Помоги проекту - поделись книгой:
Как правило, при получении письма от Сталина в адрес Рузвельта в советское посольство в Вашингтоне на 16-й стрит к послу приезжал военный помощник президента генерал Эдвин Уотсон. Об этом было условлено с Рузвельтом. Все делалось срочно и архисрочно. Несрочных вопросов тогда почти не было. Получив от меня, тогда еще поверенного в делах, послание Сталина, генерал немедленно доставлял его президенту. На это уходило не более пятнадцати — двадцати минут, а иногда и меньше.
Однажды в беседе со мной Рузвельт в шутку заметил:
— Уотсон, наверное, не дает вам покоя своими частыми визитами?
Я ответил:
— Господин президент, мы рады этим визитам, и, кроме то го, в Москве ведь проделывается то же самое, только в обрат ном порядке, при передаче ваших посланий Сталину.
На беседах с Рузвельтом всегда обсуждались вопросы, касавшиеся существа проблем того времени. И прежде всего главный — как ускорить достижение победы над гитлеровской Германией»{94}.
Две мировые войны, в которых участвовала Россия, были для нее совершенно разными явлениями, о чем не могли не знать ни в Москве, ни в Вашингтоне, ни в Лондоне, ни в Берлине, ни в Токио. Авторитет советских дипломатов и, в частности, самого Громыко опирался не только и не столько на их профессионализм. Как сказал в интервью автору этой книги Е.М. Примаков, рассказывая об Андрее Андреевиче, «дипломатия может многое, но далеко не все».
Без сравнения военно-промышленных основ Российской империи и Советского Союза невозможно понять происходящее. Если сравнить итоги модернизации начала века (периода Витте — Столыпина) с итогами советской индустриализации, то в обоих случаях они прошли проверку на прочность в мировых войнах с одним и тем же противником. Результаты сравнения общеизвестны.
В декабре 1941 года в ходе Второй мировой наступил первый перелом. Красная армия, прижатая к стенам Москвы и готовая к уличным боям, перешла в наступление и отбросила немцев на 200—300 километров. 7 декабря японский флот атаковал американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор на острове Оаху (Гавайи) в Тихом океане, и США стали участником непосредственных боевых действий; вслед за этим Германия объявила войну Штатам. Исторический круг, берущий начало с конкуренции великих держав накануне Первой мировой войны, совершил второй виток.
Нападению японцев на американскую базу сопутствовало одно важное обстоятельство: англичане, располагающие японскими шифровальными кодами, знали о готовящемся нападении, однако Черчилль не сообщил об этом союзникам, желая, видимо, любой ценой вовлечь США в войну{95}.
Япония обеспечивала только 7 процентов своих потребностей в нефти, остальное импортировалось. Ее стратегическое стремление на юг в сторону Ост-Индии ограничивалось американской политикой «открытых дверей». То есть в открытой конкуренции Япония была бессильна что-либо изменить. Отсюда вытекало для нее ужасное противоречие: ее промышленность, армия и флот снабжались в основном американской нефтью, но, чтобы развиваться, ей требовалось найти способ выиграть у непобедимой Америки. И японцы решили сильным ударом нанести США поражение в Тихоокеанском регионе, чтобы вызвать шок и за это время укрепиться, получив доступ к нефти. Это был тот же блицкриг, что и в Германии, и он также был обречен на неудачу.
Как писал генерал Э. Роммель, безуспешно пытавшийся прорваться из Северной Африки на Ближний Восток: «Битвы ведутся и выигрываются квартирмейстерами еще до того, как начнется стрельба».
Вечером 11 декабря Сталин в кремлевском кабинете с нетерпением ждал сообщения из НКИД о выступлении Гитлера по радио. Должно быть, он испытывал те же чувства, что и Черчилль, когда узнал о нападении Германии на СССР. Теперь антигитлеровская коалиция окончательно сложилась. Но его еще интересовало, нападет ли Япония на СССР Это нападение ожидалось давно, но откладывалось, так как сопротивление Красной армии не ослабевало.
Немцы же поторапливали японцев.
«10 июля, то есть в разгар немецкого наступления на советском фронте, министр иностранных дел Германии Риббентроп направил немецкому послу в Токио следующую телеграмму: “Поскольку Россия, как об этом сообщает из Москвы японский посол, фактически находится на краю катастрофы… просто невозможно, чтобы Япония, как только она будет готова к этому в военном отношении, не решила проблемы Владивостока и сибирского пространства. Я прошу вас использовать все находящиеся в вашем распоряжении средства, чтобы побудить Японию как можно скорее выступить войной против России, ибо чем скорее это произойдет, тем лучше. Естественная цель должна и впредь заключаться в том, чтобы Япония и мы до наступления зимы подали друг другу руку на Транссибирской магистрали”»{96}.
Когда стало понятно, что Япония не нападет на СССР, напряжение в Кремле спало. Победа под Москвой отдалась на дальневосточных рубежах.
Новый, 1942 год в Вашингтоне встретили по-особому. Вечером 1 января в кабинете президента собрались Рузвельт, Черчилль, Литвинов и Т.-В. Сунн, посол Китая. Перед ними на столе лежал документ, имеющий два значения — первое было очевидно, второе — понятно не многим.
7.
Неявное значение документа заключалось в том, что Атлантическая хартия с ее 4-м пунктом приобретала общемировое значение. Победа над Германией была лишь вопросом времени, а новый мировой порядок под эгидой Соединенных Штатов уже начал складываться. Поэтому не имели большого значение заявления Черчилля, что он не собирается «председательствовать при развале Британской империи», — развал старого мирового порядка шел полным ходом. То, что для англичанина было развалом, для американца являлось продолжающейся с начала века реорганизацией, в которой его союзником стал не кто иной, как советский диктатор.
Еще в июне 1941 года Рузвельт называл Гитлера и Сталина одинаково — «диктаторами», правда, уточняя, что первый представляет угрозу для США, а второй — нет. Теперь же большевизм и диктаторство «дядюшки Джо», как за глаза называли его Рузвельт и Черчилль, не имели большого значения. Главным было: разбить Германию и создать новый миропорядок.
Конечно, Рузвельт при всей его прозорливости не мог знать, что после победы весь мир будет перекроен и обретет неведомые качества — во многом благодаря России.
На протяжении многих веков Россия находилась между двух центров силы, Запада и Востока, и постоянно в организацию ее будущего вмешивались половцы, хазары, византийцы, монголы, немцы, поляки, шведы, французы, англичане. В ее истории есть эпизоды прямого участия иностранцев в заговорах против верховной власти, но ничем радикальным они не заканчивались. Поэтому намерения Рузвельта надолго оставить советского вождя в младших партнерах могли и не осуществиться. По поводу советского руководителя основатель венской экономической школы Йозеф Шумпетер высказался так: «Безличные или объективные факторы — все были против России. Даже ее огромная армия была не просто продуктом огромного населения и богатой экономики, но результатом деятельности одного человека, которому удалось держать это население в состоянии крайней бедности и страха и мобилизовать все силы слаборазвитого и порочного промышленного аппарата на цели войны. Но и этого было бы недостаточно. Те, кому не понять, как переплетаются удача и гениальность, конечно, укажут на счастливые случаи в длинной цепи событий, вершиной которых стал колоссальный успех. Но эта цепь событий содержит столько же, если не больше, отчаянных ситуаций, во время которых большевистский режим имел все шансы погибнуть.
Политический гений состоит прежде всего в способности эксплуатировать благоприятные возможности и нейтрализовать неблагоприятные события настолько полно, что в итоге поверхностный наблюдатель заметит только первые. Рассматривая события, начиная с первого мастерского хода — “взаимопонимания” с Германией, — мы узнаем почерк мастера. Действительно, Сталин никогда не встречался с человеком равных с ним способностей. Но это только еще раз говорит в пользу той философии истории, которая оставляет достаточно места для учета качеств действующих лиц, а в данном случае — личных качеств лидера»{97}.
Кстати, Громыко считал, что Сталин был лидером в «Большой тройке», что неудивительно, учитывая мощь Красной армии и роль Союза в разгроме Германии{98}.
Андрей Андреевич тоже присутствовал при подписании Декларации Объединенных Наций. Его роль, разумеется, пока была не главной, но и не второстепенной.
«БОЛЬШАЯ ТРОЙКА» ГЛАЗАМИ ГРОМЫКО
Взгляд нашего героя на историю рельефно выделен в его описаниях Сталина, Рузвельта, Черчилля. Понятно, что наибольшее внимание уделено личности советского руководителя. В этом очерке, разумеется, проступает сам Громыко.
«Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определенного отношения к обсуждаемому вопросу Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль.
Глядя на Сталина, когда он высказывал свои мысли, я всегда отмечал про себя, что у него говорит даже лицо. Особенно выразительными были глаза, он их временами прищуривал. Это делало его взгляд еще острее. Но этот взгляд таил в себе и тысячу загадок…
Сталин имел обыкновение, выступая, скажем, с упреком по адресу того или иного зарубежного деятеля или в полемике с ним, смотреть на него пристально, не отводя глаз в течение какого-то времени. И надо сказать, объект его внимания чувствовал
Когда Сталин говорил сидя, он мог слегка менять положение, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, иногда мог легким движением руки подчеркнуть мысль, которую хотел выделить, хотя в целом на жесты был очень скуп. В редких случаях повышал голос. Он вообще говорил тихо, ровно, как бы приглушенно. Впрочем, там, где он беседовал или выступал, всегда стояла абсолютная тишина, сколько бы людей ни присутствовало. Это помогало ему быть самим собой.
Речам Сталина была присуща своеобразная манера. Он брал точностью в формулировании мыслей и, главное, нестандартностью мышления.
Что касается зарубежных деятелей, то следует добавить, что Сталин их не особенно баловал своим вниманием. Уже только поэтому увидеть и услышать Сталина считалось у них крупным событием.
В движениях Сталин
Очень часто на заседаниях с небольшим числом участников, на которых иногда присутствовали также товарищи, вызванные на доклад, Сталин медленно расхаживал по кабинету. Ходил и одновременно слушал выступающих или высказывал свои мысли. Проходил несколько шагов, приостанавливался, глядел на докладчика, на присутствующих, иногда приближался к ним, пытаясь уловить их реакцию, и опять принимался ходить.
Затем он направлялся к столу, садился на место председательствующего. Присаживался на несколько минут. Были и такие моменты. Наступала пауза. Это значит, он ожидал, какое впечатление на участников произведет то, о чем идет речь. Либо сам спрашивал:
— Что вы думаете?
…Обращало на себя внимание то, что Сталин не носил с собой никогда никаких папок с бумагами. Так он появлялся на заседаниях, на любых совещаниях, которые проводил. Так приходил и на международные встречи — в ходе конференций в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Не видел я никогда в его руках на таких заседаниях ни карандаша, ни ручки. Он на виду не вел никаких записей.
Любые необходимые материалы у него, как правило, находились под рукой, в его кабинете. Работал Сталин и по ночам. С ночной работой он был даже более дружен, чем с дневной.
Приходил он на совещания или на заседания международных конференций подготовленным. Когда делегация вместе с ним шла на заседание, то всегда знала, о чем он будет говорить. От Советского Союза почти всегда выступал только он. Во внешних делах его главной опорой был В. М. Молотов. Если нужно, в определенный момент Сталин, склонившись над столом, советовался с кем-либо из членов делегации и потом высказывал свое мнение…
Однажды разговор зашел о бессмысленности упорства гитлеровского командования и сопротивления немцев в конце войны, когда дело фашизма уже было проиграно, только слепые не могли этого видеть. Говорили об этом несколько человек. Сталин внимательно всех выслушал, а потом, как будто подводя итог услышанному по этому вопросу, сказал сам:
— Все это так. Я согласен с вами. Но в то же время нельзя не отметить одно характерное для немцев качество, которое они уже не раз демонстрировали в войнах, — упорство, стой кость немецкого солдата.
Тут же он высказал и такую мысль:
— История говорит о том, что самый стойкий солдат — это русский; на втором месте по стойкости находятся немцы; на третьем месте…
Несколько секунд он помолчал и добавил:
— …поляки, польские солдаты, да, поляки.
Товарищи, участвовавшие в заседании, согласились с тем, что эта характеристика справедлива. На меня лично она произвела большое впечатление. Немецкая армия, по существу, уже была разгромлена, потерпела в войне сокрушительное поражение. Казалось бы, эту армию агрессора, армию насильников, грабителей и палачей он должен был охарактеризовать в самых резких выражениях и с точки зрения личностных качеств солдата. Между тем Сталин дал немецкому солдату оценку в историческом плане, основываясь на фактах, оставив эмоции в стороне.
Сталин относился к той категории людей, которые никогда не позволяли тревоге, вызванной теми или иными неудачами на фронте, заслонить трезвый учет обстановки, веру в силы и возможности партии коммунистов, народа, его Вооруженных сил. Патриотизм советских людей, их священный гнев в отношении фашистских захватчиков вселяли в партию, ее Центральный Комитет, в Сталина уверенность в конечной победе над врагом. Без этого победа не стала бы возможной.
Позже выяснилось, что напряжение и колоссальные трудности военного времени не могли не подточить физические силы Сталина. И приходится лишь удивляться тому, что, несмотря на работу, которая, конечно, изнуряла его, Сталин дожил до Победы…
Бросалось в глаза, что он почти всегда внешне выглядел усталым. Не раз приходилось видеть его шагающим по кремлевским коридорам. Ему шла маршальская форма, безукоризненно сшитая, и чувствовалось, что она ему нравилась. Если же он надевал не военную форму, то носил полувоенную-полугражданскую одежду. Небрежность в одежде, неопрятность ему не были свойственны…
Что касается литературы, то могу определенно утверждать, что Сталин читал много. Его начитанность, эрудиция проявлялись не только в выступлениях. Он знал неплохо русскую классическую литературу. Любил, в частности, произведения Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Труднее мне говорить о его знаниях в области иностранной литературы. Но, судя по моим некоторым наблюдениям, Сталин был знаком с книгами Шекспира, Гейне, Бальзака, Гюго, Гиде Мопассана — и последнего очень хвалил, — а также с произведениями многих других западноевропейских писателей. По всей видимости, много книг прочитал и по истории. В его речах часто содержались примеры, которые можно привести только в том случае, если знаешь соответствующий исторический источник.
Одним словом, Сталин был образованным человеком, и, видимо, никакое формальное образование не могло дать ему столько, сколько дала работа над собой. Результатом такого труда явился известный сталинский язык, его умение просто и популярно формулировать сложную мысль.
Вместе с тем решительно утверждаю, что Сталин не обладал качествами ученого. Он был организатором и практиком, природа наделила его этими способностями. А опыт им был приобретен трагически дорогой ценой в процессе почти тридцатилетней деятельности. Массовая гибель безвинных советских людей в период культа личности Сталина уже сама по себе никогда не может быть забыта, тем более прощена.
В манере поведения Сталина справедливо отмечали неброскую корректность. Он не допускал панибратства, хлопанья по плечу, которое иной раз считается признаком добродушия, общительности и снисходительности. Даже в гневе — а мне приходилось наблюдать и это — Сталин обычно не выходил за рамки допустимого. Избегал он и нецензурных выражений…
Не помню случая, чтобы Сталин прослушал или недостаточно точно понял какое-то существенное высказывание своих партнеров по конференции (Ялтинской). Он на лету ловил смысл их слов. Его внимание, память, казалось, если употребить сравнение сегодняшнего дня, как электронно-вычислительная машина, ничего не пропускали. Во время заседаний в Ливадийском дворце я, возможно, яснее, чем когда-либо раньше, понял, какими незаурядными качествами обладал этот человек…
Личность Сталина вызывает и будет на протяжении десятилетий, а возможно, столетий вызывать разные суждения, в том числе противоречивые. Человек большого масштаба, он, несомненно, явление в истории…
Но видеть лишь положительное в Сталине было бы неправильным и глубоко ошибочным. Сталин еще и глубоко противоречивая, трагически противоречивая личность…
С одной стороны, сильного интеллекта, железной воли революционер, руководитель с непреклонной решимостью добиться победы над опасным и сильным врагом, с умением в годы войны находить взаимопонимание с союзниками, отстаивать достойное для страны место в послевоенном мире.
С другой стороны, человек жестокий, коварный, не считающий количества жертв, принесенных им во имя достижения поставленной цели, творивший чудовищный произвол, который привел к гибели множества советских людей, — таков был результат культа его личности. Страна и народ, конечно, никогда не смогут простить ему этих беззаконий — массового истребления коммунистов и беспартийных, не имевших за собой никакой вины, бывших патриотами, преданными делу социализма»{99}.
Вот так представлен нашим героем один из великих деятелей XX века. Громыко еще коротко сказал о позитивной роли XX съезда КПСС, на котором был осужден «культ личности» Сталина. Более глубоких оценок Андрей Андреевич не сделал.
Зато его соратник по американскому направлению, посол СССР в Штатах Анатолий Добрынин, в своих мемуарах заметил: «В целом Сталин благоволил к Громыко и считался с его мнением. Громыко, отличавшийся крайней сдержанностью, уже после смерти Сталина в редких частных беседах говорил о Сталине с заметным восхищением»{100}.
Однако и к Рузвельту Громьгко относился тепло и с большим уважением, порой — с сочувствием. Конечно, общаться с неизлечимо больным инвалидом, каким был президент, без сочувствия было невозможно. Красивый, высокий, умный, обаятельный и с парализованными ногами — вот как выглядел Рузвельт.
«В то же время, беседуя с Рузвельтом, если внимательно к нему приглядеться — а я такую возможность имел на протяжении почти пятилетнего знакомства, — можно было уловить в его глазах, выражении лица налет грусти. Улыбка, иногда веселость в поведении президента казались скорее следствием каких-то внутренних усилий, призванных скрыть, а может быть, в какой-то мере и подавить тоску, таящуюся где-то в глубине души. Причиной тому служил тяжкий недуг.
Еще в 1921 году Рузвельта постигло несчастье. Он перенес болезнь, лишившую его ноги подвижности. Случилось это, когда Рузвельт отдыхал летом вместе с семьей на острове Кампобелло в штате Мэн. Однажды, вернувшись после купания в океане домой, он почувствовал недомогание и сильный озноб. Наутро у него поднялась температура. Отнялась левая, а через два дня и правая нога.
Вызванный из Нью-Йорка профессор констатировал, что у Рузвельта редкое среди взрослых инфекционное заболевание — полиомиелит (детский паралич), который получил тогда распространение в США. Через некоторое время врачи заявили, что они бессильны улучшить его состояние, и Рузвельт понял, что тяжелые последствия этого недуга он будет ощущать всю жизнь.
Однако Рузвельт и не помышлял сдаваться. Благодаря недюжинной воле он развил в своем характере качества, которые позволяли ему, особенно во время публичных выступлений, выглядеть бодрым, волевым и даже здоровым человеком.
Рузвельту много приходилось публично выступать и перед различными аудиториями, и по телевидению — его первое обращение к зрителям с голубого экрана состоялось в 1938 году, еще до того, как в 1941 году в США начался регулярный выход в эфир телевизионных передач. Традиционными были также получасовые радиообращения президента к американцам из Овального кабинета Белого дома — так называемые «Беседы у камина», которые он проводил несколько раз в году. Рузвельт умел мобилизовать необходимый резерв своей воли и сил, для того чтобы выглядеть хорошо. И ему в этом сопутствовал успех…
Следует сказать и о том, как вел себя Рузвельт, участвуя в переговорах, и прежде всего, конечно, на Тегеранской и Крымской конференциях руководителей трех союзных держав — СССР, США и Англии. Основываясь на собственных наблюдениях за президентом во время Крымской конференции, должен подчеркнуть, что он проявлял стойкую выдержку, стремился даже в самые напряженные моменты работы этой конференции привносить в атмосферу переговоров нотки примирения и деловитости.
В этом смысле американский президент определенно в лучшую сторону отличался от английского премьер-министра Черчилля. Вообще они были людьми во многом разными и по характеру, и по темпераменту Известно, что на конференциях в Тегеране и Ялте Черчилль не раз приходил в состояние раздражения при обсуждении тех или иных вопросов, хотя и старался оставаться перед собеседниками в рамках общепринятых норм. Таким он предстает и перед читателем в своих мемуарах.
По манере ведения дискуссии Рузвельт скорее приближался к Сталину. У последнего слова никогда не обгоняли мысль, чего нельзя сказать о Черчилле, который подчас не мог сладить с эмоциями, давал волю чувствам. В такие моменты президент США пытался разрядить обстановку, примирить спорящих, пуская в оборот соответствующие слова и фразы.
Понятно, речь тут не идет о какой-то чрезмерной уступчивости Рузвельта. Он также настойчиво отстаивал интересы США, добивался возможного, но делал это тоньше и тактичнее Черчилля.
Нелишне напомнить, что Рузвельт, как представитель класса буржуазии, выражал, конечно, ее интересы. Однако он принадлежал к тем кругам правящего класса Америки, которые более трезво подходили к оценке международной обстановки и к вопросам развития советско-американских отношений. Ведь это же не простая случайность, что именно при нем в 1933 году Советский Союз и Соединенные Штаты Америки установили дипломатические отношения.
То, что Рузвельт сумел в период войны немало сделать для укрепления доверия между Вашингтоном и Москвой, сознавал и ценил гигантский, по его определению, вклад СССР в битву с фашизмом, причем не боясь об этом сказать открыто, лишь подчеркивает его реализм как политического деятеля.
Говоря о встречах американского президента с представителями Советского Союза, следует иметь в виду, что характер и атмосфера этих встреч представляли собой явление особое. Несмотря на ограничительные рамки в отношениях СССР и США, связанные с коренным различием в их общественном строе, оставалось довольно широкое поле для достижения взаимопонимания между ними по проблемам, которые затрагивали общие интересы в борьбе против фашизма, в деле налаживания и развития сотрудничества этих великих держав.
Для тех вашингтонских деятелей, которые забывают это, вовсе не мешало бы обратиться к опыту, накопленному в советско-американских связях, когда у руля политики в Вашингтоне стоял президент Франклин Делано Рузвельт…
Бросалось в глаза, что Рузвельт и Черчилль неодинаково реагируют на заявления Сталина: спокойно и с пониманием — Рузвельт и со строгим выражением лица, а то и с выражением плохо скрываемого недовольства — Черчилль. Английский премьер пытался не показывать свои чувства, но его переживания выдавали… сигары. Их он выкуривал в моменты напряжения и волнения гораздо больше, чем в спокойной обстановке. Количество окурков его сигар находилось в прямой зависимости от атмосферы, создававшейся на том или ином заседании. И все это замечали. Даже подтрунивали по этому поводу над ним за глаза.
Справедливость требует отметить, что Сталин не скрывал своего расположения к Рузвельту, чего нельзя было сказать о его отношении к английскому премьеру. В какой-то степени это объяснялось сочувствием Рузвельту ввиду его болезни. Однако я и другие советские товарищи были убеждены — и имели на то основание — в том, что более важную роль в формировании такого отношения играло известное различие в политических позициях Рузвельта и Черчилля»{101}.
Очевидно, в плане личных контактов президента и советского посла сыграла свою роль свойственная им обоим склонность к юмору. («Он любил шутку… Рузвельту нравилось, когда и его собеседник оживлял свои высказывания шуткой либо ироническими замечаниями, если они, конечно, не относились к самому президенту».)
По признанию нашего героя, роль американского президента была выдающейся. «Если бы не было Рузвельта в канун войны, когда СССР нормализовал отношения с США, если бы его не было и в тяжелые годы войны, то положение оказалось бы совсем иное. Это относится и к подведению итогов самой тяжелой и кровопролитной в истории войны, поскольку основы послевоенного устройства закладывались еще на конференциях в Тегеране и Ялте с участием президента Рузвельта»{102}.
Андрей Андреевич дипломатично ушел от более глубоких оценок американского президента, его выдающейся роли в укреплении мирового лидерства Соединенных Штатов. Рузвельт при всей его дальновидности был игроком своей, а не советской, английской или французской команды.
Вот иной взгляд на Рузвельта, и не сказать, что он необъективный.
«Его “новый курс” имел целью одно — содействовать укреплению американского капитализма. Эта сущность Рузвельта как государственного деятеля проявлялась и в его внешнеполитических акциях. Вступив в военный союз с Советской страной во имя победы над общим врагом, Рузвельт в главных вопросах того времени проводил курс, отвечавший глобальным интересам американского империализма. Стоит в этой связи привести выдержку из книги сына президента — Эллиота Рузвельта “Его глазами”. В ней воспроизводятся следующие слова, характеризующие позицию президента Рузвельта и понимание им роли, которую должны были сыграть Соединенные Штаты во второй мировой войне. Президент говорил своему сыну:
— Ты представь себе, что это футбольный матч. А мы, скажем, резервные игроки, сидящие на скамье. В данный момент основные игроки — это русские, китайцы и в меньшей степени англичане. Нам предназначена роль игроков, которые вступят в игру в решающий момент… Я думаю, что момент будет выбран правильно…»{103}
Думается, Громыко потому не дал полной оценки личности Рузвельта, что главный сюжет кроется в действиях президента во время мирового экономического кризиса 30-х годов, когда тот применил методы государственного регулирования экономики, подобные тем, которые применялись в СССР. Слишком хвалить американцев во время «холодной войны» не было принято. А на самом деле Рузвельт действовал по рекомендациям экономиста Дж. М. Кейнса, стимулировал деловую активность путем снижения цены банковского кредита, увеличения инвестиций в экономику, роста объема общественных работ, регулирования военных расходов. Если для решения общегосударственных задач требовалось пожертвовать интересами частных лиц, Рузвельт шел на это. Например, были переселены жители речных долин, где стали строить электростанции. А граждане США японского происхождения (110—130 тысяч человек) во время войны были интернированы и помещены в особые лагеря. По некоторым данным, за несколько часов до атаки японского флота на базу в Пёрл-Харборе Рузвельт получил сообщение разведки о готовящемся нападении и не стал предупреждать военных, так как считал более важным не превентивные меры, а эмоциональный шок в Штатах после японской агрессии, который переломил бы изоляционизм американцев и позволил президенту беспрепятственно проводить линию на завоевание лидерства. Понесенные жертвы, по его мнению, были приемлемой ценой процветания страны. Когда его обвиняли в национализме (было и такое), он отвечал, что «готов менять взгляды каждый день», лишь бы приносить пользу своему народу.
«Политике Рузвельта по отношению к Советскому Союзу, часто критикуемой после 1945 года, не было альтернативы. Ему нужен был Советский Союз, потому что Рузвельт должен был вести и выиграть американскую войну т. е. с беспримерным применением техники и относительно незначительными жертвами. США нужны были русские солдаты, чтобы победить немецкие и японские войска. За каждого американца, погибшего в войне, умерло 15 немцев, 53 русских. Уже в 1942 году Рузвельт знал, “что русская армия убьет больше людей держав 'оси' и уничтожит больше военной техники, чем все 25 объединенных наций вместе”. Из этого вытекал неизбежный вывод, что мощь и влияние Советского Союза после совместной победы будет несравнимо больше, чем в 1939 году. Никто не мог помешать тому, чтобы победа во Второй мировой войне сделала из Советского Союза евроазиатскую мировую державу, и, как следствие, после самой убийственной войны в истории мир будет зависеть от сотрудничества с Советским Союзом. От этой логики власти нельзя было уйти, что Рузвельт и Черчилль понимали со всей ясностью. Но в начале этой причинной цепочки стоял Гитлер»{104}.
К Черчиллю Андрей Андреевич относился без особых симпатий и не посвятил ему отдельной главы в своих мемуарах. Это не случайно, так как на протяжении всей войны политика английского премьера была нацелена на создание Советскому Союзу максимальных трудностей в укреплении позиций в Европе. Можно сказать, что британский премьер смирился с глобальным американским лидерством, но стремился сохранить английское влияние на континенте (в отсутствие конкуренции со стороны Германии и Франции).
Конечно, он не мог хладнокровно «председательствовать» на процессе исторического поражения Британской империи. Это был человек огромных способностей, воли и темперамента. По его представлениям, Германия должна была быть расчлененной, Франция низведена до положения младшего партнера, Польша укреплена как противовес Советскому Союзу, а СССР остановлен на своей западной границе (желательно на рубежах 1939 года).
Поделиться книгой: