Помоги проекту - поделись книгой:
И подписал: «Посвящается моей уважаемой матери». А вскоре, несмотря на свое желание уединенной жизни, старец был направлен в монастырь Стомион Коницкой епархии на его восстановление (монастырь сгорел). «Впоследствии оказалось, что я перешел в Стомион главным образом для того, чтобы помочь восьмидесяти совратившимся в протестанство семьям вернуться в Православие…».
До сих пор в Коницах рассказывают о том, как возрождался монастырь, как по молитвам святого Паисия появлялся на строительстве и цемент, и белый мрамор, и продовольствие для рабочих. Сам же старец, замечательный плотник, делал стасидии и помещения для братии. Себе же сделал такую каморку в углу монастыря, что в ней можно было только сидеть, а лежать не получалось. Да он и не лежал никогда.
Вспоминают и строгость старца. Он прекратил веселые застолья рядом с монастырем, лично разбивал бутылки с узо (греческая водка), запрещал даже подходить к монастырю в неподобающей одежде. Прикрепил две таблички со стрелками на подступах к монастырю. На одной: «К священной обители Стомион – благоприлично одетые», на другой: «К реке Аос – неприлично одетые».
Ко времени возрождения Стомиона относится поездка старца на остров Керкира (Корфу) за мощами преподобного Арсения Каппадокийского. Когда он вместе с мощами ночевал у благочестивых людей, они видели вспышки света и думали, что надвигается гроза, что это молнии, но грома не слышали. Старец объяснил, что это сияние исходит от мощей святого. Госпожа Екатерина Патера рассказывала, что он устанавливал в городе копилки для нищих и больных, много заботился о детях. «Он очень легко одевался. Я связала ему свитер, а он в тот же день отдал его сумасшедшей женщине, чтобы несчастная не мерзла. Я дарила ему и другие вещи, но он отдавал их первому встречному». По свидетельствам жителей Тассиоса и Стергиу, преподобный Паисий тайно навещал бедных больных стариков, приносил им продукты.
Коницкая община протестантов – евангелистов прекратила существование не сразу, но прекратила. Старец ходил по домам протестантов, убеждал и их руководителя не приезжать в Коницу.
Уже после кончины старца две женщины, Пенелопа Мурелати и Пенелопа Барбути, рассказали о таком случае. Они ночевали в монастырской гостинице и услышали, как кто-то ударяет в монастырское било. Они вышли во двор и увидели, что из своей келлии появился старец и строго сказал: «Разве я разрешал кому-то трогать било?» Они стали уверять старца, что не дотрагивались до молотка. И вдруг они увидели, как внутрь закрытого храма входит и становится невидимой Женщина. Это была Пресвятая Богородица, ночное посещение Которой отметило било, начавши стучать само собой. Они сразу же отслужили молебен. Старец настрого запретил женщинам рассказывать об этом чуде.С трудом сумел старец вернуться на Афон. Его очень полюбили жители Кониц. Но он жаждал уединения. С этой целью отпросился на пустынножительство в Синай. Там, в монастыре Святой великомученицы Екатерины, он помогал реставраторам. Ковчег знаменитой Синайской иконы Христа Пантократора выполнен старцем Паисием. Реставратор Ставрос вспоминал, насколько преподобный был худ, молчалив, почти ничего не ел. «Он работал с большой отдачей, распространяя вокруг себя атмосферу благородства и святости. Его постоянные уклонения от обеда, его страшная худоба и сильный, непрекращающийся кашель заставляли нас переживать о его здоровье. “Ставрос, – сказал он в ответ на мои слова, – ты эти вопросы оставь нам, монахам”». Старец переселился ближе к келлии святых Галактиона и Епистимии, это час пешего хода от монастыря. Келлия эта хорошо видна тем, кто поднимается к тому месту на горе, на котором пророк Моисей получил Скрижали Завета, так называемый Синайский Закон. Но не в келлии жил старец, а в своем, устроенном на скале гнезде. Как жил, чем питался?
«Моей пищей был чай с сухариками. Я раскатывал тонкий лист теста и высушивал его на солнце. Эти сухари были такие жесткие, что разбивались как стекло. Иногда варил толченый рис в консервной банке. Эта банка была и кофейником, и кастрюлей, и тарелкой, и кружкой. Все мое хозяйство было – это кружечка и ложечка. Кроме этого майка, которую я надевал ночью, чтоб было теплее».
Старец ходил босиком, носил ботинки в сумке и надевал их, когда кого-то встречал. В монастыре был раз в неделю или раз в пятнадцать дней.
Однажды, в Пятидесятницу, его позвали пойти в келлию святых Сорока Мучеников. Старец, не считая, положил в корзину несколько десятков раскрашенных яиц. И что же? Яиц оказалось ровно сорок и ровно сорок бедуинов пришли на пасхальный молебен.
Но здоровье становилось настолько слабым, что пришлось покинуть полюбившую его и любимую им Синайскую пустыню. Здесь оставались его друзья – звери и птицы, приходившие к нему. Он вспоминал потом двух куропаток, которые отказывались есть, если он не ел с ними.
1964 год. Старец вновь на Афоне, в Иверском скиту. У него уединенная маленькая каливка (хижина), он вполне рад своему положению. Но к нему идут и просятся поселиться вблизи монахи. Это огорчает старца. Он советуется со своим духовником, а это, радостно сказать, русский монах Тихон, и вот отец Тихон дает благословение – принимать тех, кто тянется к Паисию.Именно во время проживания в Иверском скиту старец Паисий воспринял постриг в великую схиму. Сам он не придавал значения этому. «Меня занимало только то, чтобы по-монашески жить. Если душа не будет возделана, не будет внутренне вооружена, то схима – несмотря на то, что она есть оружие – такой душе не поможет». Однако побуждаемый своим наставником, отцом Тихоном, преподобный Паисий согласился стать великосхимником. 11 января 1966 года в Ставроникитской каливе Честнаго Креста от честных рук батюшки Тихона старец принял великий и ангельский образ.
Настолько ангельский, что даже малое общение с ним изменяло людей. Однажды старец почувствовал, а он обладал прозорливостью необычайной, что его хотят обокрасть. Старец вышел из хижины и оставил ее открытой. Вор залез в нее, и что он там увидел: голые доски, консервная банка, книги. Так вот, этот вор вскоре вернулся к старцу и принес ему еды, раскаялся в своем намерении, просил прощения, и от всего сердца был прощен.
В пустынных Катунаках, в бедной каливе, куда старец перебрался из-за слабых легких (там было меньше сырости) он испытал Божественное посещение. «Творя Иисусову молитву, исполнился я вдруг великой радости. Келья озарилась Светом, белым, с чуть голубоватым оттенком. Мое сердце сладостно билось. Я продолжил молиться по четкам, пока не взошло солнце. Ах, какой это был Свет! Ярче, чем свет солнца. Рядом с ним солнце становилось тусклым, бледным, подобным лунному свету. Я видел этот Свет долго, а когда он исчез и Благодать уменьшилась, ни в чем не находил радости и утешения».Иеромонах Христодул Агиорит общался со старцем Паисием и оставил множество свидетельств святости и любви старца.
«Старец всегда настаивал, говоря нам: “Когда брат имеет испорченный помысел, нам нужно с добротой и смирением постараться его исправить. И это наша обязанность”».
И снова и снова возвращался к теме помыслов: «Главное – иметь правильно поставленный помысел. Если наш помысел утвержден в вере, никто не может его переменить».
Из Ветхого Завета старец особенно выделял четвертую книгу Маккавеев. Читал и объяснял: «Благочестивый помысел есть абсолютный властелин над страстями. Привожу в качестве примера мужество тех, кто умирал ради добродетели. Я разумею Елеазара и семь братьев и матерь их. Ибо все они, поскольку пренебрегли болью даже до смерти, показали очень ясно, что помысел обуздывает страсти».Иеромонах Христодул вспоминает, как был свидетелем того, как геронта срубал стволы каштанов для мостика через реку и пронзил острой щепой левую ладонь. Обильно потекла кровь. «Однако я видел, что Старец был рад, смотрел и разглядывал свою руку. Потом поворачивается назад и, показывая свою ладонь, окровавленную, и говорит: “Видел? Моя ладонь похожа на ту, которая была распростерта на Голгофе”».
Дни русского подвижника отца Тихона подошли к итогу. Он призвал к себе старца Паисия и высказал пожелание, чтобы тот занял его келлию. Так и сбылось. Может быть, в этой келлие старец Паисий начал писать свою книгу «Отцы-святогорцы и святогорские истории». Она начинается так:
«Я мучаюсь угрызениями совести из-за того, что не делал никаких записей с подробностями рассказов об отцах, прославившихся своими добродетелями…»
Первым святогорцем, о ком рассказал преподобный Паисий, был отец Тихон, его духовник.
«Отец Тихон родился в России, в деревне Новая Михайловка (нынешняя Волгоградская область. По другим источникам отец Тихон из Сибири) в 1884 году.
Родители его, Павел и Елена, были людьми благочестивыми, а потому, естественно, и сын их, которого в миру звали Тимофеем, унаследовал их благоговение и любовь к Богу и с самого детства восхотел посвятить себя Ему». Так начинается первая глава книги старца Паисия «Отцы– святогорцы и святогорские истории». Рассказ о старце читается неотрывно. И юность, когда Тимофей в возрасте от семнадцати до двадцати лет, прошел двести монастырей, и явление ему Божией Матери, подавшей ему во время голода булку белого хлеба, и паломничество в Святую Землю и на Синай, и приход на Святую Гору, на которой он прожил шестьдесят лет.
Только Бог знает духовную веру святых. Даже сами святые не знали ее, так как измеряли только свои грехи, а не свою духовную меру. Имея в виду это правило святых, которые не любили человеческих похвал, я пострался ограничиться в описании лишь необходимым. Верю, что рад будет и отец Тихон и не станет жаловаться, как жаловался ему его друг старец Силуан, когда отец Софроний в первый раз опубликовал его жизнеописание. Тогда старец Силуан явился отцу Тихону и сказал: «Этот благословенный отец Софроний написал множество похвал в мой адрес. Я бы этого не хотел». Здесь преподобный Силуан упомянул так же значительного для нашей памяти архимандрита Софрония (Сахарова), своего ученика, автора первого жизнеописания святого Силуана. А старец Паисий завершает рассказ об отце Тихоне, уподобляя его святому Силуану, так: «Поэтому они и являются святыми. Бог прославил их, потому что они избегали человеческой славы».В этой же книге напечатана молитва отца Тихона «Слава Христовой Голгофе».
«…О, Христе Царю, Своей неизреченной любовью и благодатью Ты наполнил кающимися грешниками все небесные дворцы. Ты и здесь, долу, всех милуешь и спасаешь. И кто может достойно возблагодарить Тебя, даже если бы имел ангельский ум! Грешники, поспешите. Святая Голгофа открыта, и Христос благоутробен. Припадите к Нему и облобызайте Его святые ноги. Только Он, будучи благоутробным, может исцелить наши язвы…»
И само жизнеописание составлено так, будто отец Паисий постоянно себя упрекает в несовершенстве, в грехах. Старец Тихон очень мало вкушал пищи, «а я, грешный, ем очень много». Старец все время на молитве, «а я, грешнейший, молюсь мало». И так постоянно.
То же и в рассказах о других афонских подвижниках, об отцах Евлогии, Пахомии, Серафиме, отшельнике Георгии, игумене Филарете, иеромонахе Анфиме, Христа ради юродивом.
Книга, слава Богу, сейчас доступна, издается часто, как часто издаются и книги о старце и переводы его трудов и писем с греческого. Читать их душеполезно и утешительно. Но и самоукорительно: очень уж многое разделяет нас, обмирщенных, застрявших в проблемах быта и земных трудов, со старцем. Сравнение явно не в нашу пользу.
Вдумаемся хотя бы в несколько мыслей старца Паисия:
«После поста хлеб сладок. После бдения сон сладок. А при усталости можно и на твердом камне отдохнуть лучше, чем в кресле».
«Насколько человек избегает человеческого утешения, настолько к нему приближается Божественное».
«Кто держится за свою волю, изгоняет волю Божию и препятствует действию Божественной благодати».
«Всякая благая мысль, которая приходит человеку в голову свыше, – от Бога. Наше только то, что идет у нас из носу при насморке».
«Хорошо читать духовные книги, но еще лучше применять прочитанное на практике – жить духовно».
«Не смущайтесь, если вам в наследство от родителей достались какие-либо недостатки, но также и не гордитесь наследственными добродетелями, потому что Бог спросит с нас за труд, который совершил каждый над своим “ветхим” человеком».
«Афон был дикой горой, как и другие горы. Но поскольку наши отцы с ревностью подвизались, то сами стали святыми и Гору освятили».
Еще при жизни старцу являлась святая великомученица Евфимия. И именно в день ее памяти, 11 июля, старец причастился последний раз в земной жизни.
Страдания его были (по свидетельству врачей) почти невыносимыми, но он запретил давать себе обезболивающие средства. Он не роптал, переносил болезнь со смирением. «Геронта (так уважительно обращались к старцу), вам больно?» – спросили его. «Я привык к боли», – отвечал он.И место погребения геронта выбрал сам. Монастырь Суроти, рядом с мощами святого Арсения Каппадокийского, которые сам же и привез сюда. Также старец распорядился, чтобы о его кончине и месте погребения не говорили. Июльским утром, по новому календарю, на день памяти святых Первоверховных апостолов Петра и Павла, 1994 года старец отошел к престолу Небесному. Погребли его за алтарем храма, облачив в великую схиму и куколь. Так, как он и завещал – тихо и незаметно.
Но что началось через три дня, когда весть стремительно пролетела по Греции и по православному миру. Невообразимое! Келлия «Панагуда» на Святой Горе, откуда старца увезли в больницу, подверглась «благочестивому разграблению». Паломники считали за счастье унести с собой хоть что-то, связанное со старцем. Хотя и выносить было почти нечего: веревочки, ложки, консервные банки, ножик, изношенные коврики. Утащили даже пеньки, на которые присаживался старец и его гости.
На мраморной плите над скромной могилой выбиты стихи, которые старец написал сам:Здесь жизни прервалось земной последнее дыханье.
И Бога молит Ангел мой души во оправданье.
А рядом мой Святой одет в небесные одежды,
Душе вымаливает Свет спасительной надежды,
Где Светлая Мария,
Святая Панагия.
Описывать посмертные чудеса не хватит никаких книг.
Мальчик упал в шахту и остался цел. Невероятно! Его подвели к иконам, надеясь, что он укажет того Святого, который спас его. Малыш показал на Фотографию старца Паисия, которого особо чтили в этой семье. «Вот этот дедушка».
У начала нового возрождения
Революцию святые отцы объясняют как наказание Господне за вероотступничество. Особенно больно ударило новое время по нашему монастырю. Высох поток приношений от России на Святую Гору, прекратился приезд новообращенных. Вторая мировая война, казалось, окончательно добивала монашескую молитву. Но были и в те времена молитвенники, которые верили в новое возрождение святогорской жизни. Иначе как объяснить чудо спасения, сохранения полу острова?
Голод на Святой Горе, возникший в результате фашистского блокирования, унес много жизней иночествующих в Пантелеимоновом монастыре. Оставшиеся и решили обратиться к Советскому правительству. Это был 1945 год. Знамя над рейхстагом, победа над фашизмом, выход на свободу и возвращение к трудам многих священнослужителей. Но пока все еще не победа над мракобесием атеизма.
И до 1963 года монастырь жил, что называется, еле-еле душа в теле. Но что-то уже начинало меняться в мироощущении даже и коммунистов. Моральный кодекс строителя коммунизма был списан с Заповедей Христовых. В октябре того года Патриарху Константинополя был передан список из восемнадцати фамилий монахов, стремящихся на возстановление твердынь Православия на Святой Горе.
Разрешили въезд только пятерым. Да и это разрешение в русских эмигрантских кругах было воспринято как чудо Божие.
Монахи Авель, Стефан, Досифей, Виссарион, позднее Ипполит, Илий, Власий прибыли на Святую Гору.
Архимандрит Авель вспоминал потом:
«На яхте встретили графа Шереметева. Он отнесся к нам, монахам из Союза, более чем высокомерно, я бы даже сказал, поначалу даже с презрением: понаехали, мол, коммунисты в русский монастырь. Приняли мы его, не смотря ни на что, радушно. Библиотеку показали. Библиотека большая, даже ветхозаветные редкости имеются. В трапезную пригласили. Там читали за обедом жития святых по-русски. Когда его провожали, на монастырской пристани граф неожиданно встал на колени и… руки мне стал целовать. Да как целовал-то и как плакал! Чуть не навзрыд: “Я здесь на родине своих предков”. Вот тут я почувствовал, как велика Россия! Дух русский велик».
Хрущев тогда грозился «показать по телевизору последнего попа». А на далекой, молящейся за Россию Святой Горе не прекращались молитвы, не прекращались слезы за вразумление заблудших.
Сейчас, слава Богу, все более уничтожаются следы страшного пожара в Пантелеимоновом монастыре, который был как дьявольская злоба за возрождение монастыря 23 октября 1969 года. Еще и в конце девяностых годов прошедшего века сжималось сердце при подходе к пристани монастыря: черные глазницы гостиничных и братских корпусов встречали приезжавших потрудиться и помолиться.
А что будет с прежними нашими владениями – Ильинским и, особенно, Андреевским скитами, – Бог весть. Старец Ипполит очень хотел возрождать скит Всехвального святого апостола Андрея Первозванного, но не пришлось. Он очень скорбел. Все монахи, призванные Господом после трудновыносимой разлуки русских монахов с Афоном прекратить ее, после трудов праведных вернулись в Россию, ибо они понесли сохраненный свет Христов с Афона в Россию.
Отец Илий в Оптиной пустыни, отец Власий в Боровско-Пафнутьевском, отец Ипполит в Иоанно-Рыльском монастырях свято несли благолепие и благодать афонской службы.Дар слез
Чем же еще можно омыть и смыть с души наши грехи? Только слезами. Это святые слезы, проливаемые внезапно. Они – награда за молитву. Их не надо ждать, на них не надо надеяться, они придут сами.
Повечерие. Вначале в храме не горят даже свечи, только лампады, как золотые звездочки, светятся у нижнего края икон. Зажглась свеча около певчих. И у чтеца. Незаметно, как дыхание, начинается служба. Тихо в храме, будто никого, и будто поют не певчие, а бестелесные ангелы.
Служба идет. И лучше не думать, когда она кончится, лучше радостно говорить себе: «Я на Афоне, я в Божием храме, я молюсь за Россию, за родных и близких, за себя, грешного».
Ночь летит к рассвету, зажигаются свечи, мерцают и переливаются в серебряном и золотом свечении оклады икон. В темных окнах тоже возникают огоньки, это прокололи черноту неба небесные звездочки. Колокола на часовне, как надежные стражи византийского времени, отсчитывают каждую четверть пройденного стрелкой циферблата.
Спина немеет, ноги наливаются тяжестью, голова тяжелеет, но глядишь, ведь стоит же всю ночь вот этот монах, старик, ведь еле живой, но он сильнее тебя, он простоял тысячи таких ночей, тысячи раз слышал возглашение великих слов: «Слава Тебе, Показавшему нам Свет!», он непрестанно молится о России, подражай ему, выстой службу до конца, до приложения ко кресту, и непременно приди на следующую, когда Господь вновь сокроет ночным затмением пределы земли и моря.О, Святая Гора Афон! Был ты на ней или не был, но все равно при названии ее ты слышишь небесные звуки чистой молитвы. Возведу очи мои в горы, откуда приидет помощь мне, говорит Псалтирь. Так и кажется, что это сказано об Афоне. Даже и после одного посещения всегда помнишь Святую Гору. Особенно ночью, когда обращаешься к иконам, освещенным слабым огоньком лампады, и понимаешь – ты спишь, а монахи стоят на молитве. А когда побываешь на Афоне несколько раз, то уже невольно постоянно помнишь о ней и всегда молитвенно обращаешься к Святой Горе, и невольно поглядываешь в ее сторону, как бы спрашивая у нее совета. И легче становится жить, ибо мелкими становятся твои мысли о заботах дня.
Все легко в этом мире: копать землю, ловить рыбу, пилить лес, читать книги, продавать и покупать, говорить и молчать, тяжело одно – молитва. Вспомним Гору искушений. Вспомним кровавый пот моления о Чаше в Гефсиманском саду.
Вспомним святых отцов, отрывавшихся в молитве от земли, вспомним ангелов, сходящих с небес прислуживать во время Литургии, вспомним камень, на котором тысячу дней и ночей молился отшельник. Уходя от мира, он молился за весь мир.
Так и монахи Афона. Молятся о нас и, главное, за нас. Они верят в великое предназначение России – спасти созданного Господом по образу и подобию человека и пока использующего данную ему свободу не для спасения души. А нам надо молиться за монахов Святой Горы, ибо именно их молитвами мы живы.
Молитвы поочередно звучат во всех храмах монастыря. Но непременно во всех повторяется моление о тех, кто просил молиться за них. У входа большие стопы крупных тетрадей, где напечатан главный текст нашего спасения – наши имена. Мы спим – за нас молятся. Мы грешим – за нас проливают слезы, мы каемся – радуются за нас. Много раз видел я, грешный, как, дочитав тетради, монахи извлекают из карманов рясы еще и дополнительные списки и читают, читают. И уж где-где, а здесь молитвы восходят ко престолу Божию. Века и века афонской молитвы – тому порука.
В 2016 году исполняется тысячелетие русского пребывания на Афоне. Помолимся, чтобы и его встретить достойно и достойно вступить в новое тысячелетие афонской молитвы.Весь мир сюда везет многопудовые грехи, здесь от них освобождается. А каково монахам? Берут на себя грехи мира, отдают свою духовную энергию, накопленную в молитве, и снова на молитву. Афон – аккумулятор духовной энергии. А что такое духовность? Духовности без Духа Святаго не может быть. А где Дух Святой? Только в Церкви. Заметно, как усиливается число праздных посетителей Афона. Не молитвенников, не паломников, именно посетителей. Обойдут храмы, накупят икон, четок, отметятся, говоря светски. Но ведь с Афона можно увезти единственное его богатство – духовное. Особенно рады монахи, когда приезжают священники и искренне верующие. Припадают к Афону, оживляются, заряжаются – и снова в мир, опять на борьбу за души человеческие. Духовник монастыря иногда в день принимает по сто, по сто пятьдесят человек. Только Господь дает силы на такое. Сколько же невзгод, бед, несчастий несут сюда. Духовная брань в мире идет непрерывно. И будет, как предсказано, до скончания века. Лишь всегда стоял Афон, чтобы и наши дети, и внуки, и все-все потомки, любящие Господа и Божию Матерь и Россию, всегда приходили под его молитвенный покров.
Время и вечность
Трудно выучить и запомнить афонские службы. Но надо усвоить главное – их молитвенность. Готовишься к исповеди, стараешься прочитать в промежутках меж службами Правило ко Причастию, потом слушаешь его же из уст монаха и уже воспринимаешь совершенно иначе и стоишь в очереди к духовнику, соблюдая очередность: иеросхимонахи, иеромонахи, схимонахи, монахи, послушники, трудники, наконец, мы, грешные паломники, и вспоминаешь всю свою жизнь и в тревоге думаешь – это же невозможно все вывалить на духовника. Вот это надо сказать обязательно, с этим сам справлюсь, это стыдно сказать, но надо. Стоишь, течет в уши покаянное моление приготовления ко Причастию, как-то отрешаешься от всего мирского, поднимаешь иногда взгляд на горящие свечи и лампады, на мерцающее золото и серебро окладов и умиляешься: ты на Афоне!
А на Афоне ты над собой не властен. В трапезной не сядешь на облюбованное тобой место, а сядешь на то, которое укажут. Но отовсюду слышен голос чтеца, повествующего Жития святых на сей день, ибо каждый день освящен подвигами святых, омыт их кровью. И в храме не встанешь, где захочешь, а там, куда поставят. И без благословения никуда не пойдешь. И вернешься тогда, когда тебя благословили вернуться.
И что считать, сколько идет служба, если она все равно закончится, когда закончится, а не раньше. Пять, шесть, девять часов… Молись и стой. Стой во славу Божию, во имя Господне, во свое же спасение. И дни недели бесполезно считать и наблюдать. Раздают коливо после службы, значит, суббота, поминовение усопших. Поют «Воскресение Христово видевше…», значит, воскресение. А остальное и знать не надо. Раздаются удары молота в деревянное било, вспоминай Ковчег праотца Ноя, вспоминай корабль нашего спасения – церковь Христову и радуйся.
Идешь с молитвой по тропе. И так тихо, так благолепно, так отрадно. Вспоминается строчка из Акафиста Божией Матери: «Начальника тишины, Христа, родила еси». А из Акафиста Иисусу Сладчайшему: «Иисусе Претихий, монахов Сладосте».
Покой в душе, радость в сердце чувствуешь на Афоне. Сказано нам: свет монахов – ангелы, а свет человеков – монашеское житие. Какая древняя и какая верная пословица. Медленно вращается малое суточное колесо монашеской молитвы. Внутри недельного колеса, внутри годового. То озаренное солнцем, то освещенное лампадами и свечами, это колесо движется в вечность. Оно знает туда дорогу. Оно прошло такие времена, такие эпохи, видело такие события, и оно неостановимо, это молитвенное колесо. Оно не из дерева, не из железа, оно из Духа Святаго. А это крепче всего.
Афон, Афон, Гора Святая… Как стыдно пред тобою за нашу грешную жизнь. За что нас отмаливать, таких неблагодарных, ленивых, преданных заботам о нуждах плоти? Но этот стыд лечит и спасает. Целебно, в нужное время, приходит память о тебе и отвращает от падения. Все вспоминается: и карта Афона в гостиничной комнате, и сцены прохождения мытарств на стене монастырской трапезной, и вразумляющая картина монаха, распятого на Кресте. Вспоминаются стены Старого Руссика, с которых вниз, в прошлую жизнь, полетели царские одежды, и остриженные волосы святого Саввы, означающие его уход от царского престола к престолу Небесному. Тут же, во дворе, три дерева – Три брата, как их называют, – выросшие сами по себе над колодцем, в который или турки, или паписты бросили трех иноков. Всегда в памяти зрения и слуха чистые ручьи и родники предгорий, и цветы в конце ноября, и цветение миндаля в феврале, и вообще постоянный ладанный запах воздуха Афона. Вспоминаются колокола во дворе скита Всехвального святого апостола Андрея Первозванного. Огромные, когда-то самые большие в монашеской республике. «Дар Святой Горе от купцов Бакулевых. Город Слободской Вятской губернии».
И, конечно, всегда будет помниться скит «Богородица», Ксилургу, откуда пошло русское присутствие на Афоне. Самая старая по времени церковь, покрытая будто бы седым от времени деревянным лемехом, но это плоские камни. Необычайно молитвенное здесь место – костница. Когда долго стоишь, молясь, глядя на черепа, понимаешь, что монахи видят тебя, вопрошают, жалеют, братски упрекают, благословляют. Говоришь с ними, как с живыми, им даже не стыдно пожаловаться на свою слабость, повиниться в своих малых трудах противостояния нападкам сатаны на Святую Русь. «Милые, родные, потщитеся помочь нам, погибаем»!
И, постоянно согревая сердце, живет в уголочке его незабываемое место у берега Иверского монастыря – там часовня, отмечающая место выхода Божией Матери на Святую Гору. Внутри источник. Как свежеет голова, как легко дышится, когда пьешь из него и умываешься его целебной влагой. А монастырские огороды! Трудно представить, что это не женские руки созидали такие ровные грядки, сажали, как по линеечке, всевозможные огородные культуры. Сады, оливковые рощи, каштановые леса. Кипарисы. И те и другие – очень ценные породы. Но и у тех и у других большой враг – плющ. Обвивает стволы, питается соками, вытягивая их сквозь кору. Деревья – это мы, а плющ, убивающий нас, – наши грехи.
Тихо, тихо. Память слуха хранит афонскую тишину. Только море шумит ночью, и вторящий ему колыбельный шум ветра в ветвях кипарисов, дубов, кленов, лавров. Здесь ветер носит над землей не сигаретный дым, не бранные слова, а все те же молитвы. Сам воздух здесь стал молитвой.
Корабли Афона, паром «Достойно есть». Все-все вспоминается. Афон трогательно мал размерами, но велик значением для мира. Он в сердце всех любящих Господа и Божию Матерь.«Дух Твой Благий наставит мя землю праву» – здесь это читается уже как на «правой» земле. «Человек яко трава, дние его яко злак сельный» – это тоже чувствуется иначе. Серьезнее.
И всегда вспоминается сама гора Афон, гора Преображения. Она царствует над пространством. И всегда разная. При заходе солнца пятнами снега отражает закатные лучи и становится пестро-розовой, в бессолнечный вечер она серо-серебристая, в солнечный день летом кажется горячей, зимой резко очерченная. И всегда молитвенная.
Еще с улыбкой вспоминаются афонские коты. О, это личности. Помнится огромный кот Шер-хан, по-тигриному полосатый, и его сподвижник, огромный, недоверчивый Боксер. Отец Иннокентий любил животных. Они чувствовали. Он и осам на окно приносил меду, у него они даже в машине гнездо свили. А машина у него была первая советская машина на Афоне, ГАЗ-51. Так осы с ним и ездили. И змея в машине жила. И ее кормил. А машина у него не только ездила, но и летала и плавала. Летала в ущелье, и плавала, когда сорвалась в море с крутого берега. Так вот, Боксер сам его выбрал. Недоверчивый, злой. А привязался к отцу Иннокентию, и даже морда стала другая, добрая. А когда отца Иннокентия не стало, он опять ни к кому не подходит.Стихи монаха
Перед входом в кладбищенскую церковь Святых Петра и Павла помещены стихи, которые обязательно читают все, посещающие Афон. Прочтем их и мы, изумляясь тому, что все это будто в наше время написано, хотя создано сто лет назад монахом Виталием.
Свет, светом написанный
От первых дней своего существования обитель Пантелеимонова была известна милосердием. Заповедь «Блаженны милостивые, яко тии помилованы будут», была в монастыре правилом жизни. Это знал весь полуостров. И нищие сиромахи, и бедные пришельцы, и убогие паломники знали: уж что-что, а кусок хлеба, укрух, как его здесь называли, они в монастыре получат всегда. И в годы благоденствия, и во времена трудностей русские монахи делились последним с приходящими за милостыней.
Но вот, в конце лета 1903 года, оскудение в запасах пищи дошло до предела. Уже и самим монахам было урезано довольствие. А у ворот обители, у Большой Порты, число просящих и ждущих хлеба все прибывало.
Здесь надо заметить следующее. Нельзя смотреть на Афон, как на место, где одни только ангелоподобные монахи, бессребреники, отказавшиеся от всего мирского. Афон всегда был еще и местом, где могли скрываться, и скрывались, от правосудия убежавшие из-под стражи преступники, просто лодыри, не желавшие работать, молодые люди, убегавшие от обязанности службы в армии, – словом, дармоедов, а как их еще назвать, хватало. Но – все Божии создания, ко всем был милосерд монастырь. От старцев Протата пришло в монастырь увещевательное послание прекратить обычай раздавания хлеба. Объяснялось это так: «Милостыня, даваемая тем, кии не желая труждатися, приимают образ проситалей и на сие посещение токмо надеются, бывает уже не токмо причиною вреда, но и бесславит имя самой добродетели, еще же и обитель лишает духовной пользы, понеже (так как) совершаема бывает яве и напоказ, чесого не подобает творити мужам духовным, по слову Божию и святым отцам».
Духовный собор старцев обители решил повиноваться Протату, но рассудил в последний раз обычай раздачи милости сотворить, «дабы не опечалить ничтоже ведающих сиромонахов». «О, – восклицает автор Слова в день Праздника Светописанного Образа, – воистинну велика есть сия добродетель рассуждения!» Ведь именно в этот день и произошло чудо, давшее основание для Праздника Светописанного Образа Божьей Матери. Вновь обратимся к Слову: «Егда же раздаяшеся последний раз милостыня по сему обычаю, нецыи от пришедших начаша скорбети, инии же зело печалитися. Схимонах же Гавриил сотвори памятования ради фотографию, еже с греческого светописание глаголется. И, о чудесе! Проявлена егда бысть оная, узреша вси смиренный Образ Матери Божией, подходящей кротко со всеми братиями и приемлющей укрух хлеба…
О, велие чудо! Неба и земли Владычица, немощь человеческую зря, яко милостивая Мати посреди братий незримо является, и во едино мгновение скорбь упраздняет и смущение исправляет, дарует братолюбное рассуждение и водворяет боголюбезное единодушие, всех возводящи к Божественному славословию и хвалению.
По сему веруем, яко Мати Божия велию милость и благодать подаде обители русской чудесем сим. Обаче не токмо сие место им просветися, но и вся церковь Христова обогатися, обретшее зде чудный сей Образ, иже Светописанный глаголется. Вся чудеса, ихже Богомати во священном жребии Своем содея, не ему единому то сотвори, но всей церкви на пользу. Тако чудо пред иконою.
Достойно есть: аще оный гимн перве зде воспется, обаче послежде во всю вселенную истече, яко даже и самые малые дети со услаждением с радостию велиею оный изо уст воспевают. Тако убо и икона Богоматере Скоропослушница: аще и прославися во обители Дохиарской, обаче всему миру даровася… Такожде и зде: аще и явися чудный сей и доселе невижанный Образ во Священной Русской обители, обаче все исполнение церковное украси…
Восхвалим убо, братие, преблагословенную нашу Владычицу, горы сея Игумению за таковыя дивныя чудеса Ея промысла, купно же ублажим преподобныя и рассудительнейшия отцы наши, им же и мы подражающее, угодники Божией Матери быти да сподобимся».
Что можно добавить к сим дивным, высокоторжественным и одновременно очень простым словам о Светописанном Образе Божией Матери? Только то, что празднование Его происходит вскоре после Успенского поста, в день 21 августа, 3 сентября нового стиля.«Надеющиеся на тебя, да не погибнем!»
«Паки и паки миром Господу помолимся». Паки и паки вспомним молитву афонскую. Не передать ее слабыми словами. Но в памяти души и сердца она. Ночь в мире, а здесь по желтым каменным плитам монастырского двора идут в храм монахи, послушники, паломники. За сотни лет миллионы и миллионы подошв полировали эти плиты. И сапоги, и ботинки, и калоши, и тапочки, и лапоточки, и кеды, и кроссовки, и просто босые, закаленные афонскими тропами, ступни.
В храме почти нет света, только около певчих, у тетрадей с текстами и нотами зажжены свечи, да у икон мерцают слабые точечки желтых лампадных огоньков. Начинается служба, начинает, как говорят монахи, разогреваться сердце. Прибавляется света, уже возгораются свечи, уже благоухает в пределах храма ладанный запах, и молитвы наши восходят, по выражению библейскому, «яко дым кадильный» к Престолу Царя Небесного. Перед молитвами мы все проходим тихой поступью около святых мощей и чудотворных икон и прикладываемся к ним. И молимся, молимся, и надеемся быть услышанными. За Отечество наше многострадальное, за родных и близких, за живых и ушедших, ожидающих нас, за все пределы Божьего мира, молишься за себя, так много нагрешившего и страшащегося Божия гнева, подставляешь под елеопомазание свой вроде бы умный, но совершенно глупый пред Господом лоб, отходишь на свое место и замечаешь, что пред иконами прибавилось свечей, и добавляешь свои, и вслушиваешься в возгласы диакона и слова священника, и пение хора, и только одно говоришь себе: слаба моя молитва, грешен я, и за что мне такое счастье, что стою вместе с монахами на афонской молитве?
Ночь ли, день ли, утро ли или вечер на белом свете, что с того? Иконы, фрески оживают, они здесь, эти святые, страдальцы и мученики, они, отринувшие житейское время и, по примеру Господа, кровью своей соединившие грешную землю с безгрешным Христом. «Надеющиеся на Тебя, да не погибнем!» Здесь иначе слышатся знакомые слова из Апостольского послания: «Были побиваемы камнями, перепиливаемы, подвергаемы пытке, умирали от меча, скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления. Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли» (Евр. 11, 37–38). Добавим: и сжигаемы заживо, и потоплямы.
На молитве вместе с нами и все ранее жившие здесь насельники. Помню, как рассказывали о недавно опочившем монахе: «Мы днем его похоронили, а вечером он на службе с нами стоял».
Только опыт, только присутствие на службе, только моление, моление до боли в ступнях, в пояснице, до какого-то желанного отрешения от всего, забвение себя, переваливание части своей тяжести на подлокотники стасидии, растворение еще недавно разбросанных мыслей в единой со всеми молитве, только такое, может быть, собирание себя хотя бы на малое время приезда на Святую Гору дает представление о монашеской молитве. Здесь мы – в центре вселенской молитвы ко Господу.
Здесь постигаешь афонскую истину, что Гора Афон – это не место жительства, а путь. Путь к Господу. Путь, пролегающий через всю земную жизнь. Здесь не только исчисление часов другое, но и само время – оно как пространство.
Идешь после службы на кратенький отдых, идешь совершенно счастливым, что выстоял, что помог общей молитве, приходишь в келью, зажигаешь трогательную, заправленную оливковым маслом лампаду, ложишься на жесткую постель, блаженно вытягивашься и… слышишь молитвенный шум набегающих на берег волн. Шум этот настолько одушевленный, что не хочется спать, а хочется озвучивать человеческими словами взывания морской стихии к Богу.
Скоро, совсем скоро зазвенит колокольчик и ударит колокол.Афонские старцы о молитве
Старец ПАИСИЙ: «Когда человек духовно здоров и удаляется от людей, чтобы больше помочь людям своею молитвою, тогда всех людей он видит святыми и только самого себя – грешным».
«Молитва – это кислород, совершенно необходимый для души. Она не должна считаться обузой. Чтобы молитва была услышана Богом, она должна исходить из сердца со смирением… Молитва не от сердца не приносит никакой пользы».
«Хочешь, чтобы твоя молитва стала сердечной и приятной Богу? Сделай боль ближнего своей собственной болью».
Старец АНФИМ: «Молитва – это не утомительный труд. Это внутренняя деятельность. Это теплое умиление души. Однако молитва нуждается в посте и бдении. Пост иссушает страсти, а бдение их умерщвляет».
Старец ИОСИФ ИСИХАСТ: «Когда ум получит молитву, и человек почувствует радость, тогда молитва будет совершаться внутри него непрерывно, без его собственного усилия. Будет ли он есть или идти, спать или просыпаться, внутри него будет твориться молитва, будет мир и радость… По долгом времени действия молитвы внутри человека рождается рай. Человек освобождается от страстей и становится другим человеком… Неописуемы блага молитвы».
«Молитва без внимания и трезвения – это потеря времени и напрасный труд… Никто не может подняться горе, если не презрит дольнее. Часто мы молимся, а ум наш слоняется и здесь и там, где ему нравится, и в том, что по привычке его привлекает. Поэтому нужно усилие, чтобы собраться и внимать словам молитвы».
Архимандрит ЭМИЛИАН: «… монах жив только в молитве. По дивному слову святого Григория Синаита, молитва – это пламень радости, благоухающий свет, апостольское вещание, благовестие Господа, полнота сердца, познание Бога, радование и веселие души, милость Божия, луч умного Солнца Христа. Молитва – это Бог, творящий все во всем.
Веками Церковь, с одной стороны, в молитве беседует с Богом, с другой – молитвою одушевляет своих чад».
Старец АМФИЛОХИЙ: «Когда я сижу на высокой скале молитвы, тогда никакие волны не могут меня достать. Но они меня окатывают, когда я нахожусь низко. Умная молитва овладевает человеком, пленяет его и освящает… В начале молитвы чувствуешь радость, потом сладость, и в конце, как плод, приходят слезы, ибо чувствуешь присутствие Иисуса. Молитва делает человека ребенком. Она возвращает его к той простоте и невинности, которую имел Адам в раю прежде падения. Молитвою человек приобретает благословенное и святое бесстрастие. Молитвою освящается то место, на котором сидишь, и то дело, которое делаешь… Молитвою исправляются намерения людей, даются храбрость, вера и терпение в жизни».
«Когда вы возделаете молитву, тогда вам не будут страшны ветры искушений. Они потеряют силу и не смогут ничем повредить».
Старец ПОРФИРИЙ: «Не молись, чтобы Бог взял от тебя различные болезни, но умиротворяйся умной молитвой, храня терпение. Так ты получишь много пользы».
«Знаешь ли ты, сколь великим даром является то, что Бог дал нам право говорить с Ним во всякое время, в любую секунду и на всяком месте, где бы мы ни находились? Он нас слышит всегда. Это самая великая для нас честь. Поэтому мы должны всегда любить Бога».
«Молитва – это источник силы. Мученики испытывали сильную боль во время мучений. Так бы страдал и обычный человек, с той разницей, что мученики постоянной молитвою были соединены со Христом и получали силу, превосходившую их боль, и таким образом достигали победы».
Старец СИЛУАН: «Мир стоит молитвою, а когда ослабнет молитва, тогда мир погибнет».
«Кушать столько, чтобы после принятия пищи хотелось молиться».
Старец ИОИЛЬ: «Когда идешь на молитву, вспомни свои страсти, слабости, ту легкость, с которой ты убегаешь от Бога и падаешь, вспомни, что Христос может удержать тебя от падения… Преклоняй колена и говори: “Держи меня Христе мой, чтобы я не удалился от Тебя”».
Прочтем пред иконами и помолимся за монахов:
Иже в телеси безплотнии и Божии во истину человецы, Афон весь освятивши столпы Горы огненнии, стоящии с любовию и радостию пред Богоматерию Пречистою, яко созерцатели в Божественном видении, честнии отцы наши, да восхвалятся» (Стихира на Великой вечерни).
«Придите вси сонмы монашествующих, тмочисленное воинство Давида, предводимое тысящами добродетелей, – сущих на Афоне отцов восхвалим, преподобных и иерархов, преподобномучеников и священномучеников, и всех вкупе, ихже имена ведомы и неведомы. Они бо во истину делы и словесы и мнообразным и равноангельским житием и благодатными дарами Божиими, показашеся святи, и Горе нарицание Святое даша, их же и гробы Бог чудесами и благоуханием и миром прослави. И ныне они, предстояше пред лицем прославившего их Христа, молятся непрестанно о нас, с любовию совершающих светлое их празднество» (На малой вечерни).
Кондак:
Отцов, соделавших Святую Гору небом, и показавшим в ней житие ангельское проходити, и множество монахов в ней собравших, восхвалим вси, взывающее к ним: от всякия нужды и навета избавите нас, множество преподобных, Афонская похвало!
Икос:
Коль добро есть совокупление ваше, отцы богомудрии! Коль красен и сладок общий сей ваш праздник, в нем же вси в Горе сей просиявши святи именуемые вкупе и неименуемии, общее благохваление, яко по духу братия, приемлете яко миро. Подобаше бо всяко во едином месте Господеви угодившим и во един день спраздноватися. Сего ради и мы, сущии во Афоне пустынножители и общежители, во едино сошедшееся, по долгу вас ублажаем: новии древних, сыны отцов, грешнии святых, согласно взывающих: место сие, еже во обитание себе избрасте, сохраняйте от всякаго зла, множество преподобных, Афонская похвало!
И закончим, по примеру древних писателей, обращением к «чтущим сию книгу»:
«Молю вас, что будет погрешено, духом кротости исправляйте, и нас, в сем трудившихся, благословите, а не кляните., понеже не ангел писал, но рука грешна и бренна».Дорогами православной Греции
Это не послесловие, а новая глава о Святой Горе. Тогда, после пятого ее посещения, уже с фотографом Анатолием Заболоцким, книга была написана, в рукописи прочитана и на Святой Горе, и в Отделе внешних церковных связей и благословлена к изданию. Были и замечания, как без них, но к моей чести не по стилю, не по фактам. Они касались взаимоотношений с греческой стороной, также и случая «семейной» стычки с малороссами в начале XIX века. То и другое, надеюсь, без ущерба для книги, пришлось снять. Книга вышла, известие о ее выходе было в нескольких изданиях, но она… стала недоступна. Интерес к Афону огромен, книгу спрашивали, но автор нынче бесправен, и не я командовал ее судьбой. Тираж наши благодетели-заказчики увезли на Афон. В общем-то, это и правильно, но хорошо было б издать ее и для России. Что мы и делаем сейчас, благодаря новым благочестивым благотворителям.
По благословению священноначалия благочестивые благотворители, рабы Божий Александр Борисович, Димитрий Гаврильевич, Николай Николаевич, Валерий Михайлович, заказали большую по размеру икону «Всех святых, в Земле Российской просиявших».
Затем в почетном и молитвенном сопровождении священников: отцов Геннадия, Георгия, Евгения, Петра, Сергия – привезли ее в дар Афонской Святой горе. Икона была доставлена в скит Ксилургу, посвященный Пресвятой Богородице.
Почему в Ксилургу? Именно здесь было первое поселение русских монахов на Афоне. А скоро исполняется 1000-летие со времени начала этого пребывания. Название Ксилургу в переводе с греческого означает «древоделы». Это объяснимо: русские, приходящие из лесов матушки-Руси, были искусными древоделами, плотниками, столярами. Много иконостасов в храмах Святой горы сработаны русскими умельцами.
Здесь самый древний из сохранившихся православных храмов. Здесь кажется – рядом с тобою стоят все те, чьи останки сохранились в скитской костнице.
Но надо рассказать все по порядку.
В 4.00 утра собрались в Домодедово. Были уже там и иконы – в огромных, из толстой фанеры, футлярах. Одна, «Всех святых», – в дар; вторую – образ святителя Николая Зарайского-Корсунского – везли, чтобы приложить к святыням Афона и повезти дальше, в Корфу, и даже в Бари, в Италию, к мощам самого святого.
Поделиться книгой: