Помоги проекту - поделись книгой:
Но после Смоленского сражения немцы все же не добились стратегического успеха. Другими словами, советские войска вцепились с южного фланга в группу армий «Центр», и их потребовалось разбить, отложив наступление на Москву.
На Ленинградском направлении инициативу перехватили советские войска. Ожесточенные бои 41-го танкового корпуса немцев на Луге с тремя ленинградскими пролетарскими дивизиями (то есть ополчением) задержали наступление противника почти на четыре недели. 41-й германский корпус отступил, едва не будучи разгромлен. Вслед за ним отступил 56-й корпус.
Сталин встретился с Гопкинсом. Американец задал конкретные вопросы: каковы непосредственные потребности России? Что ей понадобится для долговременной войны? Кроме того, он намекнул, что Рузвельт хотел бы видеть советским послом нового человека, с которым у него давно сложились доверительные отношения.
Сталин ответил: непосредственно необходимы зенитная артиллерия, тяжелые пулеметы, винтовки, высокооктановый авиационный бензин и алюминий для строительства самолетов. Так, накануне войны, в 1941 году потребность Советского государства в авиационном топливе Б-78 была удовлетворена всего лишь на 4 процента{80}.
Вечером они оба стали свидетелями воздушного боя в темном московском небе, когда советские зенитчики сбили два немецких самолета.
В американской документальной литературе эти переговоры отражены в полной мере. «После переговоров с Молотовым и британским послом Криппсом Гопкинс снова встретился со Сталиным. Президент, сказал он Сталину, хотел бы знать мнение советского лидера о войне. Сталин сообщил, что в начале вторжения германская армия на русском фронте насчитывала 175 дивизий. Теперь их число увеличилось до 232, но немцы могут довести его до 300 дивизий. «…Мистер Сталин заявил, что он сможет мобилизовать 350 дивизий и будет держать их под ружьем до того времени, когда начнется весенняя кампания в мае 1942 года».
Сталин продолжал говорить: о необходимости закалить свои войска в боях, чтобы они поняли, что немцы не супермены; о том, как стойко сражаются русские в окружении и далеко в тылу у немцев; о своем впечатлении, что натиск немцев несколько ослаб; о качественном отличии (крайне подробно) танков и самолетов противоборствующих сторон; о том, что Красная армия не считает опасными для себя финские, румынские, итальянские и все другие дивизии, кроме немецких. В конце беседы он попросил Гопкинса передать президенту нижеследующее личное послание:
«…Величайшая слабость Гитлера состоит в массах порабощенных народов, которые ненавидят его, и в аморальных методах его правления». Эти народы могут почерпнуть воодушевление и моральную силу, необходимую для сопротивления Гитлеру, только из одного источника, и это Соединенные Штаты. Он констатировал, что влияние в мире президента и правительства США колоссально.
Соединенные Штаты неизбежно, продолжал Сталин, «сойдутся в конечном счете с Гитлером на каком-нибудь поле брани. Мощь Германии настолько велика, что даже при способности России защитить себя сокрушить немецкую военную машину очень трудно и объединенными силами Англии, и России. Он сказал, что одолеть Гитлера, и, возможно, без единого выстрела, могло бы только одно — заявление, что Соединенные Штаты намерены присоединиться к войне против Германии. Война, по его мнению, предстоит ожесточенная и, видимо, долгая; что, если мы объявим войну, американский народ проявит настойчивость в том, чтобы его армия сразилась с немецкой. Сталин хотел, чтобы Гопкинс передал президенту: он будет приветствовать американские войска на любом участке русского фронта под полным командованием военачальников США». Последнее предложение — поразительная уступка правителя России.
Позднее Гопкинс вспоминал, что в беседе Сталин не допустил ни одного лишнего слова, жеста или манерности. «Это напоминало разговор с абсолютно отлаженным механизмом, интеллектуальной машиной. Иосиф Сталин знал, чего хочет сам, чего хочет Россия, и полагал, что это известно собеседнику…»{81}
На вторую встречу с Гопкинсом в качестве переводчика Сталин вызвал Литвинова, которого Рузвельт и Гопкинс неплохо знали. Эта крошечная деталь должна была сигнализировать Рузвельту о многом.
31 июля перед отлетом из Москвы Гопкинс на пресс-конференции заявил, что он по поручению Рузвельта сообщил Сталину: «Тот, кто сражается против Гитлера, является правой стороной в этом конфликте… США намерены оказать помощь этой стороне».
«Я глубоко уверен в этом фронте, писал Гопкинс Рузвельту из Москвы, моральный дух населения необычайно высок. Здесь существует твердая решимость победить»{82}.
В результате переговоров Гопкинса Рузвельт получил информацию, совпадавшую с его ожиданиями: Советский Союз не сдастся. Гопкинс же стал координатором всей помощи СССР по ленд-лизу и главным союзником СССР в администрации президента, что всегда подчеркивал и Громыко.
Вслед за переговорами Гопкинса практически мгновенно, 2 августа, состоялся обмен нотами между СССР и США о продлении на год советско-американского торгового соглашения и об экономическом содействии со стороны США Советскому Союзу в войне против фашистской Германии.
15 августа 1941 года Сталин получил письмо, подписанное Рузвельтом и Черчиллем:
«Мы воспользовались случаем, который представился при обсуждении отчета г-на Гарри Гопкинса по его возвращении из Москвы, для того, чтобы вместе обсудить вопрос о том, как наши две страны могут наилучшим образом помочь Вашей стране в том великолепном отпоре, который Вы оказываете нацистскому нападению. Мы в настоящее время работаем совместно над тем, чтобы снабдить Вас максимальным количеством тех материалов, в которых Вы больше всего нуждаетесь. Многие суда с грузом уже покинули наши берега, другие отплывают в ближайшем будущем.
Мы должны теперь обратить наше внимание на рассмотрение политики, рассчитанной на более длительное время, ибо предстоит еще пройти большой и трудный путь до того, как будет достигнута та полная победа, без которой наши усилия и жертвы были бы напрасными.
Война идет на многих фронтах, и, до того, как она окончится, могут возникнуть еще новые боевые фронты. Наши ресурсы хотя и огромны, тем не менее, они ограничены, и речь должна идти о том, где и когда эти ресурсы могут быть наилучшим образом использованы в целях максимального содействия нашим общим усилиям. Это относится равным образом как к военному снаряжению, так и к сырью.
Потребности и нужды Ваших и наших вооруженных сил могут быть определены лишь в свете полной осведомленности о многих фактах, которые должны быть учтены в принимаемых нами решениях. Для того чтобы мы все смогли принять быстрые решения по вопросу о распределении наших общих ресурсов, мы предлагаем подготовить совещание в Москве, на которое мы послали бы высокопоставленных представителей, которые могли бы обсудить эти вопросы непосредственно с Вами. Если предложение о таком совещании встретит Ваше одобрение, то мы хотим поставить Вас в известность, что впредь до принятия этим совещанием решений мы будем продолжать по возможности быстрее отправлять Вам снабжение и материалы.
Мы полностью сознаем, сколь важно для поражения гитлеризма мужественное и стойкое сопротивление Советского Союза, и поэтому мы считаем, что в этом деле планирования программы распределения наших общих ресурсов на будущее мы должны действовать при любых обстоятельствах быстро и без промедления.
Франклин Д. Рузвельт,
Уинстон С. Черчилль»{83}.
В письме было сказано о возможности открытия второго фронта («новые боевые фронты»).
А что же сам Андрей Андреевич? Именно на него легли все заботы по организации экономического взаимодействия с американцами. Например, в начале сентября он встречался с заместителем министра финансов США Г. Д. Уайтом и получил от него очень важное свидетельство: «Несмотря на то, что мощь Германии велика, администрация США питает больше надежд на ваш успех, чем рядовые граждане»{84}.
Некоторое представление о других его заботах дает описание занятий его супруги: «Хорошо ли, худо ли, но когда началась Великая Отечественная война, то Лидия Дмитриевна по зову сердца немало поработала по организации различных концертов, сбор средств от которых шел в фонд помощи раненым воинам Красной Армии. Конечно, делать это оказалось возможным при помощи наших друзей и в условиях благоприятной для того времени атмосферы»{85}.
Да, конфиденциальные переговоры с политиками, чиновниками, бизнесменами, военными, составление отчетов для Москвы и еще много рутинной работы — эти повседневные дела нашего героя не назовешь ни выдающимися, ни героическими. Вот один из документов о его работе. «Перемены в настроениях ощущались повсеместно и во всех слоях американского общества, снизу доверху. Митинги солидарности с воюющими против нацистской Германии Советским Союзом и Англией собирали десятки тысяч людей. 28 октября 1941 г. временный поверенный в делах СССР в США А. А. Громыко сообщал в НКИД СССР: “Митинг, созванный вчера в Нью-Йорке комитетом медицинской помощи Красной Армии “Рашен уор рилиф”, прошел с очень большим подъемом. Самый большой в Нью-Йорке зал, вмещающий до 25 тыс. человек, был переполнен. Много желающих не смогли попасть на митинг ввиду отсутствия мест. Список ораторов и содержание речей переданы ТАСС. С замечательной речью выступил Джозеф Дэвис (бывший американский посол в Москве). Довольно серым и не привлекавшим внимания было выступление Уолтера Дюранти.
К концу митинга выступил лорд Галифакс… Ему досталось немало. Со всех углов неслись крики: “Почему не открываете второй фронт?” и “Почему не открываете новый фронт?”»{86}.
Лорд Галифакс — один из идейных вдохновителей «Мюнхена», ему и пришлось повертеться ужом. Именно Галифакс в начале февраля 1941 года пенял госсекретарю Хэллу, что Штаты продают СССР слишком много товаров, но эти замечания не нашли понимания у президента Рузвельта, который уже не исключал нападения Германии на Советский Союз.
Настроение 25-тысячного митинга, о котором сообщал Громыко, было далеко не мелочью ни для него самого, ни для Сталина, ни для Рузвельта. Уманского в Вашингтоне уже не было, его отозвали, так как в новых условиях послом должен был стать известный американцам Литвинов. Да, тот самый, которого два года назад сковырнули с поста наркома за его англо-американские привязанности, теперь понадобился. Это помимо всего прочего означало, что в плане личных отношений нашему герою должно было стать не слишком комфортно.
По поводу психологического комфорта так и получилось. Старые кадровики МИД рассказывали, что Литвинов нелицеприятно отзывался об Андрее Андреевиче, и в архиве МИД хранилась данная им убийственная характеристика (потом исчезнувшая), в которой как отрицательный пример приводился факт, что Громыко на своем рабочем месте стриг ногти большими канцелярскими ножницами, кроме того, «выглядит неопрятно, английский язык знает слабо»{87}. Деталь с ножницами сама по себе забавная и отдает колоритом гоголевской повести «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Однако они были очень разными, Андрей Андреевич и Максим Максимович. Конечно, шла страшная война, надо было исполнять свой долг там, куда их обоих послал великий вождь, и все же — дипломаты тоже люди…
Заговорив о личном, скажем и то, что Литвинов так никогда и не простил унижения ни Сталину, ни Молотову. В 1941 году его приняли в официальном Вашингтоне как старого доброго знакомого, помня, что именно он в 1933 году открывал дипломатические отношения Союза со Штатами и как тепло его принимал тогда президент Рузвельт. Он ощутил себя здесь командующим важнейшим фронтом Второй мировой войны. А что Громыко? Мальчишка. Об особой роли Громыко в части переговоров по ленд-лизу Литвинов вряд ли много думал, считая их техническими, а не политическими.
В своих воспоминаниях наш герой счел нужным остановиться на литвиновском самочувствии. «Во время пребывания Молотова с визитом в Вашингтоне в июне 1942 года мое внимание привлек разговор Литвинова с Молотовым, состоявшийся в машине, когда мы втроем ездили в Аппалачские горы…
Речь зашла тогда также и об оценке политики Англии и Франции накануне Второй мировой войны. Молотов высказался об этой политике резко, заявив, что фактически эти две страны подталкивали Гитлера на развязывание войны против Советского Союза. Иначе говоря, он высказал то мнение, которого придерживались ЦК партии и Советское правительство, о чем неоднократно заявлялось на весь мир.
Литвинов выразил несогласие с такой квалификацией политики Англии и Франции.
Этот крутой разговор возвращал собеседников, по существу, к решению об освобождении Литвинова от обязанностей народного комиссара иностранных дел СССР в 1939 году.
Я удивился тому упорству, с которым Литвинов в разговоре пытался выгораживать позицию Англии и Франции, отказавшихся дать совместно с Советским Союзом твердый отпор Гитлеру еще до того, как тот предпринял роковой прыжок — напал на Советский Союз. Несмотря на то, что Литвинов был освобожден от поста наркома иностранных дел СССР за его ошибочную позицию, в особенности в оценке политики Англии и Франции, тем не менее он почему-то продолжал подчеркнуто демонстрировать свои взгляды перед Молотовым, а тем самым, конечно, и перед Сталиным.
Странно было слушать человека, который не замечал Мюнхена и всех его последствий, того Мюнхена, который осудили наша партия, правительство и весь советский народ и который до настоящего времени продолжает оставаться символом вероломства во внешних делах государств.
Я не сомневался, что по возвращении в Москву Молотов доложит Сталину об этом диспуте в автомашине. Также не сомневался и в том, что уже только из-за одного этого факта перспектива работы Литвинова в США в качестве посла может потускнеть.
Так оно и произошло»{88}.
Как свидетельствуют ближайшие сотрудники Громыко, «Молотов и Литвинов не переносили друг друга». Более того, Литвинов в ежегодных характеристиках сотрудников посольства оценил Громыко с большим размахом: «К дипломатической службе не подходит»{89}.
Впрочем, в трагических обстоятельствах 1941 года все эти «страсти» не имели большого значения.
Зарождение американоцентричного мира
12 августа произошло событие, повернувшее ход истории XX века. Предварим рассказ о нем напоминанием, что президент Вильсон в сентябре 1919 года признал, что Первая мировая была для США «промышленной и коммерческой войной». Не забывал об этом и Рузвельт.
Итак, на борту английского линкора «Принц Уэльский» в бухте Арджентии (остров Ньюфаундленд) президент США и премьер-министр Великобритании приняли декларацию (Атлантическая хартия), в которой были изложены цели войны с фашистскими государствами. 24 сентября 1941 года Советский Союз присоединился к Атлантической хартии. Особенное значение имел пункт 4 этого документа, согласно которому Британская империя фактически уступала мировое лидерство Соединенным Штатам.
Сын президента Рузвельта был свидетелем подписания Хартии и горячих споров Черчилля с президентом о судьбе Британской империи.
«Черчилль встал и расхаживал по каюте, ораторствуя и жестикулируя. Наконец он остановился перед отцом, помолчал секунду, а затем, потрясая коротким, толстым указательным пальцем перед самым его носом, воскликнул:
— Господин президент, мне кажется, что вы пытаетесь покончить с Британской империей. Это видно из всего хода ваших мыслей об устройстве мира в послевоенное время. Но несмотря на это, — он взмахнул указательным пальцем, — несмотря на это, мы знаем, что вы — единственная наша надежда. И вы, — голос его драматически дрогнул, — вы знаете, что мы это знаем. Вы знаете, что мы знаем, что без Америки нашей империи не устоять.
Со стороны Черчилля это было признанием, что мир может быть завоеван только на основе условий, поставленных Соединенными Штатами Америки. И, сказав это, он тем самым признал, что английской колониальной политике пришел конец, точно так же, как и попыткам Англии занять господствующее положение в мировой торговле и ее стремлению стравить между собой СССР и США.
И всему этому действительно пришел бы конец, если бы отец был жив»{90}.
Одной из первых совместных союзнических акций было решение Москвы и Лондона ввести 25 августа войска в Иран для защиты ближневосточных коммуникаций и ресурсов. Это случилось после отказа шаха уменьшить численность германской колонии (16 сентября Реза Пехлеви отрекся от престола в пользу своего сына Мухаммеда Реза Пехлеви). Здесь необходимо уточнить, что американское руководство первоначально не соглашалось с военной операцией в Иране, поскольку уже тогда имело далекоидущие планы в этом регионе, но, взвесив реальную угрозу захвата немцами Ирана, сняло возражения.
Решение напоминало англо-российское соглашение 1907 года о разделе сфер влияния в Персии и в Азии. И вообще военное мировое противостояние по сути являлось продолжением Первой мировой войны — те же противники, те же стратегические задачи. И те же противоречия внутри союзного лагеря. (И, заглядывая вперед, тот же конфликт на этой территории после войны.)
Союзники вырывают Иран у Германии
В конце июля на Закавказском фронте и в пограничных войсках была объявлена повышенная боевая готовность. С 25 июля до 5 августа шли последние уточнения деталей наступательной операции. Был утвержден план оккупации городов и населенных пунктов, захвата и уничтожения промышленных и военных объектов. 20 августа все документы, касающиеся наступления, были отправлены по назначению с пометкой «совершенно секретно». По решению Государственного Комитета Обороны советские войска в 2 часа ночи 25 августа приступили к осуществлению военной операции. С 5 до 7 часов утра по всей линии от Нахичевани до южного побережья Каспия пограничные войска СССР, 44-я и 47-я армии, Каспийский флот, 8-й Закавказский авиакорпус, 132-я Евлахская авиадивизия начали боевые действия в Южном Азербайджане и на юге Каспия. Была отрезана связь иранской армии с тылом, в течение полутора часов, с 5.00 до 6.30, сопротивление передовых постов иранской армии было сломлено. Только в отдельных местах сопротивление продолжалось до 13 часов дня. Вопреки приказу Реза-шаха об оказании сопротивления, солдаты и офицеры беспорядочно покидали позиции, бросая оружие и технику. 28 августа иранская армия официально прекратила сопротивление. Советские войска заняли Южный Азербайджан, Гилян, Мазандаран и Хорасан.
Английская армия своими 12 индийскими дивизиями вышла на линию Кирман-шах, Абадан, Хоррамабад, Меджиди-Сулейманийе, Хормуз, Бендер Дейлим. 27 августа правительство Ирана ушло в отставку. На следующий
Эта военная операция фактически прошла незамеченной на фоне тяжелейших сражений на советско-германском фронте, но благодаря ей был создан важнейший коммуникационный коридор, по которому через весь Иран можно было поставлять в СССР оружие и оборудование, поступающие по ленд-лизу. Об энергетической важности иранской нефти мы и не говорим. Кстати, после мая 1945 года именно в Иране разыгралась иная драма, в которой по разные стороны оказались бывшие союзники и в которой принял участие и Громыко.
Южное направление, Кавказ и Ближний Восток постоянно были в зоне повышенного внимания Кремля (особенно летом 1942 года, когда немцы рвались к советским нефтепромыслам на Северном Кавказе и в Баку).
Для того чтобы предотвратить участие Турции в войне на стороне Германии, в августе 1941 года вдоль советско-турецкой границы была дислоцирована 45-я армия, а вдоль ирано-турецкой — кавалерийский корпус, усиленный стрелковой дивизией и танковой бригадой. Все эти войска были крайне необходимы в Центральной России, — но надо было держать южный фланг, как и дальневосточный — против Японии. С учетом этих обстоятельств Советский Союз держал круговую оборону.
В сентябре 1941 года к Атлантической хартии присоединился и Советский Союз с оговоркой, что ее принципы должны «сообразовываться с обстоятельствами, нуждами и историческими обстоятельствами той или другой страны». Бесспорно, это решение Кремля соотносилось со стратегическим замыслом Вашингтона о переделе колониальной системы и стремлением не отстать в этом от американцев.
Разумеется, заявление президента Рузвельта о том, что «защита Ирана является для США стратегической задачей», прозвучало для Лондона весьма тревожно.
Вскоре в иранской армии, жандармерии и полиции появились американские советники. «Главным управляющим финансами» стал экономический советник Госдепа США Артур Мильспо, получивший «полномочия в делах приобретения и распределения… всех сырьевых и производимых товаров, их экспорт и импорт; …право выдавать лицензии на производство и продажу». Забегая вперед укажем, что к середине 1943 года в Иране был принят закон о предоставлении чрезвычайных полномочий А. Мильспо, гарантировавший беспошлинный ввоз американских товаров в Иран. Но главной экономической задачей американцев было добиться концессий на разведку и добычу нефти, поэтому старое соперничество с англичанами перешло на новый уровень.
К сентябрю 1941 года концентрация сил антигитлеровской коалиции стала еще заметнее. 11 сентября, воспользовавшись инцидентом в Северо-Западной Атлантике (в нем участвовали германская подводная лодка и американский эсминец «Гриер»), Рузвельт выступил по радио с заявлением об изменении политики США «в водах, которые мы рассматриваем как исключительно важные для нашей обороны». Американские корабли и самолеты получили приказ без предупреждения атаковать германские и итальянские суда, главное же — им разрешалось конвоировать суда других стран. Фактически началась необъявленная война против Германии в Атлантике.
Как само собой разумеющееся были восприняты распространение на СССР закона о ленд-лизе и «модификация» закона о нейтралитете, фактически означавшая его отмену.
Однако на советско-германском фронте положение все больше ухудшалось. 19 сентября немцы вошли в Киев, две советские армии были окружены в районе Умани, еще пять — восточнее Киева. С разгромом Юго-Западного фронта открывался путь на Москву с юга. Наступал «последний парад».
Создан мощный фронт свободолюбивых народов
В эти дни (29 сентября — 1 октября) началось Московское совещание представителей Советского Союза (Молотов), США (А. Гарриман) и Великобритании (В. Бивербрук). Иностранные гости с трудом сдерживали тревогу.
Много лет спустя Гарриман в беседе с переводчиком Сталина Валентином Бережковым вспоминал: «Мы с лордом Бивербруком, хоть внешне и сохраняли бодрый вид, шли к Сталину в подавленном настроении. Наши военные эксперты обрисовали сложившееся положение в самых черных красках. Майор Итон, наш военный атташе, твердил: Россия обречена, Красная Армия деморализована поражениями, нет ни малейшей возможности отстоять Москву. О каких поставках в СССР стратегического сырья и боевой техники вести речь, если все это попадет к немцам? Атташе даже заявил: “Если ваша миссия хотя бы на несколько дней задержится в Москве, не исключено, что вы будете пленены вместе с русскими…”
Но в ходе переговоров Сталин сам сделал детальный и правдивый военный обзор. Был абсолютно спокоен. Вел переговоры неторопливо и обстоятельно, как будто у него масса свободного времени. Не скрывая трудностей с производством вооружения, попросил в первую очередь поставлять танки, во вторую — противотанковые орудия, а уж затем — самолеты, объяснив, что их выпуск уже налаживается. Сказал: хотелось бы получить и “джипы”. Мы были озадачены. Еще более удивило нас, когда Сталин стал разъяснять, какое сырье, оборудование уже сейчас необходимо поставлять вам, чтобы в 42-м году пустить такие-то заводы.
Когда же Сталин посоветовал англо-американской миссии поехать в военные госпитали, побеседовать с ранеными командирами и красноармейцами, Гарриману стало стыдно за свое паническое настроение. А предложение посетить Большой театр, съездить с ним на концерт! А банкет, который вождь устроил в Кремле! Мы, признался Гарриман, думали: русским в столице уже и есть-то нечего!
Общение со Сталиным, поездки по прифронтовой Москве убедили союзников в том, что Россия выстоит, немцы не смогут поставить русских на колени. В итоге все важные соглашения с союзниками заключили в рекордно короткие сроки»{91}.
В результате Московского совещания был подписан протокол, определивший на период с 1 октября 1941-го по 30 июня 1942 года месячные квоты американских и английских поставок Советскому Союзу вооружения, промышленного оборудования и продовольствия (ежемесячно 400 самолетов, 500 танков, зенитные и противотанковые орудия, автомобили и пр.), а также встречных поставок некоторых товаров и сырья из СССР в США и Англию для нужд их военного производства (станки, зенитные пушки, амуниция, оборудование для военных заводов, драгоценные металлы, сырье, марганец, хром, платина).
Выступая на заключительном заседании, Молотов сказал, что «отныне создан мощный фронт свободолюбивых народов во главе с Советским Союзом, Англией и Соединенными Штатами Америки».
Итоги Московского совещания были очень важны для шатающегося от тяжести немецких ударов Советского Союза.
«По американским официальным данным, из США в СССР за все время войны было отправлено 14 450 самолетов и около 7 тыс. танков. Основной поток американских поставок СССР пришелся на 1943—1944 гг., т. е. на то время, когда силами Советского Союза уже был достигнут коренной перелом в войне. Между тем советская промышленность в течение трех последних лет Великой Отечественной войны выпускала более 30 тыс. танков и самоходных орудий и до 40 тыс. самолетов ежегодно. Все поставки промышленных товаров со стороны союзников составили всего 4 процента советской промышленной продукции. В решающих битвах под Москвой и Сталинградом ленд-лиз практически не имел значения»{92}.
Едва ли в военные годы Андрей Андреевич так холодно оценивал помощь по ленд-лизу. На его позднейшие оценки явное влияние оказывала «холодная война».
По другим данным (с учетом английских поставок), на сумму 10 миллиардов долларов было поставлено 22 тысячи самолетов, 13 тысяч танков, 9,6 тысячи орудий, 44,6 тысячи металлообрабатывающих станков, 517,5 тысячи тонн цветных металлов, 1800 паровозов, 11,3 тысячи железнодорожных платформ, 427 тысяч автомобилей, авиабензин, трубы для газопроводов и нефтепроводов, оборудование для нефтеперегонных заводов и т. д., что, по американским данным, составило 7 процентов промышленной продукции СССР в годы войны{93}.
Для сравнения: советская промышленность в течение трех последних лет Великой Отечественной войны выпускала более 30 тысяч танков и самоходных орудий и до 40 тысяч самолетов ежегодно.
(В самый тяжелый период войны, с октября 1941 года по 30 июня 1942 года, Советский Союз получил весьма незначительную помощь в технике: 900 бомбардировщиков, 900 истребителей, 1125 средних и столько же легких танков, 85 тысяч грузовых машин и т. д. Основной объем поставок — авиационный бензин.)
Здесь необходимо подчеркнуть, что, по признанию самого Сталина, без поставок по ленд-лизу «мы не выиграли бы войны».
А в советском посольстве в Вашингтоне за экономику войны отвечал не кто иной, как Андрей Андреевич. Именно тогда его знакомство с президентом Рузвельтом окрасилось теплым чувством. Вот как он вспоминал об этом:
«В напряженных условиях военного времени и через советское посольство в Вашингтоне осуществлялась систематическая связь, шел активный обмен посланиями между руководителями СССР и США. Это явление было новым. Ничего подобного не было ранее в отношениях между двумя странами.
По документам, которыми обменивались столицы обеих стран и которые теперь опубликованы, можно отчетливо представить, насколько жизненно важными были вопросы, поднимавшиеся и согласовывавшиеся в этой переписке.
Поделиться книгой: