Помоги проекту - поделись книгой:
Кто знает, как бы развивалась эта баталия дальше. Но тут вышел из избы отец, а мать, повернувшись к ребятам, вытянула из бутылки длинную бумажную пробку, истово перекрестилась, глядя на темную иконку, висящую в углу над притихшими враз сыновьями, и торжественно, благоговейно отпила из бутылки два глотка.
У ребят наступило неловкое перемирие. А мать, не спеша водворив пробку на прежнее место, ступила на лавку с другой стороны стола и поставила бутылку на божницу, по пути захватила со стола гостинцы, пересыпала их в маленький холщовый мешочек и заперла под замок. Леденцов, понятно, теперь не увидишь до какого-нибудь светлого праздника.
Домой воротился Мирон от Смирнова из Бродовской, когда уж вся суматоха, произведенная пойманным волком, улеглась.
Тихон обснимал зверя, прибрал все во дворе, а сам ушел в кузню.
В избе никого из мужиков, кроме деда Михайлы, не было. Заслышав, что вошел Мирон, и не дав ему раздеться, дед нетерпеливо спросил:
— Ну, с чем приехал, Мироша? Чего там Иван Василич гутарит?
— Гутарит… — недовольно отозвался Мирон, вешая на гвоздь шубу и сердито оглаживая бороду. — Ничего не гутарит. Прошечке весь наш клин сбагрил, и разговору конец… А нам вон за Зеленым логом бугры предлагает по той же цене… Прошечка-то, знать, всю ночь не спал: встрелся мне на взвозе у Бродовской — от Смирнова катил.
— Ах ты, кобелина, какой ведь наянный-то! — словно простонал дед. И непонятно было, к Прошечке относятся эти слова или к самому Смирнову.
Сжался Михайла от этого известия, сузился весь как-то и поник, будто пристукнули его, наказали, как ребенка малого. Мирона не слушал более и не спрашивал ни о чем. Ведь знал же он, что не к добру мелется казак целую зиму, оттягивает свое решение, не говорит последнего слова. Знал, а все-таки на что-то надеялся, ждал, верил в добро человеческое. Вот и верь после этого!
Избу новую ставить затеяли — в этой уж совсем повернуться негде. А Макар, младший, все уши прожужжал — в отдел просится. Не понимает, глупый, что большой-то семьей всякую беду одолеть легче. Хозяйство разрослось, так ведь и едоков более двадцати человек. И еще нарождаются. Каждого одеть-обуть надобно. А подели-ка хозяйство на всех да отпусти сыновей врозь — на семью по паре лошадей достанется. Как жить? Тогда и вовсе всякому себе избу не поставить — не под силу такое…
И пошли-поехали у Михайлы невеселые думки. Не мечтал он о большом богатстве, потому как знал: недостижимое это дело. Вся жизнь, все силы только и ушли на то, чтобы семью прокормить да крышу над головой какую-никакую иметь.
Родила в прошлые годы смирновская земелька, обнадеяла… Что же теперь-то будет?
Так и просидел дед за столом до вечера, ничего не ответив Мирону. Со стороны могло показаться, что дремлет он. В действительности проносились в его седой голове буревые мысли волнами и рушились, разбивались о неизбежную суть бытия. Как ни поверни, теперь осталась одна надежда — на бога.
Вернувшись домой, братья узнали от Мирона о результате его поездки. За ужином тишина стояла гробовая, будто покойника только что вынесли. Когда собрались ложиться спать, Мирон вновь завел разговор:
— Дык чего ж я скажу-то ему завтра? Аль не ездить уж туда, коль все молчат?
И опять в избе повисла нудная, нестерпимая тишина. Первым не выдержал гнетущего безмолвия Макар:
— Ну чего с им наговоришь? Все без нас сделано. Вот ежели б теперя пятый год назад воротился, ух и поговорил бы я с им! Уж не стоял бы как тот раз в сторонке, не глядел бы, как шашками да нагайками казачишки народ крушат. — Ребром ладони Макар легонько постукал себе поперек горла. — Вот они где застряли у нас.
— Им от царя-то — земля да воля, а нам нужда да работушка в поле. На том свет стоит, — не то возразил брату, не то поддержал его Тихон.
— Вы, ребяты, полегчей об царе-то, — назидательно сказал дед, — не наш воз, не нам его и везть. А ты, Макар, при людя́х не вздумай где про пятый год вот эдак ляпнуть, живо кандалами загремишь.
— Да как же — не наш воз, — распалился Макар, — а у каждого из нас от такого известия ровно сто пудов на шее повисло. Враз все посгинались…
— Замолчь! — оборвал его дед. — На том она и стоит вечно, Русь-матушка царская, на кандалах да на розгах. Вам того и во сне не снилось, чего нам на барщине довелось. — Зная, что последнее слово за дедом, все умолкли. — Клин этот брать надоть. Коли бог даст, уродит на ем, обойдемся. А не взять да не посеять, так и надеяться не на что.
Считая разговор законченным, дед тяжело поднялся с лавки и, держась рукой за ноющую поясницу, поплелся к себе в келью.
— Эдак вот нам и молиться да надеяться всю жизнь то на бога, то на Смирнова, — проворчал Макар негромко, чтобы дед не слышал. — На Смирнова шибчей молиться надоть, потому как не у бога земля-то, а у его.
— Так оно и выходит, — согласился Тихон, — да сколь не скули, другого не выдумаешь. Прав батюшка: землю брать надоть.
Редко выпадали часы, а тем более дни, когда бы в кузне у Тихона Рослова никого не было. Раньше всех пожаловал Леонтий Шлыков.
— Здорово, Тиша!
— Здравствуй, коли не шутишь, — ответил Тихон, обхаживая на наковальне кончик бороньего зуба, раскаленного добела.
Леонтий с порога залюбовался работой Тихона, безотрывно глядел на зуб, делающийся с каждым ударом острее. Отклепав поделку, Тихон бросил ее в колоду с водой, положил клещи и молоток, сдвинул назад шапку и стер со лба пот.
— Ну, сказывай, чего у тебя стряслось? — отошел к верстаку и оперся на него задом.
— Сделай ты мне вот эту хреновнику, Тиша, — Леонтий вынул из кармана две железки с колечками. — Видишь, удила расскочились у уздечки. Сивка мой, сам знаешь, норовистый конь. А ребяты ведь они, ведь что, рвут, тянут сколь силы есть… Не то что губы коню, железо вот разорвали.
— А сколь же твому норовистому Сивке годов?
— Да ведь оно ведь, как сказать? На крестинах я у его не был. Со старухой мы годков тридцать живем, а его я купил годов на десяток посля, это уж когда Федя у нас помер… Годов, стал быть, двадцать, может, с пятком.
— А самому-то тебе сколь?
— Самому-то, кажись, второй год на шестой десяток пошел…
— Старуха твоя как, с наговорной водицы не кашляет?
— Х-хе, Тиша, поправилась ведь, слышь ты! Ей-богу, святая у вас в колодце вода! На другой же день поправилась моя старуха, хрена ей горького на ложечку. Порхает, как пташка! И мне, и старухе той, какая наговаривать должна была, никак спасибов не наговорится. Уж девать их некуда, спасибы-то… Дык сделаешь, что ль?
— Сделаю, сделаю. Клади на наковальню.
Тихон свернул цигарку, помусолил ее, пригладил толстыми грязными пальцами и подошел к горну взять уголек.
— А новость-то слыхал небось? — вскинулся Леонтий, предвидя занятный разговор.
— Какую?
— Данин-то, Виктор Иванович, землю нашим мужикам продал. Всю как есть. Десятин двадцать, что ль-то, себе оставил. И дом продал Демиду Бондарю, Тюте, стал быть.
— Да что ты! Вот тебе и Тютя! А сам Виктор Иванович уезжать, что ль, собрался?
— То-то вот и есть, что никуда он ехать не хочет. Весной будто бы саманную избу скласть собирается, а пока на месте живет.
Тихон покрякал значительно, пригладил короткий ус, затянулся глубоко из самокрутки. Ничего не сказал.
— И ведь, скажи ведь, Тиша, умный вроде бы человек, грамотей на весь хутор один, аблокат…
— Адвокат, — поправил Тихон.
— Все люди из землянок, из саманух в деревянные избы лезут. Кто как может, выбиваются. А он из такого домика…
— Стал быть, расчет какой-то есть.
— Чегой-то никак не угляжу я тут расчету, — упорствовал Леонтий. — Вы вот небось назад в землянку не собираетесь, новую избу ставить налаживаетесь.
— Всякому, видно, свое, — неопределенно ответил Тихон, — богу — богово, Кесарю — Кесарево. — Бросил в потемневший горн окурок, постукал клюкой по углям, осаживая их, вложил половчее в жар поделку, примолвил: — Не нашего, знать, ума это дело, дядь Леонтий, — подгреб рукой свежего угля и принялся раскачивать мехи.
— Прошечка вон тоже, сказывают, подымать будто бы новый дом налаживается, — пищал в самое ухо Тихону, подтягиваясь на носках, Леонтий. — А ведь у его ведь и семьи-то почти никакой нету…
Но тут Тихон выдернул из горна мундштук, ударил им несильно о наковальню, сбивая окалину, из-под молотка брызнули искры — не до разговоров. Леонтий отскочил в сторонку.
На улице, за растворенной дверью, послышался размеренный топот лошадиных копыт. Выглянул туда Леонтий, оторопел вроде бы. К кузне подъехали Кирилл Платонович Дуранов и какой-то незнакомый рослый татарин на двух богатырских тяжеловозах. Таких в хуторе сроду ни у кого не бывало. Оба одинаковые совершенно — темно-гнедые, гривы черные, головы будто точеные, небольшие. Смиренно остановились в ряд, так что одного можно принять за тень другого. Шерсть на них так и лоснится на солнышке.
Кирилл Дуранов перекинул ногу впереди себя и не спеша сполз с широкой спины коня.
— Видал таких? — спросил он у Леонтия, шагнув мимо него в кузню.
— Двух коньков перековать надоть, — обратился Кирилл без предисловия к Тихону. — Перекуешь, что ль, сусед, а? — и ухмыльнулся, потянув себя за смолевой ус, сдвинул барашковую шапку со лба, остановился у наковальни в ожидании.
Тихон, заканчивая поделку, коротко бросил: «Счас» — и продолжал свое дело. Потом, охладив удила в воде, зажал мундштук в тисках, обточил напильником, подал Леонтию:
— Держи. Катайся на своем норовистом Сивке еще хоть двадцать годов.
Леонтий, будто боясь ожечься, с опаской принял теплые еще удила, сунул в карман.
— А заплатить-то сколь тебе, Тиша?
— Ладно, дядь Леонтий, потом, — махнул рукой Тихон и шагнул к двери, — посля, на том свете угольками отдашь. Мне ведь и там, наверно, ковать придется.
Леонтию такой ответ не в диковинку.
— Ну, дай бог тебе здоровья, коль так, — кивнул он головой вслед кузнецу, уже выходившему за Кириллом в низкую дверь.
— Эт откуда ж такие черти? — ахнул Тихон, глянув на коней. — Чьи они?
— Да вот знакомый в город ведет, на базар. Дорога дальняя, передки хлябать зачали, — словно бы нехотя ответил Кирилл.
Спутник его молчал, видимо, не умея говорить по-русски, стрелял прищуренными глазами по собеседникам.
— Ну и лошадушки! Ну и коньки! — восторгался Тихон, ощупывая и охлопывая диковинных тяжеловозов. — Эти, знать, поухватистее твого Сивки будут, дядь Леонтий. Да и помоложе годков на десять.
— Глянутся? — осклабился Кирилл Платонович, потянув двумя пальцами за кончик своей смолевой, клинышком бороды. — А ты купи одного, Тихон Михалыч, купи! На базар ведь ведет. Я уж одного взял.
— Какого? — вгорячах вырвалось у Тихона.
— Да любого: одинаковые они. Любого выбирай!
Тихон, однако, осекся, ровно ерша проглотил. Потянул было за повод к станку того, возле которого стоял, но хозяин удержал кузнеца, лопоча что-то по-своему.
— В станок их не надоть, — пояснил Кирилл. — Смиренные они и умные. На руках куются.
Тихон взял коня за щетку, тот послушно поднял переднюю ногу, круто согнув ее в колене. Потянул кузнец подкову, попробовал сшевельнуть — сидит мертво, как влитая… Принес из кузни специальный переносной верстачок, вроде скамеечки, с ковочным инструментом, проверил по-настоящему и из восьми нашел лишь одну подкову не в порядке. За нее и принялся. Не ковать привели, показать.
А Кирилл не отступал:
— Ну, будешь, что ль, брать-то? Вон хоть ентого, какого куешь?
— Да вы ведь и цену заломите небось как за пару, а то и за тройку, — неуверенно отнекивался Тихон, а глаза так и горели от жгучего желания завладеть таким конем. Подкова у него, что твой калач величиной, а грудь шириной в аршин. В хомут с этакого коня худая беспородная кляча целиком проскочит. Да ведь свяжись с ним, с ухабакой, не рад будешь. Ворованные небось коньки-то.
Кирилл, как по книге, читал в глазах простодушного Тихона: и восторг, и желание иметь такого коня, и смутную боязнь подвоха.
— Не дороже денег просит. Восемьдесят, говорит, за семьдесят отдаст… Ну, хватай, пока горячо! Уведет счас — жалеть будешь.
— За тридцать — сорок рублей на базаре хорошую лошадь купить можно, — возразил было Тихон, приложив раскаленную подкову к копыту и отворачиваясь от едкого густого бело-желтого дыма. Татарин, державший ногу коня, закашлялся, хватив этого смрада.
— Вот и купи за сорок такого… Эх, Тихон, Тихон! — Глаза у Кирилла сузились, вроде из них жальца змеиные выныривают, а между смолью усов и бородой сверкнули белые ровные зубы. Хохотнул зло. — Сознайся уж лучше: трусишь ты, трусишь у его покупать, оттого что я рядом. У одного его купил бы, если б не я.
Тихон, зло пошвыркивая носом, как от большой простуды, бросил подкову в снег, она свирепо зашипела, взмахнув клубами пара.
— А ведь дело-то чисто, ей-богу, чисто! Вот хоть на кресте поклянусь, — раззадоривал Кирилл. Он что-то сказал хозяину коней по-татарски, тот полез за пазуху бешмета, придерживая на своем колене ногу коня, достал бумагу. Выхватив ее у татарина, Кирилл тряхнул ею под носом у Тихона, прилаживавшего подкову, чтобы вбить первый гвоздь. — Гляди, ну гляди ты — настоящая расписка на право собственности. Все честь по чину — печать, роспись… И написано-то по-русски, русским языком, гляди! И кличка тут прописана — Бурлак этот конь, восьмой год ему. Боитесь вы суседа, как черти ладана…
И тут в глазах Тихона взметнулись такие неуемные бесенята, так резко он отдернул молоток и выпрямился, что Кирилл и Леонтий от неожиданности попятились назад, а Тихон, сдерживая себя, глухо бросил:
— Перестань екать голяшками-то: не перед Василисой! — и снова нагнулся над широченным копытом. — Может, я его уж купил в душе-то… С батюшкой посоветовать надоть.
— Ну, посоветуй, посоветуй, — как-то неуверенно сказал Кирилл, оправляясь от мимолетной робости. И в то же время в словах этих послышалась вроде бы угроза, будто далекий летний гром пророкотал над стогометами.
Леонтий Шлыков, почуяв неладное, бочком-бочком отошел от кузни и зашагал восвояси.
Вбив последний гвоздь, Тихон взял со скамеечки щипцы, обкусал ими торчащие из копыта концы гвоздей, изворачивая каждый поперек, заправил их и, пройдясь вокруг рашпилем, заторопился:
— Все. Того ведите к себе, а этого я поведу домой. Согласятся наши за семьдесят рублей взять — деньги принесу, не согласятся — коня приведу… Расписку-то дай-ка сюда.
Татарин с Кириллом вдвоем взгромоздились на просторную спину одного коня и ноги на одну сторону свесили, словно на печи уселись. Они не стали ждать, пока Тихон унесет инструмент, запрет кузню и тоже верхом поедет домой. Бурлак под ним вышагивал ровно, надежно, слушался малейшего движения повода. И оттого, что эта живая гора, эта огромная силища была так послушна, Тихона приподнимало от радости. Словно не на коне он ехал, а плыл по воздуху на мягких крыльях, блаженно покачиваясь.
Во дворе встретил его старший брат Мирон и, узнав о случившемся, хотел было позвать деда Михайлу, но тот сам уже осторожно ступал по скрипучим сходцам неизменными своими опорками, щупая впереди себя клюкой. Полы старенькой облезлой шубенки не запахнуты, у шапки одно ухо поднято, и оттого здорово смахивал он на огородное пугало. Шаркая подошвами по чисто выметенному, чуть притаявшему двору, подошел к сыновьям, протянул вперед руку, стараясь нащупать коня.
— Ну-кось, кого эт вы тут привели? Бабы в окошку увидали, ажник напужались… Злой он, сердитый?
— Да нет, батюшка, смиренный, как телок. — Тихон взял слепого за руку, давая ему возможность дотянуться до холки коня.
Дед молча ощупал плечо тяжеловеса, грудь, попытался охватить шею. Отступил на шаг, значительно покашлял, дослушивая рассказ Тихона о Кирилле Платоновиче.
— Эдакого, знать-то, не доводилось мне видеть. Вот разве у барского управляющего как-то недолго пара таких была… Да нет, те, кажись, послабже будут…
Дед еще раз, для верности, ощупал коня, не дрогнувшего даже мускулом, погладил, опять отошел и, подняв лицо, таращил мутные глаза, словно стараясь разглядеть диковину.
— Ишь ты, как статуй, стоит, не шело́хнется.
Дед сложил морщинистые, темные руки на клюшке. Задумался.
— Стал быть, купить, говоришь? — и понизил голос до полушепота. — А ну как он, петля бесшабашная, под монастырь нас с коньком этим? Греха не оберешься!
Поделиться книгой: