Помоги проекту - поделись книгой:
К какому слою относился Андрей Матвеевич, отец нашего героя? Отчасти к простонародной Руси, но не вполне. Он, будучи грамотным (окончил четырехклассную школу), трудолюбивым, смелым и предприимчивым человеком, рискнул уехать на заработки за океан, в Канаду, и только полученная на лесозаготовках травма руки вынудила его вернуться домой. В конце жизни Андрей Андреевич писал о своем отношении к родному селу: «Все, что окружало Старые Громыки, я обожал: поля и леса, луга и речки». В этих словах слышится ностальгический вздох крестьянского сына.
То, что отец свободно вышел из общины и отправился в далекие края, было безусловным следствием Столыпинских реформ.
9 ноября 1906 года произошло событие, которое можно считать рубежом в истории России: был обнародован указ Николая II, подготовленный Столыпиным, освободивший крестьян от власти общины. Крестьяне могли покупать землю через Крестьянский банк по льготной цене в многолетний кредит, до 95 процентов стоимости кредита оплачивало государство. В Крестьянский банк передавались государственные земли и земли, принадлежавшие царской семье. При этом земля не продавалась ни помещикам, ни крестьянским обществам —только в личную собственность крестьян. Большинство покупателей были середняки и бедняки.
Кроме того, теперь в личном отношении крестьяне стали совершенно свободны.
Началась реформа, которая, не задевая поместных дворян, должна была наделить землей желающих расширять свое хозяйство крестьян. Ее политическую оценку дал руководитель российских большевиков Владимир Ленин: «…после “решения” аграрного вопроса в столыпинском духе никакой иной революции, способной изменить серьезно экономические условия жизни крестьянских масс, быть не может. Вот в каком соотношении стоит вопрос о соотношении буржуазной и социалистической революций в России»{18}.
Делая ставку на «сильных хозяев», правительство не предполагало насильственного разрушения общины. Таким образом, в стране продолжали параллельно существовать два мира с различным экономическим и морально-нравственным устройством: одна треть крестьян — активные рыночники и
Столыпин в одном интервью говорил: «Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!» У него были основания надеяться на то, что он проскочит между крестьянским молотом и монархической наковальней. Подтверждение этому — в начавшемся процессе адаптации общины к рыночной экономике, в развитии кооперативного движения. К 1914 году в стране были десятки тысяч кооперативов, в которых люди приобретали опыт самостоятельного ведения бизнеса, самоуправления, диалога с властями.
Первые результаты реформ были прекрасны: сельское хозяйство превратилось в доминанту экономического развития. Доход от него в 1913 году составлял 52,6 процента от общего валового дохода. В 1910 году экспорт российской пшеницы составил 36,4 процента от мирового уровня. С 1904 по 1913 год прирост промышленного производства составил 88 процентов. За это же время расходы на образование увеличились в 10 раз. Начальное образование стало доступным и обязательным, в средней школе вводилась профессиональная подготовка.
Результаты реформ оцениваются по-разному. В 1907—1917 годах из общины вышло 3,1 миллиона крестьянских хозяйств из существовавших 10,9 миллиона, то есть 28 процентов. Степень экономического успеха реформы характеризуется ростом рыночности сельского хозяйства: в 1914 году крепкие хозяева производили половину товарного хлеба. Зерновой экспорт России в 1912 году почти на 30 процентов превышал экспорт Аргентины, Канады и США вместе взятых. В целом вклады и остатки вкладов в коммерческих банках с 1908 по 1914 год выросли больше чем втрое. К 1916 году только денежные вклады крестьян составляли 2 миллиарда золотых рублей. К 1914 году в стране были большие запасы зерна, составлявшие 900 миллионов пудов.
Проблемная сторона реформ — ускоренное расслоение деревни и сильное сопротивление общины выделению самостоятельных хозяев, что приводило к скандалам, насилию и даже убийствам. Столкнулись два мироощущения: коллективизм и индивидуализм. Это обстоятельство позволяет некоторым исследователям утверждать, что Столыпин — «отец гражданской войны». Он же называл свою аграрную программу «государственным социализмом», имея в виду государственное регулирование экономики.
После указа от 9 ноября 1906 года российское общество стояло перед выбором стратегического пути — либо длительные преобразования, опирающиеся на парламентское согласование интересов, либо революционный слом государственного порядка и утверждение социалистической доктрины, созвучной патриархальным традициям коллективизма, уравнительности, общинной справедливости.
Трагедия Столыпина (и Николая II) заключалась в отсутствии опоры в обществе. В стране фактически не было среднего класса, очевидные антибуржуазные настроения не давали правительству больших надежд быть понятым.
К 1917 году нашему герою было неполных восемь лет, когда его отец, один из пятимиллионной армии вооруженных крестьян, не желавшей больше воевать, пришел с фронта. Что маленький мальчик мог понять в происходящем катаклизме, крахе государства? Ничего. Только вынес впечатление свободы своего существования и огромной пустоты окружающего мира.
Андрей Андреевич интересовался происхождением своего рода, заглядывал далеко — вплоть до племенной жизни славян, связывая своих предков с племенем славных радимичей. Один из представителей рода, белоцерковский казачий полковник Михайло Громыко, был сподвижником гетмана Богдана Хмельницкого и погиб в 1649 году; его сын Василий ездил в Москву к царю Алексею Михайловичу посланником от гетмана, то есть исполнял дипломатическую миссию задолго до
Накануне Первой мировой войны историческая память русских была многослойной и противоречивой, предполагая несколько векторов развития. Раскол общества осознавался уже тогда как самая большая опасность. Поэт Александр Блок писал Константину Станиславскому 9 октября 1908 года: «Полуторастамиллионная сила пойдет на нас, сколько бы штыков мы ни выставили, какой
Сам же Андрей Андреевич был поднят из глубин народной жизни мощным и страшным процессом смены политической элиты, который начался после того, как напирающие снизу на имперскую власть силы национальной буржуазии в союзе с либеральной интеллигенцией, не найдя компромисса, обрушили государство. Тут-то и вышли на свет их неожиданные наследники в лице крестьянских детей, сыновей священников, мелких предпринимателей, нижних слоев бюрократии и интеллигенции.
ЧЕРНОМОРСКИЕ ПРОЛИВЫ И БОРЬБА ЗА НЕФТЬ
Как созревают войны и гибнут государства
Первая мировая война была только частью глобальной планетарной войны, базовой конструкцией всех последующих больших и малых столкновений, включая прежде всего Вторую мировую и «холодную». Можно сказать, Андрей Матвеевич передал сыну эстафету, и наш герой продолжил дело, начатое другими.
В начале века, будучи «чемпионом мира» по уровню промышленного развития и обладая сильнейшей в Европе военной машиной, Германия бросала вызов мировой гегемонии Британской империи. Ей требовались новые рынки сбыта и новые источники сырья. Опоздав в колонизации стран Азии и Африки, Германия стала конкурировать с Англией и Францией.
Поэтому в апреле 1904 года английская дипломатия, всегда отличавшаяся замечательной рациональностью, начала стратегическую операцию на Европейском континенте — было подписано генеральное соглашение с Францией по комплексу спорных территорий от Ньюфаундленда до Сиама, получившее название «Согласие» (Антанта). Попытка Николая II параллельно заключить континентальный союз с германским императором Вильгельмом II и привлечь к союзу Францию была резко отклонена Парижем.
После финансового кризиса в конце 1905 года и спасительного французского займа ослабленная Россия оказалась прочно привязана к французской политике, которая рассматривала ее прежде всего как военного союзника против Германии. В 1907 году по предложению Лондона была заключена англо-русская конвенция, урегулировавшая отношения стран в Персии, Афганистане и Тибете. Это был второй шаг к втягиванию России в Антанту. Согласно конвенции, Персия разделялась на зоны влияния; российскую (северную), примыкающую к Кавказу, нейтральную (среднюю), включающую северное побережье Персидского залива, и английскую (южную), прикрывающую подступы к «жемчужине британской короны» — Индии. Афганистан признавался вне сферы российского влияния, «перестал быть полем русских интриг против Индии», но Россия сохраняла там «право голоса» в случае осложнений, затрагивающих ее интересы. Показательна точка зрения на Афганистан начальника Генерального штаба Ф. Ф. Палицына, высказанная им во время обсуждения конвенции: «Афганистан имеет для России едва ли не самое большое значение на всем среднеазиатском театре. Новая доктрина английских военно-политических кругов, рассматривающих Среднюю Азию в качестве решающего плацдарма возможной войны с Россией, превращает страну эмира из буферного государства в британский аванпост, в огромную боевую позицию, угрожающую целостности и покою империи»{20}. (Мы будем иметь возможность вспомнить эту мысль Палицына в 1979 году, когда Советский Союз ввел войска в Афганистан.)
Впрочем, после того как после переговоров с англичанами были получены их заверения о согласии предоставить России исключительные права на проход ее военных кораблей через Проливы, Генеральный штаб снял свои возражения. Среднеазиатский театр переставал для России быть опасным, зато европейский выходил на первый план.
Англичане убедили российских дипломатов не включать пункт о Проливах в официальное соглашение, мотивировав это возможным раздражением Германии, и этот аргумент был принят Санкт-Петербургом, который, в свою очередь, стремился балансировать между европейскими центрами, сохраняя свободу рук. Таким образом, Форин Оффис, не дав письменных обязательств, формально не был ничем связан в этом вопросе и мог использовать его в следующий раз как аргумент для дипломатической торговли, что, естественно, и было исполнено во время Первой мировой войны.
В конвенции не упоминалось о персидской нефти, которую англичане получали как незапланированный приз, эта проблема встанет перед Москвой и Лондоном через 40 лет, в иное историческое время, уже при участии Андрея Андреевича.
Много ли выиграла Россия в 1907 году? Профессор международного права Московского императорского университета, советник министра иностранных дел барон Ж. Таубе в частной беседе упрекал министра С.П. Извольского: «Я нахожу в этом договоре, что вы желаете дать Англии, но не нахожу того, что она желает дать нам. Вы отказались от Афганистана, от Персидского залива, который, может быть, когда-нибудь обеспечил бы нам выход в открытое море, которого мы тщетно ищем в направлении Константинополя. Вы ничего не получили, за исключением северной Персии, где мы уже фактически являемся хозяевами»{21}.
Действительно, Россия отказывалась от перспективных «особых отношений» с Персией и Китаем в надежде на гипотетические успехи на европейском направлении, где на нее все смотрели, мягко говоря, весьма настороженно. Это противоречило взятому Столыпиным курсу на постепенное (без потрясений и войн) укрепление среднеразвитой российской экономики в направлении необходимой модернизации и приближало страну к европейской войне.
Окончательный поворот в российской политике произошел после Боснийского кризиса в 1909 году, когда Австро-Венгрия при поддержке Германии ввела войска в Новобазарский санджак (турецкий район между Сербией и Черногорией), аннексировала Боснию и Герцеговину Благодаря этому центральные державы получали путь к Средиземному морю и Ближнему Востоку. Россия была вынуждена согласиться с аннексией, желая в обмен получить признание Веной своих прав в Проливах и будучи не готовой к новой войне. Министр иностранных дел Извольский пошел на неформальные переговоры с австро-венгерским коллегой А. Эренталем, дал согласие на признание Россией аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией в обмен на обещание Эренталя поддержать требование России открыть Проливы для прохода русских военных судов и предоставить территориальные компенсации Сербии. Проблема Проливов как главной южной коммуникации остро встала во время Русско-японской войны, когда Черноморский флот не мог выйти на помощь эскадре адмирала Рожественского, потом почти полностью погибшей в Цусимском сражении, — союзная Японии Великобритания блокировала проход кораблей через Босфор и Дарданеллы.
Всю ответственность за согласование с другими государствами отмены положений Берлинского трактата, касающихся Проливов, Извольский взял на себя. (Напомним, что этот трактат был следствием поражения России в Крымской войне.) Однако он жестоко ошибся: Великобритания и Франция, не заинтересованные в изменении статус-кво в районе Проливов, не поддержали российского министра. Кроме того, англичане впервые поставили обязательным условием согласие Турции, чего раньше никогда и нигде не делали; впоследствии они не раз применяли подобный прием. Оказалось, что «Сердечное согласие» не отменяет приоритета государственных интересов. (Аналогичные дипломатические ошибки делались Москвой и позже, достаточно вспомнить последнего советского лидера М. С. Горбачева с его приоритетом «общечеловеческих ценностей».)
Германия же, угрожая России войной, вынудила ее признать аннексию без всякой компенсации и принудить к тому же Сербию. В Берлине даже заявляли, что наступил «самый лучший момент, чтобы рассчитаться с русскими».
Дипломатическое поражение и публичное унижение России прямо сказались на ускорении перевооружения армии, а также на общественных настроениях в стране накануне августа 1914 года.
Громыко прекрасно помнил, что поражение Извольского окрестили «дипломатической Цусимой». Наш герой вообще отрицательно относился ко всякого рода неформальной дипломатии, считая ее неполноценной и опасной.
У России всегда были разнообразные интересы на Балканах и Средиземноморье. В то время на российское правительство оказывали давление мощные лоббистские группы — экспортеры зерна, банкиры, углепромышленники, машиностроители, судостроители, нефтепромышленники, для которых было принципиально важно получить контроль над Проливами, дающими выход в Средиземное море, и дипломатическим путем обеспечить Черное море от вхождения туда иностранных военных судов. Многие из них были связаны с французским капиталом (производство металла, добыча нефти и угля, экспорт нефти и зерна), то есть экономика тоже подталкивала правительство к активности в регионе. К примеру, в 1913 году из общего количества — 10 миллионов 670 тысяч тонн — вывезенного хлеба 7 миллионов 900 тысяч тонн, то есть более 80 процентов, экспортировалось через порты Черного и Азовского морей{22}. Среди французских предпринимателей, работающих в России, выделялись Ротшильды (банковское дело, нефть, металлургия, производство вооружений), торговцы зерном и банкиры Дрейфусы. Было бы наивно считать, что они не имели возможности влиять на российскую политическую элиту.
Экономическое, а затем и военное проникновение Германии на Балканы и Ближний Восток вызвало огромную тревогу у российских дипломатов, обоснованно считавших, что Россия окажется запертой на средиземноморском направлении. Тревога усиливалась еще и по причине укрепления взаимоотношений Германии и Турции, причем Лондон, к тому же имевший крупные военные заказы турок синдикату «Армстронг энд Виккерс», занимал, как всегда, двойственную позицию в отношении российских интересов. Оптимальным вариантом для англичан было бы взаимное истощение в войне сил Германии и России.
«Проливы в руках сильного государства — это значит полное подчинение всего экономического развития юга России этому государству» — так определил в письме Николаю II позицию российского МИД министр иностранных дел С. Д. Сазонов, сменивший Извольского{23}.
По предложению Сазонова Совет министров рассмотрел возможность военного захвата Проливов, однако ни армия, ни флот к масштабной войне, которая последовала за десантной операцией, не были готовы.
Еще одно обстоятельство оказало решающее влияние на приближение мировой войны — это борьба за нефть.
О, нефть, ты — суть XX века! В апреле 1912 года по инициативе первого лорда английского адмиралтейства У. Черчилля было принято решение строить линкоры на мазутном топливе (а не на угле, как прежде). Начинался новый технологический уклад мировой цивилизации, эпоха углеводородов и борьбы за энергетическую безопасность и пути доставки нефти. Век угля и пара, в котором еще пребывала Россия, заканчивался. Символом нового времени стал автомобиль, а будущий президент Соединенных Штатов капитан Дуайт Эйзенхауэр возглавил автомобильный пробег через всю Америку, пропагандируя новый вид транспорта.
В целом же в России, как и во всех развитых странах, шел выбор направления экономического развития. Уголь или нефть? Останется ли уголь энергоносителем и в будущем? И здесь Санкт-Петербург совершил ошибку: обладая огромными запасами нефти (первое-второе место в мире по ее добыче), российское правительство продолжало делать ставку на традиционный уголь, поддерживая металлургию и угледобычу и сдерживая чрезмерным налогообложением промышленную переработку нефти{24}. Такая политика сильно затормозила переход к следующему технологическому циклу, для которого основным явлением был двигатель внутреннего сгорания.
Это решение, не исключено, принималось под давлением французских партнеров (банк «Сосьете женераль» и др.), которые владели концерном «Продуголь» (65 процентов добычи донецкого угля) и концерном «Продамет» (свыше 84 процентов производства толстого и тонкого сортового железа). К 1914 году 55 процентов российских ценных бумаг принадлежали иностранному капиталу — на деловом языке это называется «обладание контрольного пакета».
При этом надо учесть, что экономика России являлась полем постоянного соперничества между разными группами зарубежного капитала, из которого на долю стран Антанты (Франция, Англия, Бельгия, США, Италия) приходилось 75 процентов, а на долю германских и австро-венгерских всего 20 процентов. Поэтому понятно, на чьей стороне в итоге оказалось и политическое преимущество.
Ошибку российского руководства можно назвать неосознанной, так как многоукладность отечественной экономики, в которой технологические уклады столетней (технологическое ядро — текстильная промышленность, текстильное машиностроение, водяной двигатель и т. д.) и пятидесятилетней давности (паровой двигатель, железнодорожное строительство, машиностроение, пароходостроение, угольная промышленность, черная металлургия), «не носила воспроизводящего характера и быстро преодолевалась в результате опережающего расширения производств третьего и становления базисных технологий четвертого технологических укладов в конце XIX и начале XX века»{25}.
Экономику России уже во многом начинали определять третий технологический уклад (электротехническое и тяжелое машиностроение, производство и прокат стали, линии электропередач, неорганическая химия) и его «наследник», четвертый (автомобилестроение, тракторостроение, цветная металлургия, производство товаров длительного пользования, органическая химия, производство и переработка нефти). Ошибка российского правительства заключалась в недальновидной промышленной политике, выразившейся, например, в избыточном налоговом давлении на нефтепереработку, из-за чего выгодным было использовать нефть исключительно как топливо{26}.
Переход же британских боевых кораблей на новые двигатели дал увеличение в скорости и радиусе действия. Единственное неудобство заключалось в том, что нефть добывали не в Англии, а в Персии. А именно туда, на Ближний Восток, была нацелена германская экспансия. Поэтому чем активнее продвигались немцы на Балканах и в Турции, тем очевиднее становилась угроза английским, французским и российским интересам в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Отметим, пользуясь подходами Громыко, что борьба за нефть была одним из важнейших факторов в стратегии Гитлера во Второй мировой войне. (Борьба за ближневосточную нефть стала доминантой XX века). А что касается начала века, то Первая мировая война отразила противостояние двух технологических укладов и стала войной нефти против угля, в которой вышли победителями не Британская, не Российская и не Германская империи, а технологически более современная — Соединенные Штаты.
Мировая война стала водоразделом между историческими временами. Ее участники планировали окончить боевые действия через несколько месяцев, однако война продлилась долгие четыре года, в течение которых были применены новые формы межгосударственной борьбы. Фактически эта индустриальная война ознаменовала изменение в содержании исторического процесса, то есть с нее и началась эпоха, именуемая XX веком. Оказалось, что эта война за передел мира будет вестись в различных формах все столетие. Как символ непрерывности будущих потрясений надо рассматривать письмо американского посла в Лондоне Пейджа президенту США в связи с началом войны. Он писал, что «вся Европа (в той мере, в какой выживет) обанкротится, а мы станем безмерно сильнее финансово и политически»{27}.
И разве не прав оказался американский посол? Зато другие были не столь прозорливы.
В сентябре 1914 года канцлер Бетман-Гольвег назвал цели Германии в войне: создание «Срединной Европы» под эгидой Германии, объединение стран германского блока в банковский и таможенный союз с Италией, Швейцарией, Бельгией, Голландией, балканскими государствами. Реализация этих задач предполагала создание общих вооруженных сил. Россию следовало отодвинуть от немецких границ, она должна вернуться к допетровским границам и от нее должны быть отчленены территории, населенные национальными меньшинствами. В 1914—1916 годах под эгидой Германии создавались многочисленные национальные бюро и комитеты. Был выработан план «Лига нерусских народов России», стимулировались центробежные тенденции и «революционизирование» России. Через Лигу оплачивалась работа некоторых журналистов стран Антанты, публиковавших выгодные для Германии статьи о России.
Планы России выглядели так. Овладение Проливами, контроль над Константинополем; присоединение турецкой Армении и Курдистана; присоединение немецкой и австрийской частей Польши и создание автономного польского государства в границах Российской империи. Великобритания и Франция должны доминировать на Западе, Россия — в Восточной Европе, а между ними — урезанная, ослабленная Германия. Российское руководство объявило, что не намерено проводить против нее внутренних подрывных действий. Австро-Венгрия теряла Боснию, Герцеговину, Далмацию и Северную Албанию, которые должны были присоединиться к Сербии. Болгария должна была получить часть Македонии. Греция и Италия — разделить Южную Албанию. Англия, Франция и Япония — разделить германские колонии. Чехия должна была стать независимой. (Как видим, обе стратегии впоследствии были осуществлены — одна в постсоветский период, другая — в советский.)
Николай II говорил: «Главное — уничтожение германского кошмара… в котором Германия держит нас уже более сорока лет. Нужно отнять у германского народа всякую возможность реванша»{28}.
Это был колоссальный геополитический план, требующий огромных перенапряжений и жертв. Было ли к ним готово население? Насколько он отвечал первоочередным задачам государственного развития? Не могла ли Россия после его реализации стать объектом конкуренции со стороны союзников, как это было перед Русско-японской войной?
Киссинджер подсчитал: «В 1849 году Россия в самом широком плане считалась сильнейшей страной Европы. Через семьдесят лет произошла гибель династии, и страна временно выбыла из числа великих держав. В промежутке между 1848 и 1914 годами Россия была вовлечена в полудюжину войн (колониальные не в счет). Таким не могла похвастаться ни одна великая держава. В каждом из этих конфликтов, за исключением интервенции в Венгрию в 1849 году, финансово-политические потери России намного превышали ожидаемые выгоды…»{29}
Продолжение этой политики, как заметил Киссинджер, было роковым и для Советского Союза, руководители которого, как в свое время и Николай II, забыли предостережение канцлера Горчакова, что для России «расширение территории есть расширение слабости».
Вообще в нашей реконструкции судьбы Громыко свое особое место — у Киссинджера. Несмотря на понятное для американского мемуариста стремление порой присочинить, чтобы постфактум казаться прозорливее, это серьезный политик, которого Андрей Андреевич уважал. Его мемуары — зеркало, отражающее многие мировые катаклизмы, в котором часто вдруг мелькнет, например, среди рассуждений о природе Первой мировой войны хотя бы вот такое умозаключение: «Советскому Союзу было бы гораздо лучше оставаться в пределах границ, сложившихся после Второй мировой войны, а с другими странами установить отношения так называемой “спутниковой орбиты”, наподобие тех, которые он поддерживал с Финляндией»{30}.
Подобным методом совмещения времен и проблем пользовался и наш герой. Правда, данное высказывание Киссинджера, как мы увидим в дальнейшем, не вполне объективно: Советский Союз пытался, но ему не дали провести политику «финляндизации».
В начале Первой мировой войны англичане гарантировали России овладение Проливами, хотя не собирались выполнять это соглашение. (Точно так же они поступили и после Второй мировой войны, можно сказать, уже на глазах Громыко.)
Союзники были далеко не в восторге от российских планов закрепления в Средиземноморье. Поэтому сильнейший английский флот вдруг беспрепятственно пропустил в Черное море два германских крейсера «Гебен» и «Бреслау», которые, присоединившись к турецкому флоту, значительно увеличили мощь последнего и сделали его сильнее русского Черноморского флота. Таким образом, стала нереализуемой вековая мечта царского правительства овладеть столицей «Второго Рима». Россию лишали главного военного приза и оставляли ей все тяготы и жертвы как основного сухопутного оппонента германских армий. Министр иностранных дел Великобритании Э. Грей признавал: «Английская политика всегда преследовала цель не допустить Россию к Константинополю и Проливам; мы боролись за это в Крымской войне… и это было основным направлением нашей политики под руководством Биконсфильда. В настоящее время Англия намерена захватить Константинополь с тем, чтобы, когда Англия и Франция с помощью России выиграют войну, Россия при наступлении мира не получила бы Константинополь»{31}.
К тому же на попытку английских и французских дипломатов склонить Петроград к сепаратному миру с Австро-Венгрией (с целью концентрации всех русских сил против Германии) Россия ответила категорическим отказом. Царский министр иностранных дел С. Д. Сазонов заявил: «Австро-Венгрия должна быть расчленена»{32}.
Важнейшим обстоятельством конкуренции между союзниками явилась борьба за размещение российских военных заказов. После разрыва отношений с Германией российская промышленность должна была компенсировать выпавший импорт: по инициативе главнокомандующего российской армией великого князя Николая Николаевича зимой 1915 года в Лондоне был создан комитет по распределению военных заказов России в США во главе с главнокомандующим английскими войсками лордом Китченером и генералом Эллершоу Под гарантии английских банков заказы передавались представителю американского банковского синдиката Моргана, а тот распределял их между американскими фирмами. Англичане как посредники получали огромную выгоду.
«В результате действий лондонского комитета война для России стала непосильно дорогим удовольствием: если в 1914 году день войны стоил российской казне 9,5 млн. руб., то после начала работы комитета эта цифра выросла до 60—65 млн. руб. Пулеметы Кольта, например, Россия вынуждена была закупать по 1250 долл. при себестоимости 200 долл. и средней рыночной цене 700 долл. То же происходило со всеми американскими товарами. За время работы комитета Китченера и Эллершоу США полностью избавились от внешних задолженностей. Общая стоимость русских заказов в Америке оценивалась в 7 млрд. руб. золотом. Чистая прибыль 50 американских компаний-лидеров, только по официальным отчетам, которые считаются сильно заниженными, составила около 3 млрд. долл… В июле 1915 года агент Министерства торговли и промышленности Медзыховский выступил в Совете министров с докладом “О вреде монопольной агентуры Моргана, что вредно бы отразилось на цене и выполнении военных заказов”. Реакции властей на этот доклад не последовало: уж слишком многие грели руки на деятельности лондонского комитета, да и ссориться с Англией было не время»{33}.
Вообще взаимоотношения внутри Антанты для советской дипломатии стали примером фантастической рациональности западной политики. Можно утверждать, что у Сталина, Молотова и Громыко были первоклассные учителя.
Главным для Лондона было удержать Россию в войне (русский фронт оттягивал миллион немецких солдат), и настроения в ближайшем окружении русского императора в пользу сепаратного мира были безжалостно пресечены. Посчитав, что «прогерманская партия» в окружении царя может быть опасной, Секретная разведывательная служба Британии организовала убийство Григория Распутина, открыто высказывавшегося за выход из войны. Британское же посольство в Петрограде поддерживало русскую «проанглийскую партию» в подготовке Февральской революции с целью сменить Николая II на более надежного для союзников политика.
ОТ ВЕРСАЛЯ ДО МЮНХЕНА
Экономика для гражданской войны
Но не Берлин и не Лондон разрушили Российскую империю, созданную Петром Великим. Это сделали русские люди, для которых государство, во многом не воспринимавшее их потребности и интересы, было чужим.
С созданием Военно-промышленного комитета (в целях добровольной «мобилизации промышленности» для нужд войны) начало реализовываться оформление параллельной власти российской буржуазии, причем не только столичной, но и провинциальной. Индустриальная война быстро делала то, что вчера казалось немыслимым. Косвенно было выражено недоверие доминировавшей петербургской финансово-промышленной группе, тесно связанной с высшей бюрократией и иностранным капиталом. С учетом десятков тысяч действующих кооперативов Союза земств и городов (Земгор) ВПК приобретал организующий гражданское общество характер. Это не могло не оказывать влияние на политические верхи и на армию. В основной массе офицеров русской армии были разночинцы и даже выходцы из крестьян, тогда как политическая верхушка государства была аристократической. В конце концов недовольство экономическим и военным управлением создавали в обществе совершенно новые связи.
Анализируя экономические причины мировой конкуренции, наш герой не преминул заметить: «Царская Россия нуждалась в займах ввиду больших платежных обязательств, которые она должна была покрывать в Англии и Франции в связи с дефицитом ее внешней торговли… В связи с войной положение еще больше осложнилось, так как до войны 45 процентов экспорта России уходило в Германию и другие страны Центральной Европы, с которыми она теперь была в состоянии войны, в то время как 90 процентов ее иностранного долга приходилось на союзные с ней государства. Это значит, что единственным для нее источником покрытия предвоенной задолженности являлись новые внешние займы»{34}.
То есть Первая мировая война явилась ловушкой для империи и, если хотите, проекцией на будущие проблемы СССР.
В Государственной думе образовался депутатский Прогрессивный блок, в который вошли около 300 депутатов из 420, а также многие члены Государственного совета. Его естественной опорой были насквозь буржуазные Военно-промышленный комитет и Союз земств и городов. Объединившаяся с умеренными фракциями, оппозиция потребовала права формировать правительство (ответственного перед Думой, а не перед царем), то есть продолжила борьбу за государственную власть. Вместо того чтобы продолжать формирование гражданского общества, либералы двинулись в направлении дезорганизации и изоляции режима. Вокруг Прогрессивного блока стали объединяться финансисты, промышленники, либерально настроенные члены Государственного совета, министры и даже генералы. Незавершенные экономические реформы Витте — Столыпина подталкивали финансово-промышленные круги и связанные с ними широкие круги интеллигенции к давлению на власть. По сути, в их лице «либеральный Запад» (активная группа культурного населения) с нарастающей силой давил на имперскую политическую систему, желая получить часть ее властных полномочий.
В конце 1916 года созрел антиправительственный заговор, о котором его участники сочли нужным сообщить английскому посольству в Петрограде. Февральская революция, опустившая имперский занавес, была логическим завершением их действий.
После отречения императора Николая II руководство Англии и Франции фактически бросило на произвол судьбы Временное (просоциалистическое, прозападное) правительство России, когда увидело, что оно не может обеспечить боеспособности русской армии. Лондон и Париж сначала поддержали заговор генерала Л. Г. Корнилова, а после его провала не побоялись усиления радикально настроенных большевиков во главе с Лениным, полагая, что большевики недолго продержатся у власти, после чего власть гарантированно перейдет к правым. Посол Франции Ж. Нуланс 8 ноября 1917 года телеграфировал в Париж: «По мнению собеседников, успех большевиков Петрограда будет мимолетным и не продлится свыше недели, ибо войска с фронта, к которым направляется Керенский, легко их одолеют»{35}.
Но в реальности было совсем не так. Исторические события всегда содержат непрогнозируемые сюжеты будущего.
После Октябрьской революции союзникам пришлось срочно менять свою стратегию. 3 декабря (по новому стилю) 1917 года английский посол Дж. Бьюкенен получил из Лондона рекомендацию о необходимости организовать на территории России «Южный блок» (Кавказ, Дон и Кубань, Украина, Румыния), что «позволило бы создать умеренно прочное правительство, которое во всяком случае при наличии у него нефти, угля и зерна поставит под контроль всю Россию».
Этот замысел (еще один «Мюнхен») был быстро реализован. 23 декабря 1917 года в Париже было подписано «Соглашение между Англией и Францией относительно действий в южной России» о разделе страны на английскую зону (казачьи территории, Кавказ, Армения, Грузия, Курдистан) и на французскую (Бессарабия, Украина, Крым).
В принципе ничего чрезвычайного в таком решении не было. Например, еще в марте 1911 года правительство Соединенных Штатов предъявило Мексике ультиматум: «В продолжение трех месяцев подавить революцию и гарантировать безопасность иностранным капиталам, иначе войска перейдут границу и установят порядок»{36}.
Решение союзников стало основой для поддержки антибольшевистских сил на Дону, а потом и на всем Юге. Бывшие союзники первоначально не преследовали в России явные внутриполитические цели, кроме тех, которые ставила перед ними продолжающаяся война с Германией. Выход России из войны менял всю стратегию союзников, так как сто немецких дивизий, уйдя с Восточного фронта, могли решить исход войны в пользу Берлина. Если бы немцы захватили Украину и Кавказ, они бы имели большие шансы, во-первых, выйти в Персию, где находилось «нефтяное сердце» британского флота, и, во-вторых, взять под контроль всю Центральную Россию.
Здесь уместно вспомнить одно высказывание министра иностранных дел Великобритании лорда Бальфурав 1919 году: «Единственное, что меня интересует на Кавказе, — это кто контролирует дорогу, по которой качается нефть, а аборигены могут хоть разорвать друг друга на части»{37}.
3 февраля 1918 года советское правительство аннулировало внешние и внутренние долги России. Особенно пострадали интересы французов, теперь российский долг в 10,5 миллиарда франков превращался в прах. Если до этого они продолжали сотрудничество с новой властью в попытках сохранить финансовый рычаг воздействия и восстановить Восточный фронт, то отныне их политика становилась враждебной. Долг Англии составлял 600 миллионов фунтов стерлингов. Россия вышла из-под финансового контроля. У Парижа и Лондона иных средств воздействия на нее не осталось.
9 марта в Мурманском порту началась высадка английского десанта, который должен был по начальному замыслу создать основу для отпора немцам и защиты находившихся здесь огромных складов оружия и военного снаряжения, но в связи с изменением стратегии превратился в часть оккупационных сил союзников. Всего в 1918—1919 годах на Север были переброшены 29 тысяч англичан, 7,5 тысячи американцев, около тысячи канадцев. Вместе с находившимися по линии Мурманской железной дороги бывшими пленными сербами, чехо-словаками и поляками они стали опорой антисоветских белогвардейских частей. (В январе 1918 года Чехословацкий корпус — 30 тысяч человек, — вскоре ставший опорой адмирала А. Колчака в Сибири, был объявлен воинским подразделением французской армии.)
История Гражданской войны не могла не быть в поле зрения Андрея Андреевича. «Из общей суммы (американских) кредитов в 10 миллиардов долларов, ассигнованных союзникам в 1917—1918 гг., 450 млн. долларов предназначалось для Временного правительства. Подавляющая часть этих средств пошла на финансирование белогвардейских армий»{38}.
Как вспоминал последний посол Российской империи (временный поверенный) в Японии Дмитрий Иванович Абрикосов, русская революция «способствовала появлению повсюду самых амбициозных планов, и можно только гадать, какие шаги предприняли бы европейские державы по разделу Российской империи, если бы не были поглощены войной с Германией. Это странный исторический парадокс, но война, которая была основной причиной появления и победы большевиков в России, спасла страну от расчленения»{39}.
Кроме того, на территории России ни на один день не ослабевало соперничество ее бывших союзников. Только в Сибири и на Дальнем Востоке, где воевали белые армии адмирала А. В. Колчака, конкурировали друг с другом американцы, англичане, французы и японцы. Причем японцы руками своего ставленника атамана Семенова фактически отрезали Колчака от Владивостока и препятствовали тыловому снабжению войск Верховного правителя.
Кадровая революция снизу
Как известно, интервенция закончилась поражением белых армий и их союзников и в России утвердился коммунистический режим, была восстановлена целостность государства, началась ускоренная модернизация. Несмотря на жестокость, с которой новая власть устанавливала социальную справедливость и боролась с белогвардейцами, русское население все же предпочло большевиков. И в числе миллионов крестьянских детей Андрей Громыко, который с тринадцати лет помогал отцу рубить и сплавлять по реке лес, промокая при этом до нитки, получил шанс воспользоваться плодами революции.
Путь был один: через сельскую комсомольскую организацию, учебу, труд, веру в идеалы социальной справедливости. Сегодня это может показаться примитивным. Тогда же происходила замена правящего политического класса, потерпевшего сокрушительное поражение в лице Временного правительства, выходцами из допетровского, доимперского слоя. Для них социальные лифты были распахнуты.
Если проанализировать биографии крупнейших государственных деятелей эпохи социалистической индустриализации (В. Молотов, А. Рыков, Г. Маленков, Н. Вознесенский и ряд других), то бросается в глаза их происхождение из низов мелкого предпринимательства и ремесленников. Они в своей массе и заменили дворян и вообще «социокультурное санкт-петербургское ядро», которое не сумело сохранить имперскую государственность. Их вождь тоже происходил из этого же нижнего слоя, его отец был мелким ремесленником-предпринимателем в грузинском городке Гори, а дядья владели придорожным рестораном — все они разорились от последствий экономического кризиса конца XIX века.
Как оказался среди них крестьянский сын Громыко? Думается, в значительной степени благодаря родителям, особенно матери, Ольге Евгеньевне, которая в детстве привила ему любовь к чтению книг и открыла ему мир культуры. («Да, я любил и люблю читать. С детства, когда научился складывать из букв слова, из слов фразы. Прочитанное заставляло думать. Так научился размышлять»{40}.)
Да, любил читать, зачитывался Пушкиным, Тургеневым, Гоголем, гомеровскими «Илиадой» и «Одиссеей», гётевским «Фаустом». И еще самодеятельный театр, работа секретарем сельской комсомольской организации (в 14 лет), потом профтехшкола в Гомеле, техникум в Борисове, где вступил в партию (в 22 года) и стал секретарем партийной ячейки, а дальше сельскохозяйственный институт в Минске, после окончания двух курсов экономического факультета переход на экстернат и работа директором школы, затем поступление в аспирантуру, перевод в Москву в Институт экономики Академии наук СССР, где директором был академик Е. С. Варга, участник социалистической революции в Венгрии.
Фантастическое перемещение из Старых Громык в столицу! Никто не заметил, что тогда этот рослый (185 сантиметров), худощавый молодой человек в перелицованном костюме стал одним из героев эпохи. Чем он выделялся в то время? Огромная работоспособность, прекрасная память, чувство ответственности, начитанность, способности к самообразованию. У него на всю
В его мемуарах находим: «Тридцатые годы… Это был сложный период жизни Советской страны, народ которой строил социализм. Грандиозная мирная работа по созданию в СССР нового общества протекала, особенно во второй половине десятилетия, в напряженной международной атмосфере. В воздухе уже отчетливо пахло порохом. По всему чувствовалось, что на страну надвигались тяжелые свинцовые тучи войны. Не хотелось верить! Но дело обстояло именно так, и советские люди это понимали.
Один за другим народы, многие страны становились жертвами агрессии гитлеровской Германии, фашистской Италии и милитаристской Японии, вставших на путь развязывания второй мировой войны. С учетом такого положения Англия, Франция и США проводили политику “умиротворения” этих государств, всячески пытаясь отвести от себя острие агрессии и направить его против СССР…
Такая политика, венцом которой явился состоявшийся в сентябре 1938 года мюнхенский сговор правящих кругов Англии и Франции с германским фашизмом, не только послужила поощрением агрессоров на новые авантюры, но и обернулась прежде всего против тех, кто потворствовал им. Не прошло и года со времени сделки в Мюнхене, как пожар мировой войны перекинулся и на обе эти страны — Англия и Франция оказались ее участниками. На глазах всего мира развалилась созданная определенными кругами стран Запада концепция, согласно которой агрессия фашизма может оставить страны Запада в стороне»{42}.
Конечно, сказано без затей, так что нам снова необходимо продолжить, с учетом того, что именно Мюнхен сказался в его судьбе решающим образом.
В ту пору Громыко было 29 лет, он занимался экономической наукой, учил английский язык, читал лекции рабочим и колхозникам, расширяя их политический кругозор. Еще он участвовал в соревнованиях по стрельбе и выполнил норму для получения престижного значка «Ворошиловский стрелок», затем прошел непростые соревнования на значок «Готов к труду и обороне», где надо было быстро бегать, далеко прыгать и метать спортивную гранату. Зачем это нужно, сегодня не все поймут. Тогда вопрос так не стоял. В воздухе отчетливо пахло военной грозой. Он даже пытался поступить в авиационное училище и стать военным летчиком, но не прошел по возрасту.
Поделиться книгой: