений, эрцгерцог думал, что современный флот по крайней мере поможет Австрии в случае любого иностранного вмешательства на территории ее прибрежных провинций. И, несмотря на его неоднозначные чувства по поводу Америки, Франц Фердинанд видел в этой стране возможную модель для своей будущей империи. Союз государств с федеральным устройством, объединенных единой централизованной властью, по его мнению, мог быть тем, что стоило предложить Австро-Венгрии различным народам с их национальной индивидуальностью, проживающим на ее территории.

Периодическая и бульварная пресса занимала своих читателей сообщениями об иностранных приключениях эрцгерцога. Еще больше интересных подробностей удалось узнать, после того как Франц Фердинанд опубликовал дневник своего путешествия, воспользовавшись помощью своего бывшего наставника, Макса Владимира Бека. Вышедшие книги отличались эмоциональным повествованием и хорошим литературным стилем. По мнению многих людей, эта манера изложения была совершенно не свойственна тому холодному Францу Фердинанду, которого они знали, — так что истинное авторство многими было ошибочно приписано Беку. Изначально эрцгерцог не хотел публиковать свои записи, и сомнения людей в авторстве книг вызвали его искреннее возмущение. «Люди, — с горечью писал он, — почему-то считают, что каждый эрцгерцог должен быть простоватым дурачком».

Когда эмоциональное возбуждение после поездки улеглось, эрцгерцог вернулся в армию. На этот раз он сумел избегнуть Венгрии, заняв пост генерал-майора и приняв командование над 38-й пехотной бригадой в Будвайзе (Budweis) (ныне Ческе-Будеёвице) в Богемии. Францу Фердинанду был уже тридцать один год. Он стал более циничным, более раздражительным и открыто высказывал неприязнь, тщательно скрывая сентиментальность за строгостью. Случающиеся порой вспышки гнева и жесткость в поведении привели к появлению для него среди друзей прозвища Огр. Он не был таким страшным, как можно подумать по его прозвищу, но действительно становился безжалостным, когда сталкивался с некомпетентностью. Узнав, что полковой оркестр проигнорировал похороны молодого капрала ради местного праздника, он вспыхнул от гнева. «Бедный капрал отправился в свой последний путь без музыки только ради того, чтобы было немного больше музыкантов для крестьянского танца! — кричал он на командира. — Это полный позор!» Вскоре наказанный офицер подал прошение об отставке.

Но и в Богемии, как до этого в Венгрии, эрцгерцог стал жертвой своего неблагополучного состояния здоровья. Бледный, резко исхудавший и кашляющий кровью, Франц Фердинанд неохотно согласился на визит доктора летом 1895 г. Виктор Айзенменгер (Victor Eisenmenger), молодой врач венской клиники Schrötter Clinic, достаточно быстро диагностировал туберкулез легких, хотя и тщательно хранил страшную новость от своего нового пациента. Айзенменгер пытался защитить эрцгерцога от болезни, которая убила его мать. Когда Айзенменгер предложил Францу Фердинанду уйти на вынужденный отдых, камергер эрцгерцога граф Лев Вурмбранд (Leo Wurmbrand) язвительно заметил: «Это будет очень сложно. Эрцгерцог привык к определенному образу жизни, который совершенно противоположен тому, что вы ему предлагаете. Вряд ли его удастся удержать больше, чем на день. Я не спал в своей постели уже две недели, все время в поезде».

Чтобы форсировать события, потребовалось вмешательство императора. «Я должен обратить ваше внимание на тот непреложный факт, что вашим священным долгом является сейчас заняться своим здоровьем, — писал он своему племяннику. — Вам надлежит уехать в тихое место в горах, и так быстро, насколько это возможно, и вести там спокойную жизнь… и прежде всего следуйте инструкциям вашего лечащего доктора буквально и до последней детали. Это единственный способ улучшить ваше здоровье, и я надеюсь, хотя бы ради меня, что вы проявите немного терпения и настойчивости, пусть даже ваша жизнь будет достаточно однообразной».

Франц Фердинанд с неохотой согласился с императрицей, чтобы ему возвели дом в отдаленном уголке Доломитовых Альп, где, как он надеялся, горный воздух поможет ему вылечить слабые легкие. Эрцгерцог нашел, что принудительный отдых достаточно труден. Неусидчивый по натуре, он коротал свои дни в стрельбе по ветвям рядом стоящих деревьев и игрой со своим маленьким фокстерьером Муки. «Никто не сможет выдержать такое, — пожаловался он в конце концов. — Вы посадили меня под замок, подобно дикому животному». Столкнувшись с таким неусидчивым пациентом, Айзенменгеру пришлось в итоге сказать эрцгерцогу правду о его туберкулезе. Помрачневший Франц Фердинанд ничего не ответил, но его отец Карл Людвиг, приехавший тогда повидать сына, был не таким сдержанным. «Мой сын, — невесело поделился он с Айзенменгером, — никогда не поправится».

Эрцгерцогиня Мария Тереза убеждала Айзенменгера быть более энергичным и категоричным в своих рекомендациях пациенту, тонко демонстрируя, как это можно делать: «Франци, слишком ветрено. Надень свое пальто», «В этой комнате слишком накурено», «В такой холод ты не должен выходить на улицу ночью». Эрцгерцог всегда слушался, но Айзенменгер не имел над ним такой власти, как Мария Тереза. Думая, что, возможно, удастся добиться большего успеха в других условиях, он предложил провести продолжительный отдых в Египте, что позволило бы эрцгерцогу переключиться и оказаться в более теплом и сухом климате.

Неприятности последовали, как только Франц Фердинанд прибыл в Каир. «Я нуждаюсь в покое», — признавался эрцгерцог и просил избавить его от приемов и торжественных встреч. Но как только он прибыл в отель Gezireh, он увидел в холле посла Австрии графа Хайдлера фон Эггерегга (Heidler von Eggeregg) в окружении работников посольства, готовых к торжественной встрече. Франц Фердинанд промчался через холл и скрылся в своих покоях, отказавшись выходить. «Я намеренно повел себя так плохо, — признавался он, — чтобы показать, что никто не сможет меня заставить делать то, что я не хочу!» Граф пришел в ярость и говорил о том, что эрцгерцог должен доказать своим поведением, что достоин трона. Он отомстил несколько недель спустя, во время воскресной мессы. Франц Фердинанд попросил, чтобы его посадили вместе со всеми собравшимися. Но граф проигнорировал его просьбу и посадил его на возвышении в передней части собора, где эрцгерцог оказался на всеобщем обозрении на протяжении всей службы. Это было то, что эрцгерцог ненавидел больше всего. «Я не могу вынести, когда люди глазеют на меня!» — жаловался Франц Фердинанд.

После прогулок по музеям, посещения пирамид и совершения покупок на каирском базаре эрцгерцог взял в аренду лодку для совершения путешествия по Нилу. На первых порах это принесло приятную смену декораций: широкое и спокойное течение реки, нищие дети, собирающие прибрежный камыш, луна, поднимающаяся над древними монументами. На борту судна проходили даже выступления группы танцовщиц, хотя Франца Фердинанда это и не забавляло. Со временем его лодка стала для него похожей на тюрьму. «Если бы кто-нибудь знал, как я страдал от одиночества на борту этого орудия пытки XIX века! — писал он своей мачехе. — Нельзя описать словами, как я скучал по вам все это долгое время… А теперь я целую ваши руки и безумно жду вашего прибытия, которое спасет меня от этого бреда сумасшедшего!»

Его состояние постепенно улучшилось, хотя эрцгерцог порядком уже устал от своей болезни. Он совершил путешествие в Ривьеру, где завел дружбу с больным туберкулезом великим князем Георгием Александровичем, братом царя Николая II. Он был очень удивлен тем, что Георгий мог делать все, что ему вздумается, в то время как его жизнь находилась под контролем Айзенменгера. «Он ходит в казино, в театр и на балы, — жаловался он Айзенменгеру, — в то время как я живу фактически под замком. Я не буду больше подчиняться!» Но заботами Айзенменгера Франц Фердинанд был фактически спасен, в то время как великий князь в конце концов умер, однако эрцгерцог видел только негативные стороны своей изоляции. Газетная вырезка из будапештской газеты, попавшая к нему в руки, ничем не улучшила его настроения. В статье сообщалось, что эрцгерцог серьезно болен; если он умрет — венгерские борцы за свободу будут счастливы. «Для меня это является решительно непонятным, — писал он в гневе. — И такое возможно только в Венгрии, когда одной из самых читаемых газет страны, в которой еще правит монархия, разрешается на своих страницах печатать такой унизительный текст, позорящий Правящий Дом». Это событие лишь еще больше укрепило его предубеждение к своим будущим венгерским подданным.

В мае 1896 г. медицинская ссылка уступила место семейной необходимости. Карл Людвиг со своей семьей после посещения Франца Фердинанда в Египте предпринял путешествие в Палестину. Там, игнорируя предупреждения и находясь, по всей видимости, в религиозном экстазе, он пьет воду из реки Иордан; в Вену он возвращается уже больным тифом. Сообщение от мачехи заставило Франца Фердинанда срочно сесть на экспресс, идущий домой, но, прежде чем он добрался до Вены, пришло известие, что его отец скончался. Смерть отца в сочетании с болезнью и напряженной обстановкой в Вене чуть не сломили Франца Фердинанда. Опасаясь рецидива, императрица поспешила отослать эрцгерцога подальше от столицы, чтобы продолжить его лечение.

Череда событий, произошедших в Вене во время его отсутствия, окончательно укрепила нелюбовь Франца Фердинанда к императорскому двору в целом и в частности к принцу Альфреду де Монтенуово (Alfred de Montenuovo), императорскому обергофмейстеру и лорду верховному камергеру. Лежал ли в основе дальнейших событий непредсказуемый темперамент эрцгерцога? Или опасения людей, видевших в эрцгерцоге или опасного либерала, который стремился разрушить старый порядок, или фанатичного реакционера, представлявшего опасность стабильности трона? Или причиной стали болезни эрцгерцога, побудившие многих списать его со счетов? В случае последнего варианта эрцгерцог предполагал, что его «враги при дворе и в политике», пользуясь его заболеванием, хотели «изолировать его» и «сделать его импотентом». Монтенуово, думал Айзенменгер, с радостью воспримет «самые жесткие меры» и уже видит эрцгерцога «среди мертвых». Он объединился вместе с министром иностранных дел графом Агенором Голуховским (Agenor Goluchowski) в попытке устранения Франца Фердинанда и возведения на престол его младшего брата Отто.

Идея была абсурдной. К 1896 г. Отто признавался всеми как самый бесчестный из эрцгерцогов Дома Габсбургов, «один из самых страшных живущих людей», — утверждал один аристократ. После его брака без любви на принцессе Марии Йозефе (Maria Josepha), дочери короля Саксонии Георга, Отто был крайне неверным супругом и даже не пытался скрывать факты посещения борделей и соблазнения женщин по всей столице. Франц Иосиф отказался вмешиваться. Он всегда отдавал предпочтение Отто перед холодным Францем Фердинандом и прощал поведение своего племянника, говоря, что это не более чем «юношеские глупости».

В Хоффбурге Франц Фердинанд имел лишь несколько небольших комнат; Голуховский уговаривал императора, чтобы отдать Отто огромный дворец Аугартен, чья внушительная резиденция хорошо подходила для возможного наследника престола. Франц Фердинанд игнорировался, а Отто получил дом и личных слуг. Франц Фердинанд оставался в тени, а Отто выполнял общественные обязанности от имени императора и даже принимал официальные отчеты министров правительства. В 1896 г., когда царь Николай II и его жена приехали с официальным государственным визитом в Вену, Франц Фердинанд был демонстративно исключен из списка лиц, допущенных на императорские приемы и ужин; в следующем году для ответного визита в Санкт-Петербург Франц Иосиф взял с собой вместо Франца Фердинанда Отто.

Такие публичные оскорбления не остались в Вене незамеченными. Слухи утверждали, что Франц Фердинанд будет скоро исключен из престолонаследования, а популярные газеты говорили, что он едва цеплялся за жизнь. Все это, настаивал он, делалось для того, чтобы «похоронить его заживо». Франц Фердинанд жаловался графине Норе Фуггер: «Вы должны понять, что в этой жалкой и унизительной ситуации, в которой я оказался как наследник престола, находящийся, так сказать, на оплачиваемом отпуске, я не хочу показываться в Вене и чего-то там добиваться. Кажется невероятным, что Голуховский и его последователи, считающие, что действуют ради какого-то высшего блага, оскорбляют меня, отдаляют меня и просто убивают меня морально». Он не обвинял слабохарактерного Отто, но вымещал свой гнев на стоящих за ним чиновниках. «Я больше не берусь в расчет и просто игнорируюсь. Если бы они хотя бы спросили меня, как я отнесусь к тому, что обязанности, которые я не могу выполнять из-за своей болезни, будут возложены на моего брата Отто, — я бы так не расстраивался. Но все решается за моей спиной и так, словно бы я уже умер».

Вопреки ожиданиям и даже надеждам, Франц Фердинанд поправлялся. Болезнь все больше отступала, худоба проходила, грудь стала широкой и мускулистой, лицо перестало быть бледным и вытянутым. Когда эрцгерцог посетил Лондон в 1897 г., на шестидесятилетний юбилей королевы Виктории, герцогиня Эдинбургская отмечала, что «он превратился в упитанного, здорового человека». В марте 1898 г. венские газеты сообщили, что Франц Фердинанд по просьбе императора приступил к исполнению ряда государственных обязанностей и что ему было разрешено использовать великолепный дворец Бельведер в Вене, а его личный штат также переселился в новую резиденцию.

Несмотря на произошедшие изменения, Франц Фердинанд так и не получил титул наследного принца. Всем было понятно, что он будет наследовать престол, но казалось, что Франц Иосиф просто не хотел предоставить племяннику титул, который когда-то принадлежал Рудольфу. Когда Франц Фердинанд заводил речь о будущем, Франц Иосиф всегда останавливал его. Император ненавидел неприятные ситуации и относился без особой симпатии к своему племяннику, чувствуя себя достаточно неловко, когда заходила речь о необходимости обсудить его будущую роль. «Я также, как и вы, — признавался он Францу Фердинанду, — уже давно чувствую необходимость обсудить с вами все вопросы, которые вы поднимаете в своем письме, и многое другое. Я воздерживался от этого, так как вы нездоровы, и это может повредить вашему здоровью, так как наш разговор будет серьезным и не во всем слишком приятным; надеюсь, однако, что это поможет убедить вас, что я хочу только того, что будет лучшим для вас самого, хотя я всегда должен иметь в виду мой долг перед монархией и ответственность за благосостояние нашей семьи».

Император мог бы воспользоваться поддержкой своего племянника. 1898 г. стал свидетелем не только пятидесятой годовщины нахождения Франца Иосифа на троне, но и, как это часто бывало в последние годы правления Габсбургов, катастрофической трагедии. 10 сентября во время прогулки императрицы Елизаветы по берегу Женевского озера итальянский анархист ударом ножа прервал ее затворническую жизнь. «Никто никогда не узнает, — воскликнул Франц Иосиф в отчаянии, — как сильно я ее любил!» Отношения Франца Фердинанда и его тети всегда были очень теплыми и омрачались только частыми отлучками ее из Австрии. Ее поддержка оказывала сдерживающее влияние на императора, и, несомненно, ее смерть также сыграла роковую роль в последующие бурные годы.

Франц Фердинанд, как и его дядя, уже привык к случавшимся трагедиям. Потеряв мать, отца, любимого кузена и понимавшую его тетю, теперь он отдалился и от Отто. Во время своей болезни он узнал, что его младший брат представлял его состояние еще более плохим и издевался над ним на публике. Это знание наполнило его «большой горечью». Временами он казался всеми брошенным на произвол судьбы. Эрцгерцог также представлял для всех загадку. Не обладая изысканными манерами императора или шармом своего брата-красавца, он казался людям серьезным и странно отчужденным от всего человеком. Никто полностью не понимал эрцгерцога. Приятные любезности сочетались у него с внезапными вспышками эмоций, и он не мог скрыть своего презрения к тем, кого считал дураками или подхалимами. Болезнь и лечение укротили его гнев. Во время болезни он был списан и отодвинут на второй план и против него плелись заговоры, что сделало Франца Фердинанда постоянно подозрительным. «Вначале вам кажется, что каждый человек — это ангел, — объяснял он одному человеку, — но потом вы приобретаете печальное понимание обратного. Я же теперь подозреваю в каждом, с кем встречаюсь, подлеца. Со временем он сможет доказать мне, что я могу быть о нем лучшего мнения».

Слухи становились все более дикими. Некоторые люди подозревали эрцгерцога в том, что он, как и его покойный двоюродный брат Рудольф, был противником консервативной политики императора; в то же время многие были убеждены в том, что Франц Фердинанд являлся недалеким реакционером. Этот загадочный эрцгерцог словно бы вызывал и страх, и надежду в своих будущих подданных. Но он был настолько таинственным, что никто не мог утверждать, что знал о нем правду. Единственное, что представлялось людям несомненным, это то, что эрцгерцог был жестким человеком, словно бы напрочь лишенным всех обычных человеческих эмоций. Но вскоре это убеждение было разрушено. Общественность с изумлением узнала, что их эрцгерцог на самом деле, по-видимому, сентиментален, а роком ему было суждено оказаться в центре романа, потрясшего самые основы монархии Габсбургов.

Глава III

РОМАН

«Пусть другие воюют, — было неофициальным девизом империи, — счастливая Австрия празднует свадьбы!» К ужасу императорской семьи, Франц Фердинанд демонстративно избегал брака. Его сестра Маргарита София уже пятнадцать лет как была замужем за Альбрехтом, герцогом Вюртембергским, даже Отто имел жену и двух сыновей. Но в 1899 г. тридцатипятилетний наследник престола был по-прежнему одинок.

«С именем эрцгерцога всегда связывалась определенная романтика, — утверждает летописец середины века, — в связи с его сопротивлением всем попыткам его родственников и членов австрийского правительства женить его на какой-нибудь принцессе». Некоторые слухи ошибочно утверждали, что он был влюблен во вдову Рудольфа Стефанию; говорили еще, что из попыток некрасивой принцессы Матильды Саксонской сделать его своим мужем ничего не вышло. Усилия, предпринятые прекрасной принцессой Еленой Орлеанской, дочерью графа Парижского, оказались более результативными. «Если ему доводилось видеть принцессу Елену Орлеанскую, ее физические и моральные качества не могли не волновать его сердце», — утверждал один дипломат. Но Франц Фердинанд оставался непоколебимым.

Барон Альберт фон Маргутти (Albert von Margutti), один из адъютантов императора, считал, что эрцгерцог думал жениться на одной из трех дочерей принца Уэльского. Имел ли он в виду Викторию, среднюю дочь, или Мод, младшую, — неизвестно, но это предположение привело к серьезным обсуждениям. Позднее, в январе 1900 г., могущественный и честолюбивый русский великий князь Владимир обдумывал идею выдать свою единственную дочь Елену за будущего императора Австро-Венгрии.

Франц Фердинанд не обладал возможностью выбрать себе супругу по собственному желанию. Как член Императорского дома, он должен был повиноваться положениям Фамильного закона 1839 г. Его невеста должна была быть католичкой и равного ему ранга; он также должен был получить от императора разрешение на брак. Невыполнение этих требований означало бы изгнание из династии и потерю прав собственности и доходов. Он мог выбрать невесту из любой католической королевской семьи как из Баварии, Испании, Бельгии или Португалии, так и из какого-либо одного из многочисленных немецких протестантских царствующих домов, при условии, что невеста примет его веру. Он даже мог остановить выбор своей избранницы на одном из ранее правящих домов аннексированных стран, разбросанных по всей Европе и признанных равными по положению для брака в 1815 г. актом Германской конфедерации или постановлением 1825 г. императора Австрии Франца I. Традиционные правила строго соблюдались. «Если я однажды кого-то полюблю, — как-то сказал Франц Фердинанд, — то некоторые мелочи в ее семейном древе обязательно будут обнаружены. Поэтому речь может идти только о варианте, в котором мужа и жену будут связывать двадцать общих предков. В результате получается, что половина будущих детей идиоты!»

Эрцгерцога пугала не сама идея брака. Еще в 1888 г., обращаясь к своему кузену Рудольфу, он с легкой иронией писал, что «принял твердое решение, так как это единственная возможность стать уважаемым членом нашей семьи и вести приятную и беззаботную жизнь», — попросить руки той или иной принцессы, или, как он говорил, «завести восковую куклу». «Конечно, уже действительно пора», — согласился он уже позднее подумать о женитьбе, но реальных шагов так и не предпринял. Своему доверенному лицу, графине Норе Фуггер, он признался, что ему хотелось бы «спокойной жизни, уютного дома и семьи» и добавил: «Но я задам вам важный вопрос: кого мне взять замуж? Ведь никого нет. Вы говорите, графиня, что я должен иметь жену, которая была бы умной, красивой и доброй. Это все, конечно, хорошо, но скажите мне, где и как мне найти такую женщину? К сожалению, среди принцесс на выданье не из кого выбирать; все они еще цыплята, девочки шестнадцати-восемнадцати лет, и одна уродливее другой. А я уже слишком стар и не имею ни времени, ни желания обучать мою собственную жену. Я могу себе легко представить идеал той женщины, которая мне нужна, с кем я хотел бы быть и которая тоже была бы со мной счастлива: она не должна быть слишком юной, а ее характер и взгляды на жизнь должны быть устоявшимися и зрелыми. Но я не знаю ни одной подобной принцессы».

Возможно, он действительно не знал такой принцессы, но в тот момент, когда Франц Фердинанд писал это письмо, нашлась та, которая практически во всем соответствовала этим требованиям. Она, как и Нора Фуггер, была аристократкой, женщиной зрелого возраста и тонкой души, графиней, далекой от мелочных разборок императорского двора. София Хотек вела свою родословную от средневековых чешских лордов, сыгравших значимую роль в истории страны. Были даже пересечения с родом Габсбургов, через тринадцатый век и герцога Альберта IV; через другие браки ее семья была связана с прусской династией Гогенцоллернов, королевским домом Бадена и принцами Лихтенштейна. После Гуситских войн Хотеки, в отличие от многих своих соотечественников, остались верными католиками и доказали свою преданность престолу Габсбургов: в награду два ее предка были возведены в рыцари престижного австрийского ордена Золотого руна. С 1556 г. Хотеки были баронами Богемии, с 1723 г. — графами Богемии, с 1745 г. — графами империи. Как представители высших слоев чешского дворянства, семья Хотеков занимала видное положение среди аристократической элиты страны, а ее представители занимали посты губернаторов провинций и министров при императрице Марии Терезии и были придворными императора Иосифа II.

На первый взгляд все выглядело очень перспективным. София Хотек могла похвастаться не только шестнадцатью поколениями благородных предков, которые требовались традицией, но и тридцатью двумя подряд поколениями предков аристократического происхождения. Но, несмотря на всех уважаемых предков, Софии не хватало одной вещи, чтобы выйти замуж за Габсбурга, — равного статуса. Хотя в ее семье были бароны, графы, придворные и дипломаты, но она никогда не рассматривалась как равноценный вариант для брака. И не было какого-либо способа решить эту проблему. Но потеряв голову от любовной романтики, Франц Фердинанд целиком погрузился в собственную сказку.

Многое в Золушке Франца Фердинанда действительно очаровывало. Обворожительная и красивая София Хотек была космополитом, отлично образованной, умной и жизнерадостной. Хотя, конечно, титулы и знатные предки не смогли ее оградить от некоторых неприятных реалий жизни. Ни одна хорошая сказка не обходится без трудностей и сомнений молодости, и Софии также не удалось этого миновать. Богатство и привилегии окружали ее деда, графа Карла Хотека. Он был дипломатом при императоре Франце I, занимал посты губернатора Моравии, губернатора Тироля и министра полиции Богемии. Но после его смерти в 1868 г. его состояние и недвижимость в Гросспрейсене (Grosspriesen) (ныне Брезно) перешли к его старшим наследникам по мужской линии; как второй сын отец Софии, граф Богуслав, унаследовал только небольшое имение в Цивитце (Ciwitz). В 1848 г., в возрасте восемнадцати лет, он последовал по стопам своего отца и пошел на дипломатическую службу в качестве атташе при австрийском посольстве в Дрездене. Спустя десять лет в 1859 г. у него появилась молодая жена, графиня Вильгельмина Кински фон Веченитс. Богуслав был маленького роста и достаточно невзрачным на вид, а его девятнадцатилетняя жена, известная как Минцы (Mintzy), славилась своей красотой и происходила из одной из самых уважаемых семей богемской аристократии. Кински гордились долгой историей императорской службы и меценатства искусств, а среди своих подопечных называли Людвига ван Бетховена.

Роль дипломата не располагала к оседлости и требовала постоянных разъездов. Передышка случилась в 1871 г., когда граф Богуслав был назначен губернатором Праги. В течение двух месяцев его семья жила в генерал-губернаторском дворце, у подножия огромного замка Градчаны. Этот период окончился после того, как правительство было расформировано после яростных диспутов о статусе Богемии в составе империи. Дипломатические поручения бросали Богуслава из Дрездена в Мадрид, из Санкт-Петербурга в Брюссель. Весной 1868 г. в Штутгарте он получил свой первый самостоятельный пост в качестве австрийского посла при королевском дворе Вюртембергов. Именно здесь 1 марта у супружеской четы родилась дочь, которая получила имя София-Мария-Йозефина-Альбина, графиня Хотек фон Хотков унд Вогнин. Родители звали ее Зоферль (Sopherl), она присоединилась к восьмилетнему брату Вольфгангу и сестрам — Зденке, Марии Пиа и Каролине (семи, пяти и трех лет). Потом у супружеской пары были еще дети: Тереза, умершая во младенчестве в 1871 г., Октавия, родившаяся в 1873 г., в 1874 г. — Антония и в 1880 г. — Генриетта.

Графиня София Хотек

Они были любящей и хранящей друг другу верность парой. Дети в их семье получили достаточно простое образование по причине небольших финансовых возможностей. Граф Богуслав не унаследовал состояние своего отца; его богемская недвижимость в Цивитце была хорошим местом, дарящим приятные воспоминания, но не источником доходов. В свою очередь, Вильгельмина также не могла похвастаться богатым приданым. Графу приходилось полностью полагаться на свою зарплату дипломата, но вознаграждение за работу атташе и секретаря было небольшим. Австрийское правительство экономило на зарплате собственных дипломатов, которые получали гораздо меньше своих европейских коллег. Его посольское жалованье составляло 23 600 гульденов ($236 000 на 2014 г.). Эти деньги выделялись на официальные расходы и различные мероприятия, проводимые посольством от имени Австро-Венгерской империи, и не могли использоваться на потребности его семьи. В большинстве случаев это не было проблемой, так как послы обычно происходили из рядов знатных аристократов и обладали собственным крупным состоянием. Но для Богуслава при отсутствии таких доходов это означало то, что он мог рассчитывать только на свою зарплату в 6300 гульденов (около $63 000 на 2014 г.), чтобы содержать своих восьмерых детей. Жизнь в качестве посла в Мадриде оказалась такой дорогой, что через несколько месяцев граф был вынужден попросить перевода в менее дорогой Брюссель, и даже тогда он был вынужден занимать деньги у банка. В некотором смысле молодая София представляла собой классический образ: красивая и небогатая девушка, ожидающая своего спасителя. Богуслав не обладал талантом к экономии денег и порой тратил их так широко, что его семья временами оставалась буквально без средств. Говорить о роскоши не приходилось, слуг было мало, платья девочек были достаточно простыми, и София со своими братьями и сестрами в поездках по городу пользовались трамваем, чтобы сэкономить деньги.

Насколько шаткими были надежды на обеспеченное будущее, настолько же блистательными были дипломатические таланты Богуслава. В Брюсселе граф был очень популярным послом, а его жена водила дружбу с супругой короля Леопольда, королевой Марией Генриеттой (в честь которой супруги назвали свою младшую дочь). Но их надежды, казалось, стали сбываться, когда стало известно, что наследный принц Рудольф ищет себе невесту. Кто мог подходить на эту роль лучше, чем их пятнадцатилетняя дочь Стефания? Она была молода, не лишена приятности и католичка; с королевского соизволения Богуслав представил ее Рудольфу в Брюсселе. Граф и его жена вместе со своими двумя старшими дочерями приняли участие в частном королевском завтраке в Лакенском дворце. На завтраке Рудольф смог познакомиться с предложенной ему невестой. Софии было тогда только тринадцать лет, и по молодости она не могла там присутствовать. Наследный принц, уступая желанию своего отца, согласился на помолвку. Богуслав видел большие выгоды в заключении этого союза: титул князя, источник финансов и более высокое положение в обществе. Но этому не суждено было осуществиться: когда заключение брака Рудольфа и Стефании не состоялось, вместе с этим рухнули и все эти надежды.

Финансовые затруднения вынуждали семью переехать из Брюсселя в Дрезден. Саксонский двор был менее требователен к экстравагантному блеску, а город — более дешевым для скудных средств дипломата. Только сын Вольфганг пошел на гражданскую службу; Зденка получила место фрейлины при наследной принцессе Стефании в Вене; Каролина вышла замуж за графа Леопольда Ностиц-Ринека в 1886 г., а в следующем году Мария Пиа вышла замуж за графа Ярослава Тун унд Хоэнштайна. Но дома оставались еще четыре маленькие дочки, и новые обязанности свалились на Софию, когда в июне 1888 г. умерла ее мать. Когда дипломатическая карьера Богуслава закончилась, вместо того чтобы вернуться в Австрию, он остался в Дрездене. Здесь он мог протянуть дольше на положенную ему пенсию, нежели на родной земле.

Необходимость постоянно экономить оказала влияние на мир Софии. Она путешествовала по всей Европе с ее блестящими столицами и видела, как ее родители общались с принцами и королями, но и возможностей для отдыха было не много. Она обожала музыку, играла на цимбалах и была талантливой пианисткой. Ей очень хотелось посещать театр и оперу, но отсутствие денег часто исключало такое расточительство. Жизнь в обществе также была очень сложной. Предки Хотеки и Кински открыли дверь в аристократическое общество, но знатные ужины, блистающие балы, изысканные встречи за чаем и вечера были просто слишком дороги для Софии и ее братьев и сестер. Так как ее родителям было не по карману вести такую светскую жизнь, соответственно и их дети редко попадали на эти мероприятия. Вена, с ее жесткой социальной градацией и множащимися слухами, не была для них гостеприимным местом. Один придворный вспоминал, как однажды София и ее сестры, только прибыв в город, сразу же стали темой для обсуждения злых венских языков. Они прибыли одни, без прислуги, и люди заметили, что их туфли были подшиты ниткой.

В двадцать лет София превратилась в миловидную молодую женщину, высокую и стройную, ее темные пышные волосы были уложены спиралью на голове, а челка обрамляла выразительные карие глаза. Она была, скорее, элегантной, чем симпатичной, скорее, величественной, нежели красивой. Облик Софии излучал изящество, спокойствие и достоинство. Она была не только хорошо образованна благодаря обычным урокам истории, литературы, математики, религии и науки, но и разбиралась в политике, что было заслугой ее отца. Она могла общаться на немецком, английском и французском языках и немного неуверенно на чешском; неплохо танцевала, рисовала, ездила верхом и играла в теннис. Умная и обаятельная, скромная и «очень приветливая», она была простой в общении и застенчивой, обладала каким-то детским оптимизмом и озорным чувством юмора, что расположило к ней всех ее племянников и племянниц.

Но достоинства Софии не могли перевесить реалии жизни. Она могла привлечь внимание и выйти замуж лишь за второстепенного аристократа, а ее отец не мог заманить потенциальных женихов богатым приданым. До тех пор пока на пути Софии не встретилась любовь, у нее было лишь два приемлемых варианта жизни вне дома ее отца: обедневшие дамы аристократического рода могли пойти в монастырь и стать монахинями или поступить на службу в качестве гувернантки или фрейлины. Хотя София и была глубоко религиозной девушкой, но ей было еще слишком рано отказываться от надежд на достойный брак. Но она идеально соответствовала требованиям, предъявляемым к придворной даме или фрейлине. При Австрийском дворе это место занимали не только пожилые аристократки, но и достаточно молодые, незамужние дамы благородного происхождения, обученные тонкостям этикета, приятной наружности, владеющие языками и прежде всего умеющие быть почтительными. После наведения справок в Вене выяснилось, что супруге эрцгерцога Фридриха требуется еще одна фрейлина. София вступила в переписку с графиней Симон Вимпфен (Simon Wimpffen), которая была обергофмейстериной Изабеллы, заведовала домашним хозяйством, и в короткий срок София была утверждена как подходящая фрейлина для юной графини. 10 августа 1888 г. София поступила на службу к графине в качестве придворной дамы.

Грозная и полная принцесса Изабелла фон Крой (Isabella of Croy') вышла замуж за эрцгерцога Фридриха в 1878 г. и родила, к его ужасу, восемь дочерей подряд; пока наконец в 1897 г. не произвела ему сына. В сказке Франца Фердинанда и Софии она играет роль злой мачехи. Честолюбие и чувство собственной неполноценности Изабеллы привели к плачевным результатам: она была «самолюбивой» и похожей на не признающего своей вины сноба. «Служить у ней было очень нелегко», — как признавалась одна из ее фрейлин. Даже ее собственный муж Фридрих считал ее непредсказуемой и при каждой возможности сбегал от ее вулканического характера на полковые учения, предпочитая сержантов-инструкторов по строевой подготовке той, которая правила в его доме.

Жизнь с властной герцогиней, как вскоре убедилась София на собственном опыте, была действительно непростой. Хотя и безмерно богатая, Изабелла опускалась до такой низости, что во время своих отъездов использовала труд своих фрейлин для черной работы по дому, чтобы не платить служанкам. Сообщалось, что в эту работу входили даже «определенные услуги сомнительного содержания», которые обычно выполняют простые смиренные горничные, такие как, например, вынос ночных горшков. Она также устраивала унизительные шоу, даря что-то из своей одежды стройным и молодым фрейлинам, прекрасно понимая, как те будут выглядеть в платьях ее размера. С присущей ей резкостью эрцгерцогиня требовала многого и игнорировала даже малейшие просьбы: София вела корреспонденцию, сопровождала свою хозяйку на прогулках, составляла ей пару для игры в теннис и никогда не высказывала никаких претензий. Она могла быть полноправной аристократкой со своими привилегиями, но в доме Изабеллы она была только работником и слугой, — этого Софии никогда не давали забывать.

Но случилось так, что именно амбиции Изабеллы привели к возникновению неожиданного романа между Францем Фердинандом и Софией Хотек. Две сестры Фридриха были королевами Баварии и Испании, а в 1895 г. к нему перешел по наследству титул герцога Тешенского и вместе с ним огромное состояние. Обладая деньгами, влиянием и рядом великолепных дворцов, Изабелла остановила свой взгляд на еще холостом Франце Фердинанде. Какой приз в империи мог быть выше этого? И кто лучше подходит на роль будущей императрицы, нежели ее дочь Мария Кристина? И в середине 1890-х к эрцгерцогу полетели приглашения. Во время одного из его посещений семьи Фридриха и Изабеллы при осмотре основного дома и охотничьих домиков он и должен был, как планировала Изабелла, заметить юную Марию Кристину, обладающую неотразимым обаянием и безупречными манерами.

К сожалению, по-прежнему остается загадкой, когда именно Франц Фердинанд встретил Софию. Их дочь никогда не спрашивала об этом; много лет спустя их старший сын Макс уничтожил почти всю частную переписку его родителей, и ни эрцгерцог, ни графиня не вели постоянных дневников. Они могли встретиться и случайно, так как в то время эрцгерцог часто охотился вместе с ее зятем Ярославом Тюном. Но первое неоспоримое доказательство мы находим на страницах фотоальбомов Изабеллы. На одной из фотографий конца 1892-го или начала 1893 г. изображены Франц Фердинанд и София во время одной из охот. На протяжении последующих лет они с удовольствием позировали перед камерой на охотах, на теннисных кортах и во время посещений эрцгерцогом дворца Тешенских Фелторонь в Пресбурге (Teschen Palace of Feltorony at Pressburg) (сейчас Братислава). С каждой встречей их симпатия друг к другу все больше росла. Для Франца Фердинанда встречи с Софией представляли собой передышку, возможность вырваться из имперской жизни. Она рассуждала очень разумно и могла высказывать зрелые взгляды на политические и международные вопросы, уместно шутила и льстила герцогу своей заинтересованностью. Находясь в хорошей компании и вдали от суровой общественной жизни, эрцгерцог мог быть очаровательным; еще молодой и достаточно красивый, в блеске своего наследия, он легко мог представиться Софии ее сказочным принцем.

Как и в каждой хорошей сказке, роман Франца Фердинанда и Софии расцвел на балу, где принц наконец-то разглядел свою настоящую любовь. Легенда относит это событие к их танцу на балу 1894 г. в Праге. Неотразимый в своем военном мундире, Франц Фердинанд подошел к молодой и красивой Софии с приглашением на танец. Она низко опустилась перед ним в реверансе, а поднимая глаза, встретилась с проницательным взглядом его красивых, бархатных глаз. Он повсюду следовал за ней по бальному залу в стиле рококо, что-то рассказывал, танцевал с ней каждый танец под удивленными взглядами гостей. Франц Фердинанд не любил торжественные мероприятия, когда множество глаз следило за каждым его движением, не любил танцевать на людях. Но в эту ночь он забыл о своей осторожности. Эрцгерцог ни на минуту не оставлял графиню, подносил ей шампанское, что-то шептал, даже обменивался с ней частыми шутками, — таким было неожиданное проявление эмоций со стороны человека, которого считали устойчивым и равнодушным к женским прелестям. Под светом мерцающих свечей и воздухом, наполненным ароматом тысячи роз, распустился их роман.

Эта легенда захватывает и завораживает. Хотя она, конечно, больше для романтиков и немного приукрашена. Но в каждой сказке есть доля истины. Золушка действительно была на балу, и там к ней на самом деле подошел ее сказочный принц и танцевал с ней, а их роман стал заметен многим. Был апрель 1894 г., когда Франц Фердинанд и София пришли на бал-маскарад во дворце Лариш (Larisch Palace) в Вене. Эрцгерцог позднее делился с Софией воспоминаниями: «Наш бал был неистовым, словно дервиш, и действительно великолепным». В переполненном бальном зале один танец сменял другой, а благодаря маскам сплетники, похоже, не находили пищи для разговоров. Последовала переписка. В апреле эрцгерцог еще обращался к Софии с помощью формального немецкого Sie («Вы»), но к концу лета она уже стала «Дорогая София». По всей видимости, он признался в своем романе брату Отто. В том же году, позднее, Отто нарисовал шарж на Софию и подарил ему; София получила этот рисунок от Франца Фердинанда.

В начале 1895 г. Франц Фердинанд страдал от туберкулеза и был окружен вниманием Айзенменгера. Доктор заметил, что его императорский пациент проводит часы за написанием загадочных писем и каждое утро с нетерпением ждет новую почту. «Даже небольшая задержка корреспонденции начинала волновать его, и является несомненным, что от этих писем напрямую зависело его настроение», — рассказывал он. Айзенменгер не знал, что письма были от Софии. Переписка продолжалась, и когда эрцгерцог отправился в Египет. Они встретились снова в мае 1896 г., хотя и только формально, когда София сопровождала Изабеллу в Вене на похоронах Карла Людвига.

Прошло шесть лет с того момента, как Франц Фердинанд встретил свою богемскую графиню. Их роман развивался, по-видимому, достаточно безобидно и оставался незамеченным в доме Фридриха и Изабеллы. Франц Фердинанд был внимателен, общителен и, казалось, полностью счастлив в кругу их семьи, но на самом деле он использовал все возможности, чтобы быть рядом со своей графиней. Амбициозная графиня была само радушие, называя эрцгерцога «Дорогой Франци», и продолжала тайно мечтать о нем как о своем зяте. «Мне было очень приятно узнать о том, что ваше здоровье улучшается, как говорят со всех сторон, — писала она. — Видимо, был лишь небольшой рецидив вашей болезни. Я надеюсь, что теперь вы чувствуете себя достаточно хорошо? Это делает меня очень счастливой, как и некоторые другие новости. Могу ли я вас попросить что-нибудь написать мне в ответ?»

Когда 1896 г. подошел к концу, София стала еще более доступной для ее обожателя герцога. После окончания дипломатической службы здоровье ее отца графа Богуслава стало стремительно ухудшаться; в октябре 1896 г. он умер в частной клинике в Гёрлице; его тело возвратили на родину для захоронения в Waltirsche, рядом с семейным поместьем в Grosspriessen. Ее сестра Антония была замужем за бароном Адамом фон Вюртенау (Adam von Wurthenau), но Октавия и Генриетта оставались дома и оказались сейчас без средств к существованию. София помогала им как могла, но основное финансовое бремя легло на плечи ее брата Вольфганга. Оказавшись не в состоянии содержать их на свой скромный оклад государственного служащего, он обратился в Императорское Министерство иностранных дел «с просьбой о милосердии» от их имени. Ему было предоставлено на их содержание 1200 крон (около $6000 в пересчете на 2014 г.) в год.

Какой представлялась София, оказавшаяся в такой ситуации, растревоженному воображению Франца Фердинанда? София приняла образ идеальной героини: сирота, оказавшаяся во власти Изабеллы, «злой мачехи», графиня без понятного будущего. Возможно, что для Франца Фердинанда, в свете рыцарских взглядов, София казалась тревожно хрупким, нуждающимся в защите существом. Его растущая любовь соответствовала чувствам сказочного принца этой истории. И по всей видимости, это была настоящая любовь. В эти годы эрцгерцог по-прежнему страдал от туберкулеза, но София рискнула всем, ставя свое будущее на его выздоровление. Она ждала этого, не зная, что будет делать, если в один из дней ей скажут, что Франц Фердинанд окончательно поддался болезни. Даже если этого не случится — был ли шанс, что он когда-нибудь сможет жениться на ней? Как бы она поступила, если бы в ее жизни появился другой молодой человек, готовый жениться на ней и обеспечить ее будущее? Но если бы это произошло, похоже, что она отвергла бы его. Вся ее будущая жизнь была в руках эрцгерцога. Но София оставалась решительной и смелой, продолжая надеяться вопреки всему, и каким-то непостижимым образом судьба улыбнулась их роману.

Франц Фердинанд продолжал свои визиты во дворец Тешенских, но Изабелла была не дура. Она хотела, чтобы эрцгерцог женился на ее дочери, но видела, что того привлекала графиня. Она использовала Софию в качестве приманки, чтобы заманить его в круг своей семьи. «Там будет и графиня Хотек», — добавляла она к своему письму, приглашающему эрцгерцога на охоту. В ее письмах к Францу Фердинанду имя графини встречалось постоянно, она хвалила ее за усердную службу или за внимательность, когда та как-то одаривала шоколадом прибывших с визитом чиновников. Она даже брала с собой Софию, когда отправлялась на осмотр богемского замка Конопишт, принадлежащего эрцгерцогу.

Неужели хитрая эрцгерцогиня не видела, что происходило между ее фрейлиной и желаемым зятем? Безусловно, она была в курсе его чувств к графине и цинично использовала ее присутствие для достижения личных целей. По всей видимости, она считала, что эрцгерцог хотел иметь Софию в качестве своей любовницы. Такое было вполне терпимо и даже распространено. А возможно, она считала, что это лишь временное увлечение и скоро эрцгерцог опомнится и признает ее дочь Марию Кристину в качестве своей супруги. Изабелла не видела ничего необычного в таком циничном подходе к будущему счастью своей дочери. Она все поняла уже слишком поздно. Как писала София: «Она поняла, что все это было гораздо серьезнее».

Неизвестно, что думала Изабелла, но Франц Фердинанд продолжал действовать. В 1898 г. он послал Софии открытку с изображением дворца Бельведер, а на обороте написал: «Картина нашего дома в Вене». Никто этого не заметил, и игры Изабеллы продолжались по крайней мере до того рокового дня в апреле 1899 г., когда эрцгерцог в очередной раз посетил дворец Тешенских в Прессбурге. После этого визита он случайно оставил там некоторые из своих вещей, и среди них карманные часы. Слуга передал забытое Изабелле. Изабелла, думая, что может найти внутри часов изображение своей дочери, открыла их и обнаружила портрет Софии.

Что произошло дальше, осталось до конца не ясным. По одной из версий, Изабелла собрала всех своих слуг и устроила яростный разнос Софии в присутствии испуганной и смущенной аудитории. В конце этой резкой обличительной речи она объявила об увольнении Софии, и ей пришлось так быстро покинуть ее дом, что она даже не успела собрать все свои вещи. На самом деле эта ситуация назревала в течение уже определенного времени. С каждым годом Изабелла все больше понимала, что интерес эрцгерцога к графине был не мимолетным увлечением, а намного большим. Открытие часов просто могло стать той соломинкой, которая сломала спину верблюду, рухнувшими надеждами и растаявшими заблуждениями. В конце концов не так важно, что стало толчком, заставившим Софию покинуть дом Тешенских: 23 апреля 1899 г. она подала прошение об отставке с должности придворной дамы.

София, по всей видимости, бежала в Вену к своей сестре; есть также версия, что ей пришлось скрываться в монастыре, хотя это представляется сомнительным. Правда, известно, что она так расстроила в Дрездене свою сестру Марию, что, возможно, ей и вправду пришлось искать временное пристанище в монастыре. Ее правнучка принцесса Анита высказала мнение, что такой поступок действительно мог иметь место, так как это было в характере Софии и графиня могла искать духовного руководства и молиться о сложившейся в ее жизни ситуации. Все произошедшее в результате взрыва неконтролируемой ярости Изабеллы и все вознесенные молитвы вылились в то, что сами Франц Фердинанд и София не могли и предположить.

Глава IV

«ТРИУМФ ЛЮБВИ»

Разъяренная Изабелла бросилась к Францу Иосифу с жалобами на недопустимое поведение Франца Фердинанда. Она истерически настаивала, что он сделал идиотов из ее семьи и унизил ее старшую дочь своим скандальным романом с ее фрейлиной. За праведным гневом Изабеллы скрывались ее циничное поведение и хорошее понимание ситуации: эрцгерцог никогда не подавал никаких признаков романтической заинтересованности Марией Кристиной. Но Изабелла утвердилась в своем желании увидеть Франца Фердинанда наказанным, а Софию униженной. Франц Иосиф с неохотой, но все же согласился поговорить с племянником. Этот разговор между ними не походил на какое-то противостояние. Скорее всего Франц Иосиф рассматривал это происшествие как не более чем мимолетную связь между Францем Фердинандом и податливой графиней, которую император, по всей видимости, воспринимал лишь как любовницу племянника.

Но реальность оказалась отличной от ожиданий. Франц Фердинанд явился к своему дяде и выслушал, как император изложил высказанные Изабеллой жалобы. Такие вещи случались: несколько извинений — и время исцелит старые обиды. Он был потрясен, когда Франц Фердинанд открыл правду: он никогда не давал ни одного повода или намека, что его интересует Мария Кристина, и поэтому нет необходимости извиняться. Но теперь, когда император узнал о графине Хотек, он уже может узнать и то, что эрцгерцог полюбил ее и собирался на ней жениться. «Нет! — говорят, воскликнул император в ужасе. — Такой брак невозможен! Я никогда не соглашусь на него!» Франц Фердинанд оставался непреклонен, утверждая, что он уже объявил о своем намерении графине и собирается выполнить свое обещание. Ошеломленный, император дал своему племяннику неделю, чтобы тот еще раз хорошенько все обдумал, и отпустил его.

Франц Фердинанд и София Хотек

«Любовь заставляет людей терять всякое чувство собственного достоинства», — жаловался Франц Иосиф. Прошла неделя, Франц Фердинанд вернулся еще более решительным в своих намерениях, чем прежде. Такой брак, предупредил его император, нанесет вред стране и трону. На кону стояли престиж династии и многолетняя традиция, и это не могло быть потеряно из-за глупой романтики. Но Франц Фердинанд был настроен решительно: он не собирался отказываться от Софии. Франц Иосиф был невосприимчив к таким сентиментальным доводам и выложил свой козырь: Хотеки не имели права на брак с Габсбургами. Ни акт Германской конфедерации 1815 г., ни фамильные статусы Габсбургов не признавали Хотеков равными по положению. Брак между Францем Фердинандом и Софией был бы морганатическим союзом, который не дал бы ей никаких прав, закрывал бы перед графиней двери Императорского Дома и отстранил бы возможных детей от вероятности правопреемства.

Морганатические браки случались и раньше. В 1869 г. король Италии Виктор Эммануил II женился на своей любовнице, Розе Верселлане, и сделал ее графиней Мирафиори; царь Александр II взял в жены княгиню Екатерину Долгорукую спустя месяц после смерти своей жены в 1880 г. В 1891 г. во время нахождения Великого князя Михаила Михайловича в Англии был заключен морганатический брак с Софьей фон Меренберг. Подобное случалось и среди Габсбургов. В 1829 г. эрцгерцог Иоганн женился на Анне Плёхль, дочери почтмейстера, а эрцгерцог Генрих — на певице Франца Иосифа и сделал ее баронессой.

Но как верно заметил один историк, морганатический брак «расценивался немногим больше чем смертный грех. Простые принцессы, которые при ином раскладе могли считать себя удачливыми, если просто могли найти мужа, — становились королевами. Брак вне пределов золотого частокола королевского двора считался катастрофой». Даже сама мысль о подобном была невозможной для будущего императора. В конце концов Франц Иосиф дал своему племяннику год на то, чтобы тот взвесил все вероятные последствия. Решение императора было негласным, но кристально ясным. Франц Фердинанд не имел права пойти на морганатический брак и оставить трон без наследника. Если он выбирал Софию — он терял свое место в Императорском доме, титул эрцгерцога, доходы и свою страну.

Эрцгерцог не собирался сдаваться так легко. Он не хотел оставлять Софию, как не хотел и отказываться от своего места наследника престола. Непостижимое и божественное провидение сделало его наследником: отказаться от него было подобно тому, как оспорить саму Божью мудрость. Поэтому он выбирал и Софию, и трон. Любопытный разговор, в котором видна вся решимость эрцгерцога, состоялся у него с Айзенменгером. Беспокоясь о своей болезни и желая быть уверенным в том, что он достаточно здоров для того, чтобы жениться, и не передаст своей болезни будущим детям, он загнал доктора в угол и потребовал его заверений. Затем, не называя имени Софии, он признался врачу: «Я наконец-то нашел женщину, которую я полюбил и которая идеально подходит для меня. А они создают теперь непреодолимые трудности из-за пустякового дефекта в ее генеалогическом древе. Однако я это преодолею».

«Пустяковый дефект». Но он не казался таким ни императору, ни обергофмейстеру принца Альфреда де Монтенуово, ни лорду верховному камергеру двора Франца Иосифа. Ирония состояла в том, что сам Монтенуово появился на свет в результате морганатического союза. Его бабушка, эрцгерцогиня Мария-Луиза Австрийская, вышла замуж за Наполеона после того, как тот развелся с императрицей Жозефиной; когда бывший французский император был сослан на остров Святой Елены, Мария-Луиза осталась в Европе, в объятиях камергера графа Адама Нейпперга, и, находясь еще в законном браке с Наполеоном, родила внебрачных сына и дочку. После смерти императора она вступила с Нейппергом в морганатический союз и получила от императора Австрии разрешение для своих детей на новый графский титул — Монтенуово. Один из этих детей, принц Вильгельм, приходился Францу Иосифу двоюродным братом, и у него был сорокапятилетний сын Альфред, который был сейчас управляющим Императорским двором в Вене.

Человек с гордым ястребиным аристократическим профилем, Альфред Монтенуово никогда не забывал, что он был правнуком австрийского императора; он никогда не мог забыть, что его отец появился на свет в результате любовного приключения и неравного брака. Он ответил этому комплексу неполноценности тем, что стал главным снобом страны, человеком, даже более исключительным, чем Габсбурги, в своем социальном окружении, и фигурой, жестко настаивающей на твердом соблюдении всех традиций и норм придворного этикета. Он испытывал гордость и удовлетворение, зная, как его не любят и презирают. Фаворитка Франца Иосифа Катарина Шратт ненавидела его, как и младшая дочь императора Мария Валерия, наряду со многими другими членами королевской семьи. Придворные ненавидели его, слуги находили его заносчивым, а в обществе его боялись. Монтенуово был таким снобом, что, даже несмотря на его брак с известной графиней Франциской Кински (дальней родственницей Софии), его огромное состояние и великолепный Венский дворец, он продолжал жить как скряга, никого у себя не принимая и оставаясь вне австрийского аристократического общества.

Теперь с благословения императора Монтенуово сочинил письмо к Софии. Он начал его с попытки очаровать ее, льстиво рассказывая о том, что он прекрасно понимал, как было бы несладко эрцгерцогу в жизни, если бы она покинула его. Как лояльная подданная императора она, конечно же, понимала, что морганатический брак повредит престижу императорского трона. Такой союз мог бы повредить эрцгерцогу и ввергнуть страну в хаос, и все это только ради удовлетворения собственных стремлений. Разве она не видела невозможность такого варианта? И сейчас было бы правильнее забыть о романтике и освободить эрцгерцога от данного им обещания, поставив благо страны выше личного счастья.

Это первое письмо Монтенуово было достаточно вежливым, но он предпринял и ряд негласных шагов, которые могли гарантировать ему успех. Он также использовал и запугивание, обратившись к семье Софии с просьбой не поддерживать этот брак; ее брат Вольфганг мог бы считать свою дальнейшую карьеру на государственной службе чрезвычайно затруднительной, если этот брак состоится. «Так поступать бесчестно! — взорвался эрцгерцог, когда узнал об этих угрозах. — Я понимаю, когда воздействуют на меня, но не вмешивайте в это мою невесту!»

Когда из этого ничего не вышло, Монтенуово повел себя совсем некрасиво. Он стал говорить о том, что София просто простолюдинка и авантюристка, которая осознанно околдовала эрцгерцога, чтобы в один прекрасный день стать императрицей Австрии. Эрцгерцог едва смог сдержать свою ярость, видя, как чернят имя Софии. Графиня — интриганка, изворотливая и коварная, и мещанка от рождения, обладающая скверным характером, не могла вступить в брак с Габсбургом. Объединив свои силы с Изабеллой, он распространял дикие слухи о богемской графине. Они шептали, что она недостойна выйти замуж за эрцгерцога, так как уже разделяла свою постель с другими, и кто знает, сколько других мужчин получили удовольствие от ее милостей? Вскоре вся столица гудела от историй, одна некрасивее другой.

Религия также не осталась в стороне от этой битвы. С благословения императора старый учитель Франца Фердинанда Готфрид Маршалл тоже присоединился к этим интригам: сначала попробовал великодушно заступиться за своего бывшего ученика, говоря, что тому приходится выбирать — трон или графиня. Потом он утверждал, что для императора было бы самой большой ошибкой разрешить такой союз. Когда из этого ничего не вышло, как рассказывает правнучка Софии Хотек, принцесса София, Маршалл обратился к графине, пытаясь использовать свою религиозность против ее «убеждений, веры и верности». Клирик предложил Софии финансовую и духовную взятку: если графиня отказывалась от эрцгерцога, прелат обещал, что император вознаградил бы тогда ее семью, папа римский тоже был бы ей признателен, и она смогла бы быть настоятельницей какого-нибудь монастыря и тем самым исполнить волю Божью. Если она отказывалась, говорил он, это было равносильно сомнению в божественном провидении, которое сделало Франца Фердинанда наследником. Эта тактика сработала: глубоко расстроенная София согласилась на то, что, несмотря на свою любовь к эрцгерцогу, она расстается с ним.

Франц Фердинанд пришел в бешенство от такого поворота событий. Он убеждал Софию, что непременно женится на ней и что они должны игнорировать любое противодействие. Чтобы избежать будущих конфронтаций, которые уже сказались и на ее сестрах, София покинула Вену, надеясь защитить себя от ненужного внимания и остаться в стороне от центра кризиса. Чтобы продолжать поддерживать контакт, но и защитить свою переписку от глаз нечистоплотных почтовых служащих, она и Франц Фердинанд разработали секретный код для своих писем. Эрцгерцог взял себе псевдоним «граф Гогенберг», который он использовал и раньше, чтобы избежать внимания Габсбургов, а София просит клерков немедленно доставлять ей письма от этого таинственного аристократа.

Эрцгерцогиня Мария Тереза сразу встала на сторону своего пасынка, как и обе его единокровных сестры. Мария Тереза дважды ходила с ними к императору, умоляла об уступках, но прием был менее чем теплым. Франц Иосиф выслушивал свою невестку, но оставался непреклонным, говоря, что никогда не разрешит этот брак. Франц Фердинанд вскоре узнал, что император, Изабелла, Монтенуово, Маршалл и другие успешно настроили его братьев, Отто и Фердинанда Карла, против их любовного романа. Будучи в курсе всех грехов Отто, Франц Фердинанд был ошеломлен, когда его беспутный брат, живший вполне открыто со своей последней любовницей, лицемерно осудил саму идею его брака с Софией. «Обязанности нашего рода, — настаивал Отто, — лежат вне рамок добра и счастья». И добавлял, что для чести Габсбургов будет немыслимым ударом, если его брат «женится на графине». Францу Фердинанду не повезло и с Фердинандом Карлом, который, как попугай, повторял практически то же самое.

Остальные Габсбурги были почти единодушны в своем осуждении. «Я не должен влюбляться в своих слуг», — так озвучил их отношение Франц Фердинанд. Как писал один автор: «Они не могли простить Францу Фердинанду того, что он выбрал себе жену не из их круга». Эрцгерцогиня Изабелла, как говорил один из родственников, «впадала в глубокое расстройство, если речь заходила о графине Хотек». Она объединила свои силы с другими дамами, думающими так же, в том числе с дочерью Рудольфа, эрцгерцогиней Елизаветой, стараясь представить Софию коварной авантюристкой, мечтавшей увидеть себя императрицей.

Пожилой эрцгерцог Райнер отправляет Францу Фердинанду письмо, предупреждая против брака с Софией не по династическим соображениям, а пророча возможные личные трудности, которые могли бы последовать:

«Попробуйте подойти к вашему решению более серьезно и подумайте о последствиях, к которым приведет этот шаг, так как я не верю, что этот союз принесет вам продолжительное счастье. Постоянно видеть неблагополучие возлюбленной жены причинит вам боль, и многие вещи, которые вы надеялись найти в семейном счастье, окажутся совсем иными и станут совершенно невыносимыми. Мысли о долге помогают преодолеть многие стремления, и чем выше человек стоит — тем меньше он может себе позволить отклониться от соблюдения своих обязанностей».