Помоги проекту - поделись книгой:
Святослав Рыбас
ГРОМЫКО. ВОЙНА, МИР И ДИПЛОМАТИЯ
ОТ АВТОРА
В работе над этой книгой я опирался на бескорыстную и сердечную поддержку многих, кто знал героя этой книги, а также тех, кто помог мне составить многослойную картину тогдашнего времени. Приношу благодарность чрезвычайным и полномочным послам Советского Союза и Российской Федерации Алексею Леонидовичу Федотову, Ростиславу Александровичу Сергееву, Валентину Михайловичу Фалину, Сергею Викторовичу Лаврову (министр иностранных дел РФ с 2004 года по настоящее время), Евгению Максимовичу Примакову (министр иностранных дел РФ в 1996—1998 гг., председатель правительства РФ в 1998—1999 гг.), Сергею Эдуардовичу Приходько (помощник Президента РФ по вопросам международной политики), Олегу Алексеевичу Гриневскому, Олегу Борисовичу Рахманину, Анатолию Софроновичу Зайцеву, Юрию Евгеньевичу Фокину, а также сыну А.А. Громыко, члену-корреспонденту Российской академии наук Анатолию Андреевичу Громыко, внуку А.А. Громыко Андрею Александровичу Громыко-Пирадову, дочери бывшего заместителя министра иностранных дел А.А. Солдатова, доктору медицинских наук Ольге Александровне Бокерия, митрополиту Калужскому и Боровскому Клименту (Капалину) (кандидату исторических наук, управляющему Патриаршими приходами Русской Православной Церкви в США и Канаде в 1982— 1990 гг.), генеральному директору ОАО «Молодая гвардия» Валентину Федоровичу Юркину, помощнику председателя правительства РФ (2000—2006 гг.), доктору экономических наук Александру Леонидовичу Рыбасу, президенту Международного союза армян Ара Аршавировичу Абрамяну, бывшему первому заместителю председателя КГБ СССР, генералу армии Филиппу Денисовичу Бобкову, бывшему начальнику Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка) Леониду Владимировичу Шебаршину, бывшему председателю Харцызского горисполкома (1982—1984 гг.), первому секретарю Харцызского горкома КП Украины Донецкой области (1984—1986 гг.) Владимиру Георгиевичу Луневу, военному дипломату Вячеславу Ервандовичу Кеворкову, председателю правления Института современного развития Игорю Юрьевичу Юргенсу, председателю совета директоров концерна «Радио-Центр» Василию Николаевичу Кичеджи, доценту Государственного университета — Высшей школы экономики Рубену Артемовичу Сергееву, бывшему главному редактору журнала Госплана СССР «Плановое хозяйство» Владимиру Сергеевичу Глаголеву, президенту Российской государственной библиотеки Виктору Васильевичу Федорову, директору Российского государственного архива социально-политической истории России Андрею Константиновичу Сорокину, председателю Российского детского фонда Альберту Анатольевичу Лиханову Ларисе Владимировне Таракановой и Екатерине Святославовне Рыбас.
«ЭТО НЕ МИР, ЭТО ПЕРЕМИРИЕ НА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ»
Рождение героя
Его жизнь трудна для описания. Он не военачальник, не писатель, не руководитель государства. Всю жизнь он занимался малопонятной для большинства обывателей деятельностью, которая именуется международной политикой, и его можно назвать исполнителем воли вышестоящих начальников и чиновником, стоявшим на страже государственных интересов. Однако это определение будет страдать огромными пустотами и не поможет нам понять ни трагедии Советского Союза, ни драмы этого человека. А перед автором стоит именно такая задача — разобраться в том, как наш герой вел непрекращающуюся борьбу с обстоятельствами, которые были сильнее его, почему фантастические победы СССР обернулись глобальным поражением и как прошлый исторический опыт сегодня влияет на судьбу России.
По сути, судьба Андрея Громыко похожа на судьбу античного героя, бросившего вызов Року. Автор, написавший биографии Петра Столыпина, Иосифа Сталина, генералов Александра Кутепова и Александра Самсонова, едва ли преувеличивает. В нашей истории XX века есть этот щемящий элемент длящейся античной трагедии. И на Андрее Громыко, родившемся в семье крестьянина и ставшем в конце жизни одним из руководителей сверхдержавы, тоже лежит ее яркий отблеск.
Но все же, как ответить на вопрос, что формирует исторический процесс и делает из простых людей исторических деятелей? Автор знает только один ответ — надо выйти за рамки обычного жизнеописания и погрузиться в стихию вечной борьбы государств и народов за свои интересы. Возможно, тогда мы кое-что поймем.
Мировое потрясение как первая ступень биографии
Начнем не с традиционного — родительской семьи и детства (это от нас никуда не уйдет), — а с важнейшего предвоенного события, случившегося в немецком городе Мюнхене осенью 1938 года. Руководители четырех сильнейших европейских стран, Великобритании, Германии, Франции и Италии, заключили соглашение, согласно которому Чехословакия должна была уступить Германии часть своей территории, некогда входившей в состав Германского рейха и заселенной преимущественно немцами.
В то время никому не известный Громыко находился в Москве и работал старшим научным сотрудником Института экономики Академии наук СССР, его кандидатская диссертация была посвящена проблемам сельского хозяйства США. Почему именно такая тема? Потому что в Америке было развито агропромышленное производство на больших земельных площадях, что служило примером во время коллективизации мелких российских крестьянских хозяйств, которых было в стране 20 миллионов. Менее чем через год он станет заведующим отделом американских стран Народного комиссариата иностранных дел СССР (НКИД). Почему же?
Известное из античной драматургии требование единства места и времени в данном случае не имеет никакого значения, потому что наш герой может одновременно присутствовать в разных местах и даже в разных временах — такова природа и литературной биографии и, что важнее, сущность дипломатии. За обычной событийной историей скрываются гигантские пласты социальных, экономических и политических процессов, явлений народной культуры и национального миропонимания. Так за биографией одного человека проступают черты тысячелетней истории.
То, как Громыко оценивал Мюнхен, сегодня не секрет. Величественный и мрачный процесс мировой борьбы был им описан в монографии «Внешняя экспансия капитала» (М., 1982), она посвящена финансовым войнам современности, и в ней он сказал гораздо больше, чем в автобиографическом двухтомнике «Памятное».
Мюнхен был продолжением Первой мировой войны и ее дипломатического финала — Парижской мирной конференции, на которой страны-победительницы навязали Германии договор, расчленивший и унизивший ее. Этот договор (Версальский) проигнорировал условия ноябрьского перемирия 1918 года, согласно которым страны Антанты при выработке условий мирного соглашения не имели права применять в качестве угрозы использование военной силы и продовольственной блокады. Наоборот, «Версаль» как раз и базировался на этих угрозах. У Германии были отторгнуты обширные территории, населенные семью миллионами немцев, она облагалась огромными репарациями и не имела права иметь армию. Государство, еще вчера бывшее лидером мирового промышленного развития и чей промышленный потенциал оказался после войны неразрушенным, превратилось в изгоя. (Одним из униженных немцев был и ефрейтор, кавалер Железного креста Адольф Гитлер, имя которого через 15 лет станет символом борьбы против «Версаля».)
А что же Громыко? В своей монографии он привел ключевое высказывание тогдашнего президента Соединенных Штатов Вудро Вильсона, который в сентябре 1919 года прямо заявил, что Первая мировая была для США «промышленной и коммерческой войной»{1}. В этих словах был открыт весь смысл мирового катаклизма, не миновавшего и России.
Но о России — позже, а пока — о предыстории Мюнхена.
До начала Первой мировой войны финансовая система США находилась в минусе (3,7 миллиарда долларов долга по кредитам), а после войны их активное сальдо составило 3 миллиарда долларов. То есть тощий цыпленок превратился в гигантского орла.
Вот точка зрения нашего героя: «Первая мировая война создала огромный спрос на американские товары, особенно на вооружение и разного рода военные материалы. Так как союзным государствам нечем было расплачиваться за это вооружение и снаряжение, с их стороны возник большой спрос на американские кредиты, получение которых в период между 1915 и 1920 гг. сделало все европейские страны, принадлежавшие к коалиции, должниками Соединенных Штатов… За период войны сумма полученных союзниками займов составила 8 839,6 млн. долларов… Общая сумма военных американских займов союзным странам, по данным на середину 1921 г., составила 11 085 млн. долларов…
После своего вступления в войну США превратились в главного банкира всей союзной коалиции. Из общей суммы военных кредитов, предоставленных союзным странам Соединенными Штатами до даты перемирия 11 ноября 1918 г., 7 млрд. долларов было израсходовано на закупку вооружения и других военных материалов в США. Оставшаяся часть была использована союзниками после прекращения военных действий… Война привела к двум важным изменениям в экономических отношениях между США и другими крупными капиталистическими государствами, и прежде всего Англией…»{2}
Отныне около двух десятков стран, включая Англию и Францию, оказались в долговой зависимости от Вашингтона, что имело глубокие экономические и политические последствия.
Союзники пытались на Парижской мирной конференции обсудить с американцами вопрос о долгах и натолкнулись на твердый отказ Вильсона.
«Это был голос страны, которая желала повелевать, а не обсуждать вопрос даже со своими союзниками»{3}.
Решить свои проблемы страны-должники пытались за счет побежденной Германии, навязав ей огромные репарации с крайне тяжелыми условиями выплаты. Вызванные этим бегство немецких капиталов за границу и отказ немецких фирм от уплаты налогов привели к такому дефициту государственного бюджета Германии, который мог быть покрыт только за счет массового выпуска ничем не обеспеченных марок.
Летом 1924 года проект, известный как «план Дауэса» (по имени председателя готовившего его комитета экспертов, американского банкира, директора одного из банков группы Моргана), был принят на Лондонской конференции. Его главной задачей было обеспечение благоприятных условий для американских инвестиций, что было возможно только при стабилизации немецкой марки. Предусматривалось предоставление Германии крупного займа на сумму 200 миллионов долларов (800 миллионов марок), половина из которых приходилась на банкирский дом Моргана. При этом англо-американские банки устанавливали контроль не только над переводом германских платежей, но и за бюджетом, системой денежного обращения и в значительной мере системой кредита страны.
«Хотя формально кредиты выдавались для обеспечения выплат по долгу, речь шла фактически о восстановлении военно-промышленного потенциала страны. За кредиты немцы расплачивались акциями предприятий, так что американский капитал стал активно интегрироваться в немецкую экономику. Общая сумма иностранных вложений в германскую промышленность за 1924—1929 гг. составила почти 63 млрд. золотых марок (30 млрд. приходилось на займы), а выплата репараций — 10 млрд. марок. В итоге уже в 1929 году германская промышленность вышла на второе место в мире, но в значительной мере уже находилась в руках ведущих американских финансово-промышленных групп. Результат плана Дауэ-са за пятилетие 1924—1929: объем промышленной продукции Германии достиг довоенного уровня, ее экспорт составил 13,4 млрд. золотых марок по сравнению с 10 млрд. марок в 1913 г».{4}.
Так, «И. Г. Фарбениндустри», на 45 процентов финансировавший избирательную кампанию Гитлера в 1930 году, находился под контролем рокфеллеровской «Стандарт ойл». Морганы через «Дженерал электрик» контролировали германскую радио- и электротехническую промышленность в лице АЭГ и «Сименс» (к 1933 году 30 процентов акций АЭГ принадлежали «Дженерал электрик»), через компанию связи ИТТ — 40 процентов телефонной сети Германии, также им принадлежали 30 процентов акций авиастроительной фирмы «Фокке-Вульф». Над «Опелем» был установлен контроль со стороны «Дженерал моторс», принадлежавшей семье Дюпона. Генри Форд контролировал 100 процентов акций концерна «Фольксваген». В 1926 году при участии рокфеллеровского банка «Дилон Рид и К0» возникла вторая по величине после «И. Г. Фарбениндустри» промышленная монополия Германии — металлургический концерн «Ферейнигте штальверке» Тиссена, Флика, Вольфа и Феглера и др.
«После 1933 г. в выполнении военных заказов прямо участвовали десятки американских предприятий в Германии. Самыми крупными производителями танков в гитлеровской Германии были фирма “Опель”, принадлежавшая “Дженерал моторс” (контролируемая группой Д. П. Моргана), и “Форд АГ” — филиал “Форд мотор компани” (Детройт). Следует отметить, что полученные от расширения производства на заводах фирмы “Опель” прибыли “Дженерал моторс” реинвестировала в экономику Германии. На долю “Дженерал моторс” (через фирму “Опель”) приходилась также половина производства автомобилей. Морган (через “Микс унд Генест”, “Лоренц” и др.) поставлял не менее 2/3 средств связи для Германии и значительную часть боевых самолетов (через фирму “Фокке-Вульф”), “Стандарт ойл” непосредственно и через филиалы снабжала германскую армию горючим и т. д».{5}.
Особое значение для Германии имело предоставление ей американскими фирмами патентов на новейшие изобретения в области авиации.
Сотрудничество с немецким военно-промышленным комплексом было настолько интенсивным и всепроникающим, что к 1933 году под контролем американского финансового капитала оказались ключевые отрасли германской промышленности и такие крупные банки, как «Дойче Банк», «Дрезднер Банк», «Донат Банк» и др.
«За период с 1914 по 1929 год экспорт капитала из США во всех формах достиг громадной суммы в 27 млрд. долл… К 1928 году США по объему промышленного производства превзошли всю Западную Европу. Монополистический капитал США не только продолжал закреплять позиции, отвоеванные у Англии, Германии, Франции, Голландии, Бельгии в годы первой мировой войны, но и стал вытеснять монополии этих стран из районов, являвшихся прежде их сферами влияния»{6}.
К 1938 году на долю Германии приходилось свыше 8,7 процента всех заграничных капиталовложений США (11,5 миллиарда долларов).
Одновременно готовилась и та политическая сила, которая должна была обеспечить (в противовес германским коммунистам и социалистам) контроль над Германией. Образованная в 1919 году Национал-социалистическая рабочая партия начала свой рост только весной 1922 года, когда у ее лидеров появились финансовые средства.
К примеру, в октябре 1931 года один из нацистских руководителей А. Розенберг встретился в Лондоне с крупнейшими британскими финансистами и бизнесменами, в том числе с Генри Детердингом, главой нефтяного гиганта «Ройял Датч-Шелл», предоставившим Гитлеру до 1933 года 10 миллионов марок, и с Фрэнком К. Тайарксом, первым лицом лондонского «Банка Шредера», связанного с нью-йоркским «Дж, Г. Шредер Банком» и кёльнским «И. Г Штайн Банком», принадлежавшим барону Курту фон Шредеру. (Кстати, именно Детердинг, у которого были большие интересы в бакинских нефтепромыслах, финансировал в конце 30-х годов тайную войну против СССР, в которой активно участвовали русские белоэмигранты.)
Банкирский дом Шредеров обладал большим влиянием во всемирной финансовой сети. Тесные связи Шредер имел и с Морганом, и с Рокфеллером, а официальным представителем его на Уолл-стрит была юридическая фирма «Салливен и Кромвель», в которой работали братья Джон Фостер (будущий госсекретарь США) и Аллен (будущий глава ЦРУ) Даллесы (последний входил в совет директоров банка Шредера).
В мае 1931 года Германия была избрана местом проведения Олимпийских игр, что должно было символизировать ее возвращение в сообщество демократических стран.
4 января 1932 года Курт фон Шредер организовал на своей вилле встречу А. Гитлера с канцлером фон Папеном, на которой было заключено тайное соглашение о финансировании нацистов. На встрече присутствовали и братья Даллесы. 12 ноября 1932 года промышленные магнаты Германии обратились с письмом к президенту Гинденбургу с требованием доверить пост канцлера Гитлеру. А 14 января 1933 года состоялась еще одна встреча Гитлера со Шредером, Папеном и Кеплером, где программа Гитлера была одобрена. 30 января Гитлер стал рейхсканцлером.
Банк Шредера превратился в главного агента Германии в Великобритании, а в 1936 году его отделение в Нью-Йорке объединяется с домом Рокфеллеров для создания инвестиционного банка «Шредер, Рокфеллер и К0», который журнал «Тайме» назвал «экономическим пропагандистом оси Берлин-Рим».
При нацистах влияние иностранного капитала в Германии начинает расти главным образом за счет прямых инвестиций. В августе 1934 года «Стандарт ойл» приобрела в Германии 730 тысяч акров земли и построила крупные нефтеперерабатывающие заводы, которые снабжали нацистов нефтью. Тогда же в Германию из США было тайно доставлено самое современное оборудование для авиационных заводов стоимостью в 1 миллион долларов. От американских фирм «Пратт и Уитни», «Дуглас», «Бендикс Авиэйшн» Германия получила большое количество военных патентов, по американским технологиям строился «Юнкерс-87». К 1941 году прямые американские инвестиции в экономику Германии составили 475 миллионов долларов (около 6 миллиардов долларов по нынешнему курсу).
Через 20 лет после монографии Громыко его главный оппонент, бывший Государственный секретарь США Генри Киссинджер писал: «По существу, Америка оплачивала репарации Германии, а Германия использовала остаток от американских займов для модернизации собственной промышленности. До того Франция настаивала на репарациях, чтобы сделать Германию слабой. Вынужденная выбирать между Германией слабой и Германией, способной платить репарации, Франция предпочла последний вариант, но при этом вынуждена была не вмешиваться, видя, как репарации помогали возродить экономическую и в конечном счете военную мощь Германии»{7}.
То есть французы сами надели себе петлю на шею. Могли ли они предвидеть свой ужасающий разгром в 1940 году? Мог ли кто-нибудь в Вашингтоне или Лондоне предположить, что подводные лодки и самолеты немцев будут топить американские корабли и бомбить английские города?
Финансово-экономическое сотрудничество англо-американских и германских деловых кругов стало фундаментом, на котором в 30-х годах строилась «политика умиротворения» Гитлера и состоялся Мюнхенский договор.
Впрочем, вспомним предсказание французского маршала Фердинанда Фоша, который заявил по поводу Версальского договора: «Это не мир, это перемирие на двадцать лет».
Обобщающий взгляд на проблему был сделан профессором МГИМО Ольгой Четвериковой, опирающейся в своих выводах и на монографию Громыко: «Ключевыми структурами, определявшими стратегию послевоенного развития Запада, были центральные финансовые институты Великобритании и США — Банк Англии и Федеральная резервная система (ФРС) — и связанные с ними финансово-промышленные организации, поставившие цель установить абсолютный контроль за финансовой системой Германии, чтобы управлять политическими процессами в Центральной Европе. В реализации этой стратегии можно выделить следующие этапы:
1-ый: с 1919 по 1924 гг. — подготовка почвы для массивных американских финансовых вливаний в немецкую экономику;
2-ой: с 1924 по 1929 гг. — установление контроля за финансовой системой Германии и финансовая поддержка национал-социализма;
3-ий: с 1929 по 1933 гг. — провоцирование и развязывание глубокого финансово-экономического кризиса и обеспечение прихода нацистов к власти;
4-ый: с 1933 по 1939 гг. — финансовое сотрудничество с нацистской властью и поддержка её экспансионистской внешней политики, направленной на подготовку и развязывание новой мировой войны»{8}.
Как у каждого крупного политика, у нашего героя была своя картина мира. Она формировалась не только из политических и экономических знаний, но и личного опыта, в том числе опыта семейного. Отец Андрея Андреевича участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах, его рассказы первоначально расширяли кругозор сына и заложили в него представление о существовании стран, противостоящих России. Но почему они противостояли его стране, наш герой понял позднее.
Для понимания метода, которым руководствуются все великие дипломаты, приведем одно умозаключение главного оппонента и партнера Громыко, выдающегося американского дипломата Генри Киссинджера.
«Одна из главнейших задач, стоящих перед государственным деятелем высшего уровня, — уяснить, какие вопросы действительно связаны друг с другом и как ими можно воспользоваться, чтобы усилить свою позицию по каждому из них. В большинстве случаев политик не обладает возможностью выбора; в итоге события связывает друг с другом реальность, а не политика. Роль государственного деятеля заключается в том, чтобы распознать взаимосвязь там, где она существует на деле, — иными словами, создать цепь стимулов и запретов, добиваясь наиболее благоприятного исхода»{9}.
«ДАЙТЕ ГОСУДАРСТВУ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ ПОКОЯ, ВНУТРЕННЕГО И ВНЕШНЕГО, И ВЫ НЕ УЗНАЕТЕ НЫНЕШНЕЙ РОССИИ!»
Мюнхен как система
Мюнхенский договор — важнейшее событие XX века, но вовсе не уникальное. Маленькие и большие «мюнхены» как отстаивание государствами своих интересов происходят постоянно.
Реконструируя жизнь советского дипломата № 1, мы проследуем по извилистому руслу исторического потока, выделим некоторые события и явления, которые определили все дипломатические противостояния и войны.
Задержим внимание на Русско-японской войне (1904— 1905). В ее преддверии Великобритания и США поддержали Японию, которая стремилась остановить продвижение России в Тихоокеанский регион (после постройки Транссибирской железной дороги).
Более того, американцы, пользуясь затруднениями русских, в ноябре 1905 года предложили Санкт-Петербургу беспримерный по нахальству проект постройки американским синдикатом железной дороги «Транс — Аляска — Сибирь» протяженностью пять тысяч верст, для чего синдикату должна была быть предоставлена площадь 120 тысяч квадратных верст (около 138 тысяч квадратных километров), то есть пространство вдвое больше того, которое занимают Бельгия и Голландия вместе взятые, с правом эксплуатировать недра земли, поступавшей в полное распоряжение синдиката. Условия концессионного договора предусматривали также права американских предпринимателей скупать другие земли, сооружать транспортные и промышленные предприятия на всей территории северо-востока России, завозить из Америки рабочих и технический персонал и даже создавать собственную вооруженную охрану.
В монографии нашего героя между строк читается удивление — ведь речь идет о государстве, которое для Советского Союза являлось главным противником. Он считал необходимым разъяснить своим читателям-современникам: требуя тогда от России «открытых дверей» в отношении Маньчжурии, «США вводили жесткий таможенный режим на контролируемых ими территориях».
«Не надо обольщаться, — словно предупреждал Громыко. — В мировой борьбе не должно быть места расслабленности».
Из окон своего кабинета в высотном здании на Смоленской площади советский министр видел все, что происходило на планете — она была опутана сетями вечных и сиюминутных напряжений, разбираться в которых было его долгом. Не случайно его кабинет был наполнен массой книг по истории и международным отношениям, в которых события прошлого прочитывались, пользуясь выражением Шекспира, как «черновик будущего». В них были подсказки и предостережения — от ошибки российского министра иностранных дел С. Извольского в «джентльменском соглашении» в 1908 году с австро-венгерским министром А. Эренталем и до новейших ловушек Государственного департамента США. Оглядываясь на события начала века, Андрей Андреевич видел, какие геополитические явления бросили его отца в пекло войны и как они действуют и доныне. («Любил мой отец поведать членам семьи и родственникам о сражениях, происходивших на полях Маньчжурии в русско-японскую войну 1904—1905 гг. и позже на юго-западном участке русско-германского фронта в период первой мировой войны. Говорил он об этом со знанием дела, так как был участником и той и другой войны»){10}.
А ведь и сам Андрей Андреевич участвовал в тех войнах — через опыт отца.
Еще будучи наследником престола, Николай II 31 мая 1891 года во Владивостоке заложил начало Транссибирской железной дороги, высыпав первую тачку грунта в основание насыпи. Дорога была открыта в 1902 году Это было великим событием. (Через 40 лет в войне с Японией и позже, в Корейской войне и во Вьетнамской войне, Россия (СССР) руководствовалась теми же геополитическими установками.) Американский исследователь Русско-японской войны С. Тайлер выразил это весьма убедительно: «Россия должна была прочно утвердиться в Печелийском заливе и найти свой естественный выход в его свободных гаванях, иначе все труды и жертвы долгих лет оказывались бесплодными и великая сибирская империя осталась бы только китайским тупиком»{11}. Война сначала вызвала волну патриотизма. Но если смотреть шире, международное положение страны было тревожное. Президент США Т. Рузвельт прямо заявил, что если Германия и Франция попытаются выступить против Японии, он «немедленно станет на ее сторону и пойдет так далеко, как это потребуется». В Лондоне стало выходить иллюстрированное обозрение «Борьба Японии за свободу». Американская печать тоже была настроена антироссийски, а Франция показала, что не будет поддерживать Россию. В задачу автора не входит описание военных действий, подчеркнем только, что их неуспешность, как и «бездарность командования», была преувеличена. Россия действительно была не готова к «маленькой победоносной войне», но в длительной кампании, даже несмотря на потерю большей части флота, сохраняла все шансы на успех.
Об этом свидетельствует анализ финансового положения воюющих сторон, сделанный германским экономистом Карлом Гельферихом в работе «Деньги в русско-японской войне» (Берлин, 1906). Россия могла без новых займов и без приостановки обмена бумажных денег на золото вести войну еще полгода, а если бы прибегла к использованию своего золотого запаса, который был в восемь раз больше японского, то и целый год.
Наш герой уточнил: «США предоставили Японии четыре займа. Суммы этих займов превышали суммы всех выпушенных во время войны внутренних военных займов в Японии, свыше 680 млн. иен»{12}.
Николай II не хотел заключать мир как проигравшая сторона и не заключил бы, если бы не «внутренняя смута».
К тому же Япония применила новое политическое оружие: сейчас это назвали бы финансированием террористов. Японский военный атташе в России полковник Мотодзиро Акаси вел активную разведывательную работу в 1902—1904 годах, а с началом войны, когда посольство перебазировалось в Стокгольм, его деятельность стала подрывной. Акаси предложил военному руководству в Токио поддержать террор российских революционеров. План Акаси был принят, за время войны революционным и оппозиционным организациям в России было передано не менее одного миллиона иен (по современному курсу около 5 миллиардов иен, или 35 миллионов долларов). Финансирование было особенно активным на заключительном этапе войны, когда Япония стремилась ускорить подписание мирного договора.
Деньги получили: партия эсеров, Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Польская социалистическая партия (в июле 1904 года лидер польских социалистов, будущий руководитель Польши Юзеф Пилсудский даже вел переговоры в Токио), Финляндская партия активного сопротивления. На эти деньги закупалось оружие.
Финансирование было прекращено сразу после заключения Портсмутского мирного договора, когда Токио достиг своей цели{13}.
Участники Московского восстания в декабре 1905 года использовали купленные на японские деньги швейцарские винтовки и револьверы.
После подавления восстания потребовалось стабилизировать российскую экономику. 3 апреля 1906 года после долгих переговоров консорциум европейских банков подписал договор на размещение облигаций российского займа на колоссальную сумму — 2 миллиарда 250 миллионов франков (843 миллиона 750 тысяч рублей).
Партия конституционных демократов попыталась воспрепятствовать заключению контракта, запугивала западных банкиров тем, что обязательства царского правительства не будут учитываться новым демократическим правительством России. Началась паника, вкладчики изымали деньги из банков, массово меняли бумажные ассигнации на золото, вывозили деньги за границу. Навалившийся на правительство финансовый кризис был страшнее, чем крестьянские волнения и Московское восстание. Если до него Николай II еще мог маневрировать, то теперь оставалось только одно — быстрее реформировать страну, несмотря на то, что переход от абсолютной к конституционной монархии и вообще либерализация в условиях политической нестабильности тоже были сопряжены с риском.
Финансовый кризис имел еще одно отдаленное последствие. Российское правительство намеревалось сделать заем международным, чтобы слишком не привязываться к интересам одной из европейских группировок — либо Англии и Франции, либо Германии и Австро-Венгрии.
В условиях бурного роста экономической и военной мощи Германии Париж и Лондон имели дальние планы сделать Россию союзником, но это не входило в намерения Петербурга. Однако в последний момент германские, итальянские и американские банкиры вышли из состава консорциума. Заем состоялся только благодаря увеличению французского участия. Это обстоятельство стало финансовой ступенью на пути формирования Тройственного союза (Англия, Франция, Россия) и вхождения России в убийственную для нее войну 1914 года.
И все это должен был знать и знал советский министр.
Российская история для министра
Какой была Россия накануне Первой мировой войны?
Ошибаются те, кто считает Российскую империю по экономическому развитию равной западным странам. Это было не совсем так. Думается, не случайно Громыко привел следующие данные о размерах национального богатства отдельных стран (на 1895 год в миллионах фунтов стерлингов):
«США — 16 350; Англия — И 806; Франция — 9690; Германия 8052; Россия — 6425; Австрия — 4512; Италия — 3160»{14}.
Чем была Россия в начале века? 127 миллионов человек (в 1912 году — уже 171 миллион), из которых около 85 процентов — крестьяне. Основная масса населения — православные; на Западе — католики; на Кавказе — православные и мусульмане, в Азии и частично в Поволжье — мусульмане; на Востоке — буддисты и язычники. Правящий класс — дворяне (1,5 процента населения), многие из которых владеют обширными поместьями. По отношению к ним остальные группы населения — промышленники, финансисты, купцы, земледельцы, интеллигенция — занимают более низкое положение. Согласно проведенному в 1904 году исследованию доходов населения, к разряду богатых относился примерно один миллион человек. Около 10 миллионов человек бродило по стране в поисках работы, их называли за агрессивность «сердитым нищенством».
Внешне положение империи кажется незыблемым. После реформ Александра II, освободивших крестьян от крепостного права и давших мощный толчок к развитию производительных и общественных сил, страна пережила бурный экономический подъем. За десятилетие — с 1891 по 1900 год — промышленное производство удвоилось — с 1493 до 3083 миллионов рублей. Особенно мощно развивалась промышленность — угледобыча, нефтепромышленность, металлургия, металлообработка — в южных районах. Доля России в мировом промышленном производстве поднялась до пяти процентов (пятое место в мире). К началу века более 40 процентов действовавших фабрик и заводов вступило в строй именно в годы этого подъема. Налицо были признаки процветающего государства. Однако это верно лишь отчасти. Страна отставала там, где черпала ресурсы своего развития. Россия уже прочно вошла в мировую экономику, а ее благополучие во многом зависело от состояния европейского зернового рынка, так как основным продуктом экспорта были пшеница, рожь, ячмень (как в начале XXI века — нефть и газ). Любое потрясение на этом рынке вело к тяжелым потерям.
В конце XIX века такое потрясение произошло: на рынках Центральной Европы появилось дешевое американское зерно — заокеанские сельхозпроизводители стали использовать технологические новшества: машинную обработку почвы, элеваторы, ленточные конвейеры, мощные сухогрузы для перевозки зерна. Цены в России на все виды хлебов упали в два раза, начался мировой сельскохозяйственный кризис. Российское сельское хозяйство, основа экономики, находилось в иных исторических и технологических временах и в связи с угрозой потери основных бюджетных доходов нуждалось в срочном реформировании. (Важнейшие события отечественной истории: аграрные преобразования П. А. Столыпина и коллективизацию сельского хозяйства в 30-е годы — можно рассматривать сквозь призму этого кризиса.)
Одновременно с промышленным подъемом экономика страдала от ограниченности внутреннего рынка сбыта, что требовало от производителей больших оборотных средств и подпитывания их дешевыми европейскими кредитами. Когда в 1899 году в Европе разразился финансовый кризис и были повышены кредитные ставки европейских банков, начались сбои в российской финансовой системе. Частные российские банки потребовали у отечественных предпринимателей досрочного возврата кредитов, подняли цену кредитов, сократили учет векселей. Российские акции сильно потеряли в цене. Разразился экономический кризис, на почве которого выросли потрясения первой русской революции.
Главная проблема состояла в том, что в одних направлениях Россия была на уровне развитых стран, а в других находилась на три столетия позади. И, соответственно, эти направления, выраженные в экономике и традициях, порождали людей с различными и часто противоположными интересами и психологией. Представим, что средневековый рыцарь в латах стал бы диктовать свои требования инженерам Тульского оружейного завода, где делались первоклассные винтовки. Трудно представить? Но к началу века в политической верхушке было множество таких «рыцарей», которые видели залог будущего в сохранении традиций самодержавия. И при этом нельзя сказать, что они были недоумками или дремучими невеждами. Как раз наоборот, образованные аристократы, почитающие кодекс чести, в нравственном и культурном отношении были выше оппонентов. То, что Европа давно оставила в прошлом, запечатлев в образе Дон Кихота, Россия только-только начала осмысливать талантами Антона Чехова и Ивана Бунина. Русский «Вишневый сад» еще стоял в полном цвету, прекрасный, экономически малоуместный и ожидающий перестройки на прибыльные дачные участки.
По сравнению с образованным обществом крестьяне были «второй Россией». Они платили налоги, поставляли в армию новобранцев, были наивны в отношении многих вопросов современности, однако обладали могучей силой, которая называлась общиной. В Европе она давно распалась, но у нас суровость климата и скудность почв вынуждали крестьянские семьи жить в крайнем напряжении сил и ради выживания и облегчения участи кооперироваться с соседями. Но как могла страна успешно развиваться, если почти 85 процентов ее населения были в своих правах ограничены общинными порядками? Наступало время, когда требовалось освободить крестьян от этой полузависимости. Как подступиться к этому, никто не знал. Немецкий канцлер О. Бисмарк говорил, что «вся сила России в общинном землепользовании», философ К. Л. Кавелин считал общину «страховым учреждением» от «безземелья и бездомности», при этом так характеризовал качественный состав сельского населения: «Огромная, несметная масса мужиков, не знающих грамоте, не имеющая даже зачатков религиозного и нравственного наставления».
Вспомним о климатических и культурных основах исторического процесса. Россия — северная страна с крайне суровым климатом и преобладанием скудных и болотистых почв. (Не случайно Громыко обостренно любил тепло: еще подростком он гонял плоты по реке и сильно замерзал.) В Западной Европе сельскохозяйственные работы возможны в течение 8—10 месяцев, а в России природа отводила на это 4—5,5 месяца. На протяжении веков совокупный прибавочный продукт здесь был минимален. Там, где европейские элиты могли позволить себе договорные отношения и, соответственно, более или менее свободное экономическое развитие индивидуумов, русские были вынуждены действовать по принципу «в одиночку не выжить» и подчинить все права политической элиты царской власти. Поэтому жесткая централизация московских царей была не случайным выбором.
А как же Канада, самая северная страна Запада? Ведь она успешно развивается на фундаменте либерального индивидуализма. Но это популярное сравнение не вполне корректно. На самом деле южная граница Канады по географической широте соответствует Крыму и северному Причерноморью. 90 процентов канадцев проживает в 300-километровой зоне вдоль южной границы. Здесь же расположены все крупные города страны. Северный край этой зоны находится на широте 52 градуса (на уровне украинского Чернигова), а дальше городов нет, одни поселки. В России же совсем иная картина, Москва стоит на 400 километров севернее Чернигова, и она далеко не самый северный российский город. Что касается Скандинавии, то ее обогревает Гольфстрим, а значит, ее тоже нельзя сравнивать с Россией.
Так что наш герой был воспитан в традиционной коллективистской традиции, и это важно для понимания его судьбы.
Крупный российский историк, академик Леонид Милов писал, что русские, обладая минимальными ресурсами, создали «великую империю» и выработали способность подниматься с колен после катастроф. При этом он сделал далекоидущий вывод о русской интеллигенции. «Весьма вероятно, что вся совокупность трагических и молчаливо героических черт бытия русского крестьянина (равно как и других земледельцев Европейской России) опосредованно способствовала становлению в XIX — начале XX в. в среде “слуг общества” того типа работника умственного труда, который стал известен как тип “русского интеллигента” с его кристальной порядочностью, с его неиссякаемым состраданием к тяжелой жизни народа»{15}.
Маркиз А. де Кюстин в своей суровой в отношении России книге приводит принципиальное замечание императора Николая I: «Расстояния — наше проклятие»{16}. Действительно, бедная экономика, огромные пространства, слабая связь с регионами, постоянная борьба с климатом — все это не позволяло власти развивать местное самоуправление и ослаблять централизацию.
Во время аграрной реформы, получившей название Столыпинской — по имени председателя Совета министров Российской империи Петра Столыпина, выявилось соотношение «индивидуалистов», пожелавших выйти из крестьянской общины, и «коллективистов», пожелавших остаться под ее защитой. В 1915 году оно составило 36,7 и 63,3 процента.
Сделаем одно примечание как повод для размышлений. Сегодня, согласно социологическим опросам, доля граждан России, считающих предпочтительной патерналистскую политику государства времен Л.И. Брежнева, равно 60 процентам{17}.
Поделиться книгой: