Свобода

– Да, я понимаю…

– Сколько тебе нужно времени, чтобы там уволиться?

– Две недели. По законодательству…

– Хорошо. Значит, напишешь заявление в отделе кадров – прошу принять меня на работу, и тэ дэ и тэ пэ. Трудовая книжка есть?

– Да.

– Ну и отлично.

Редактор встал, улыбнулся.

– Думаю, все у нас получится.

* * *

Я снял трубку черного старого аппарата, набрал номер. Влад ответил после пятого гудка.

– Привет, это Андрей!

– Привет, привет! Ты уже в Первопрестольной?

– В ней самой…

– Когда приехал? Утром? Хватай свои шмотки – и дуй ко мне. Переночуешь, а завтра начнем искать тебе хату…

– Я уже снял квартиру…

– Ничего себе… Ты просто как летучий голландец…

– Прямо с поезда – и в агентство.

– А в каком районе хата?

– Метро «Отрадное». Вернее, не совсем у метро – на автобусе пять остановок.

– Это нормально. А сколько денег?

– Триста баксов.

– А вот это слегка крутовато. За три сотни можно было и получше хату найти… Или такую же, но дешевле… Ладно, что сделано, то сделано.

– Как ты в Сочи слетал?

– Неплохо, весьма неплохо. Но неделя в Москве – и все, как будто и не уезжал. Рутина затягивает – просто вообще. Что, повидаемся вечером, пива попьем?

– Давай лучше завтра. Отдохнуть хочу…

– Не, завтра я занят… Ладно, на неделе тогда или в следующие выходные… Все, давай.

– Пока.

Я положил трубку, отодвинул аппарат. Стол был покрыт красной скатертью с круглыми пятнами от чашек. У стен, один напротив другого, стояли два потертых дивана, в углу – выгоревший полированный шкаф. Над дверью висели оленьи рога. За стеклом старого серванта лежали несколько журналов «Караван историй», детективов в мягких обложках, газет «Советский спорт», стояли школьные учебники по химии и алгебре для девятого класса, фигурки из киндер-сюрприза, несколько хрустальных рюмок и чашка «Санкт-Петербург» с выщербленным краем. Во всей квартире старые вещи хозяев перемешались с оставленным прошлыми жильцами ненужным или забытым барахлом.

Я вышел на кухню. Над столом были прилеплены календари за несколько лет – девяносто второй, девяносто четвертый и девяносто пятый. На девяносто пятом улыбалась девушка в купальнике, держащая в руке стакан с соком. Я посмотрел в окно – на двор с поломанными качелями, несколько машин у подъездов, серую девятиэтажку напротив.

* * *

– Из «Городского курьера», да? – спросила юная девочка-секретарша с сережками в обеих бровях и в носу, с темно-вишневой помадой. – Филипп освободится буквально через пять минут. Подождите, пожалуйста… – Она кивнула на красный кожаный диван у стены напротив и уткнулась в книгу Дарьи Донцовой.

На стеклянном столике валялись несколько потрепанных глянцевых журналов. Я взял один, перелистал. Лицо чувака показалось знакомым. Статья называлась «Амурные приключения молодого олигарха». На фотографиях он сидел в шезлонге на пляже, рядом с девушкой топлес. В «боксе» была напечатана биография: «Родился в 1971 году в городе Могилеве, закончил всесоюзную физико-математическую школу при МГУ и физический факультет МГУ. Начал заниматься бизнесом уже на первом курсе с торговли на вещевых рынках Москвы».

Весной в восьмом классе математичка отправила нас со Смирновой участвовать в отборе в физико-математическую школу при МГУ.

– Шансов у вас, сами знаете, нет, – сказала она. – Но нужно показать, что и в нашей школе есть претенденты, хоть школа и на окраине, в рабочем районе…

Отбор проходил во Дворце пионеров. Нас собралось человек пятьдесят. Под окнами проходила трасса для картинга. Ревели моторы, в открытые окна залетал запах солярки. Все сидели по одному, через проход от меня – чувак в вытертых джинсах и импортном свитере с надписями. Когда мы сдали письменные задания и ждали устного собеседования, он пододвинулся ближе ко мне и спросил:

– Ты хотел бы поехать учиться в Москву?

– Не знаю.

– Москва – это вещь. Если меня возьмут, будет клево. У нас пацаны с класса едут туда поступать – в училище на машинистов. Так что я бы там не пропал…

Отбор ни я, ни Смирнова не прошли. И того чувака я потом ни разу не видел. На фотографиях в журнале был он – повзрослевший, но точно он.

Дверь кабинета открылась, вышел клипмейкер Филипп – с длинными волосами, сотовым телефоном в руке, в широких джинсах, – подошел ко мне, сунул руку. Я поднялся, пожал ее.

– Вы журналист? «Городской курьер», не так ли?

Я кивнул.

– Пойдемте в мой кабинет.

На стенах висели фотографии в рамках – Мэпплторп, Ян Саудек. На заваленном бумагами, газетами и журналами столе стояло несколько пустых и полных бутылок импортного пива.

– Пиво будете? – спросил Филипп. – Вам это, может быть, кажется несколько странным, но мы, как творческие люди, можем себе позволить некоторые вольности…

– Нет, спасибо…

– А я с вашего позволения…

Он взял бутылку, открыл о край стола. Пробка покатилась в угол. Я достал из рюкзака диктофон, положил на край стола, отодвинув бумаги, сел на стул. Филипп сел в красное компьютерное кресло.

– Мы вошли в новое время без разгона, сразу, понимаете? – говорил Филипп. Он пил уже вторую бутылку пива. – И за это, я считаю, нам можно простить многие ошибки. Они были неизбежны. Потому что еще вчера по телевизору «Течет река Волга», а уже сегодня – довольно качественный клип молодой отечественной звезды, понимаете? Мы шли по абсолютно новой территории, по которой до нас никто еще не ходил…

– Вы интересуетесь политикой?

– Вот я сейчас скажу, что да, интересуюсь, и вы странно на меня посмотрите… Потому что я вроде бы по определению не должен интересоваться политикой. Потому что я – в некотором смысле богема… И, понимаете, это действительно так. Но в этом нет ничего плохого, это в советские времена все, что не вписывалось в коммунистическую идеологию, сразу же «опускалось». А что плохого в богемности как в некоем образе жизни творческого человека?

– А что входит в этот богемный образ жизни? Алкоголь, наркотики?

– Да, и алкоголь, и наркотики… Я не говорю, что это – хорошо, я лишь говорю, что это реально, что от этого не уйти, оно есть и будет, и я откровенно об этом говорю.

– А чем тогда отличается богемный образ жизни от образа жизни обычного человека, который употребляет алкоголь и наркотики?

Филипп покачал головой, поставил бутылку на стол – на край журнала, она наклонилась и чуть не упала, Филипп едва успел ее поймать.

– Да, хороший вопрос… Формально, наверно, не очень и отличается… Это как ругаться матом. Ведь все – ну, по крайней мере, большинство, ругаются. Но мат, сказанный пролетарием, это одно, а когда ругается интеллигент, это обретает уже несколько другой смысл, вы не согласны?

Я пожал плечами.

– Давайте вернемся к вашей работе. Не кажется ли вам, что большинство российских клипмейкеров просто механически копируют западные клипы, да и технический уровень того, что делают у нас, заметно ниже?

– Это довольно больная тема, понимаете? Да, мы не изобретаем велосипед. Многое изобрели на Западе, а у нас этого не было или почти не было. А сейчас нам нужно догнать… Но у нас нет ни опыта, ни бюджетов тех, что там, понимаете?

* * *

За соседним столиком сидели три налысо стриженных здоровенных быка в пиджаках, пили коньяк, закусывая пельменями. За другим столиком волосатый чувак и девушка с красным шарфом на голове и татуировкой на шее пили шампанское. В колонках играл фри-джаз.

– Что за место вообще? – спросил я Влада, кивнув на соседей. – Контингент уж очень разнообразный…

– Здесь во всех хороших местах контингент разнообразный, но разнообразие сводится в основном к двум категориям: братва и богема… При всех внешних различиях, у тех и других много общего… Ты, например, знаешь, что братва круто подсела на рейв и на герыч лет пять-шесть назад?

– Не знаю, но мне это, в принципе, все равно… Чем ты будешь теперь заниматься – в смысле, в своем Инвестбанке?

– Аналитик по тяжелой промышленности. Я ж про нее еще в «ББ» писал, и потом здесь, в «Курьере»… Зарплата значительно больше, работа, как говорится, непыльная. Единственный как бы минус – нормированный рабочий день: с десяти до семи минус обед. В «Курьере» гораздо свободнее – никто не будет спрашивать, где ты и что ты – может, ты интервью у кого-то берешь или пошел на прессуху. Но и здесь есть свои лазейки. Например, назначил кому-нибудь встречу с утра. Но не в десять же назначать ее, да? Это был бы как бы уже моветон. Назначишь часов на двенадцать и в офис придешь уже после встречи… Ладно, давай…

Мы чокнулись бокалами пива.

– Ты знаешь такого олигарха – Марушевича?

– Знаю, конечно… Олигарх он, конечно, слабенький – хорошо, если в первой сотне. Банк, заводы какие-то во втором эшелоне… Зато в светской хронике постоянно – все у него романы… То с актрисами, то с моделями…

– А ты знал, что мы с ним – земляки?

– Что, он тоже из Могилева?

– Да.

– И ты его знал?

– Так, встречались однажды…

– Прикольно.

* * *

Автобус отъехал от метро. Рядом со мной, на задней площадке, стояла девушка в длинной джинсовой юбке, высоких ботинках и кожаной куртке, с виолончелью в футляре.

Пассажиры угрюмо пялились в пустоту за окнами. Некоторые пытались что-то разглядеть в газетах при тусклом свете ламп под потолком. Я слушал в CD-плеере свежий диск Smashing Pumpkins – его дал мне Влад.

Я посмотрел на девушку с виолончелью. Она заметила, глянула на меня, ничего не сказала.

Автобус остановился на светофоре перед остановкой. Девушка взяла свой футляр.

– Вам помочь? – спросил я.

– Да я, пожалуй, сама – мне не привыкать…

– Я могу помочь донести до дома.

Мы вошли в подъезд двенадцатиэтажной «башни». Аня нажала на кнопку лифта, потом еще раз.

– Блин, наверно, не работает, – сказала она. – Раз ничего не шумит и не гудит…

– Значит, я не зря вызвался помочь…

– Она не такая тяжелая… – Она улыбнулась. – Всего шесть килограммов плюс футляр.

– Какой этаж?

– Шестой.

Я начал подниматься по лестнице, Аня – за мной.

Между вторым и третьим этажами, на ступеньках, сидели три пацана и девчонка лет по десять – одиннадцать. Рядом с ними на газете стояли три полуторалитровые «бомбы» пива и лежали два разорванных пакета с чипсами. Отодвигаясь и давая нам пройти, они недовольно поглядели на нас.

На два пролета выше Аня сказала:

– По-своему, они, наверно, правы. Живут инстинктами. Их интересует только кайф…

– И, наверно, деньги, которые нужны, чтобы получить этот кайф.

Я и Аня сидели в большой неуютной кухне в Аниной съемной «однушке» – с ободранной мебелью и облезло-зелеными стенами. Закопченный алюминиевый чайник стоял на растрепанной книге без обложки. Стаканы с черным крепким чаем были разные: у меня – граненый, у Ани – тонкий, с узором, в подстаканнике.

– …Ты, живя в Минске, понятия не имел, что такое Москва. И я у себя в Ижевске. – Аня взяла стакан, сделала глоток. – Это – город, в котором есть все, ты понимаешь? Здесь сейчас денег не меньше, чем в каком-нибудь Лондоне или Париже. Но, с другой стороны, здесь куча людей, которые живут точно так же, как жили лет десять назад или, может быть, двадцать… И здесь можно прожить всю жизнь люмпен-пролетарием, даже и не представляя, что происходит в твоем же городе, в каких-нибудь нескольких километрах от твоего дома…

– Почему многие говорят, что в Москве очень жесткая жизнь? В чем эта жесткость? Ну да, допустим, я здесь всего ничего, чуть больше недели, но пока особой жесткости не заметил… Или, может, с этим просто не сталкиваешься… Мне приятель рассказал про случай этим летом в Могилеве: на дискотеке отдубасили одного чеченца, и потом их приехало человек пятнадцать. Прямо в разгар дискотеки – крутейшей в городе. Охранников вырубили и начали молотить всех подряд – парней, девушек… Отомстили вот так вот. Не разбираясь, виноваты люди или нет…

– У нас на дискотеках тоже было жестко. Мне один, блин, урод два ребра сломал… За то, что отказалась танцевать с ним…

– Танцевать?

– Ну, он предполагал не только танцы… Вот здесь… – Аня коснулась свитера чуть ниже правой груди. – На районе все его знали, такой был крутой чувак… Бывший боксер, хвастался своим поставленным ударом. Говорил: я бью один раз. Пацанам – по морде, чтобы сразу сломать нос или челюсть… Девушек в лицо не бил, такой вот «джентльмен». В ребра, но со всей силы… Правда, недолго музыка играла: кто-то его убил – при странных обстоятельствах…

– Предсказуемо…

– Да, предсказуемо…

* * *

– Я уже представлялся по телефону, но на всякий случай еще раз… Докучаев Сергей Анатольевич, заместитель генерального директора независимой звукозаписывающей компании «Версус».

Невысокий седой мужик с волосами по плечи и бородой, в вытертых джинсах и синей «аляске», достал из кармана визитную карточку, протянул мне. Мы сидели в пустом безликом кафе. Я повертел визитку в руках, сунул в карман.

– Я, честно говоря, и не знал, что Алексей уже больше у вас не работает… Мы с ним так хорошо сотрудничали в отношении рецензий на наши альбомы… Поэтому я удивился, что уже две недели, как мы передали диск, а рецензии нет…

– А он что, писал рецензии на все, что вы передавали?

– Практически, да…

– И, наверно, сугубо положительные? – Я хмыкнул.

– Зачем вы так сразу, Андрюша… Давайте поговорим конструктивно… Мы ни в коем случае не навязываем вам оценочных суждений, хотим только обратить внимание на альбомы наших артистов… Я вам честно скажу, безо всяких там преувеличений. На общем фоне современной российской музыки – это новый уровень. И в отношении текстов, и музыки, и вокала, и аранжировки…

Подошел официант.

– Что будете заказывать?

– Чай, пожалуйста, зеленый, – сказал Докучаев.

– И мне тоже чай.

Официант ушел. Докучаев посмотрел на меня, запустил пятерню себе в бороду.

– Мне кажется, Андрюша, вы несколько негативно подходите к жизни и, в частности, к предмету нашего с вами разговора. Ведь люди – я имею в виду, ребята, которых мы выпускаем, – делают что-то искреннее… Я вообще убежден, что абсолютно любая музыка – даже шире, абсолютно любой творческий порыв, если он искренний – должен находить свою аудиторию…

– И поэтому вы предлагаете мне «сотрудничество»…

Докучаев криво усмехнулся.

– Знаете ли, Андрюша, мне на следующий год будет полтинник… Я вырос в совершенно другое время и на совершенно другой музыке. Мы ведь поколение хиппи… Многие из моих ровесников вообще считают, что музыка закончилась где-то там в начале семидесятых, и все, что происходило с тех пор, – это так, недостойная ерунда…

– А как же тогда середина семидесятых, панк-рок?

– Андрюша, я немного не о том… Я хотел сказать, что, в отличие от этих вот упомянутых мной коллег, я стараюсь относиться ко всей новой музыке с подобающей толерантностью и доброжелательностью…

Я молча посмотрел на него. Он бросил взгляд на часы – старые, «советские», с потертым стеклом.

– А теперь я вынужден откланяться. Вот, это для вас…

Докучаев достал из портфеля конверт, положил на стол.

– Альбомы на рецензию. Если что-то покажется вам интересным и достойным быть упомянутым на страницах вашей газеты… Всего хорошего вам, удачи. За чай я заплачу, не волнуйтесь.

Докучаев протянул мне руку, я пожал ее. Он взял портфель, подошел к кассе, сунул кассирше купюру, засеменил к выходу. Я разорвал конверт, заглянул внутрь. В нем лежали два запечатанных в целлофан компакт-диска и тысячерублевая купюра.

* * *

Я и Аня лежали на разложенном диване. За окном было серое утро. На потертом ковре валялись бутылки от выпитого вчера пива и разорванные пакеты от чипсов. В магнитофоне играл «Сплин», любимая Анина группа.

– …Как ты думаешь, почему у нас девяносто процентов девушек совершенно серьезно считают, что главное в жизни – хорошо выйти замуж? – Аня посмотрела на меня.

– «Парадигма общественного сознания».

Аня улыбнулась.

– Нет, я серьезно…

– И я серьезно. Есть правила, рамки, забитые в подсознание…

– Но почему тогда у нас – так, а на Западе, например, все по-другому? Там девушка сама строит свою жизнь, а не надеется на «прекрасного принца»…

– Я на Западе не был…

– И я не была. Но можно же сделать вывод по книгам, по фильмам… Причем, странно, у нас ведь всегда заявлялось про равноправие и тому подобное…

– Да, заявлялось. Именно заявлялось. На словах – одно…

– …А в реальности в основном все сводилось к тому, что женщины выполняли тяжелую и грязную, «мужскую» работу… Ладно, хватит про это, а то, если заведусь, меня не остановишь…

Мы поцеловались. Я дотянулся до часов, лежащих на полу. Десять минут одиннадцатого. Я вылез из-под одеяла, стал одеваться.

– В редакцию? – спросила Аня.

– На интервью.

– С кем?

– Так, с одним типом. Экстрасенсом или что-то вроде того…