Мужняя жена

А теперь, когда Повель понял, что кончина отца близка, он еще более рьяно станет заботиться об этом. Ведь теперь ему самому предстоит приумножать богатство семьи и блюсти ее доброе имя.

Он сказал жене, что отец зовет его к себе. Если он отправится в путь в следующую субботу, то сможет пробыть в Юдере все воскресенье.

Мэрит кинуло в жар. Ноги у нее подкосились, и ей пришлось ухватиться за притолоку, чтобы не упасть. Повель спросил, уж не захворала ли она. Да нет, ничего, просто у нее иной раз в глазах темнеет и голова кружится.

Повель испытующе посмотрел на нее, словно догадался о чем-то. И он тоже полагает, что это ничего. Только теперь ей надобно поберечь себя, не надрываться, ничего тяжелого не поднимать. Пускай всю трудную работу служанка делает.

Отец Повеля, может, лежит при последнем издыхании, а она, негодная, радуется этому. От радости-то ведь у нее и закружилась голова и в глазах потемнело. Но обрадовалась она не тому, что человек умирает, а тому, что Повель уедет со двора в субботу. Для нее это весть не о смерти, а о жизни — на двое суток останется она одна…

Из-за этого у нее так стеснило грудь, что сердце чуть не выскочило. Сладкая надежда, таившаяся для нее в этой вести, отшибла у нее память, и она позабыла, что весть была о тяжкой болезни свекра. Повель едет со двора… Хокан… Хокан…

Вот до чего она дошла. Еще прошлым летом юная невеста, она теперь готова впустить в дом другого мужчину, как только муж ступит за порог.

Куда подевались сумерки?

А ведь всего несколько дней назад она не была такая. Что же это сталось с ней?

Плотское желание больше не борется в ее душе со страхом. Страха как не бывало. Ведь Хокан сказал, что бояться ей нечего. Все, что слышала она о блуде, о геенне огненной, не пугает больше, потому что ее это не касается. Все, что ей внушали о грехе и вечной погибели, она выкинет вон из головы. Все это лишь слова, прочитанные и услышанные, и речь в них не про нее. Она-то не собирается грешить, так какое ей дело до этих слов? Хокан не причинит ей зла. Он не раз это повторял. Чего же бояться? Она позовет Хокана, потому что ей без него жизнь не в жизнь. Сегодня вечером она шепнет ему словечко. Он теперь снова сам приходит за молоком вместо Элин. Она скажет: «В субботу Повель едет со двора! Приходи к окну, как стемнеет. Как стемнеет, слышишь?..»

Но ничего непоправимого не должно случиться. Хокан твердо обещал, что она сама будет решать, чему быть меж ними, а чему не быть. Он не тронет ее без ее согласия. А уж этого ему долго придется дожидаться. Надо будет только поостеречься и держаться подальше от его губ, которые ее всякой воли лишают. Нет, ничего не случится между ними, потому что случись такое — и чести уже не воротить.

У них все будет по-доброму. Он придет, и они посидят рядышком в темноте часок-другой. Может, он возьмет ее за руку, а может, они сядут потеснее друг к дружке, чтобы говорить шепотом. Но этим все и кончится. Она ему так напрямик и скажет, когда он придет. Он послушается ее, потому что не захочет сделать из нее потаскуху. И всего-то ей надо побыть с ним часок, и это внесет покой в ее душу на много дней. А когда она успокоится, он уйдет. Уйдет, оставив ее нетронутой.

Вот так все будет.

Хорошо, что между спальней и каморкой служанки есть еще горница. А у Туры сон крепок. Хорошо и то, что перед окном спальни растут развесистые яблони. Оттуда он и может прийти. Под тенью яблоневых веток можно незаметно пробраться к окну. Этак будет всего лучше. Никто ничего не увидит и не услышит.

И как только у нее духу хватает обманывать Повеля? Муж за порог, а она тут же пускает в дом другого мужчину. До сих пор ей еще не приходилось ничего таить от него. Но он уезжает, бросает ее одну. Не след бы ему этого делать!

Вдруг ей понадобится его помощь, а его не случится тут. И во сне, когда она звала его, он не шел. Ни во сне, ни наяву нет от него помощи. И какая удача для них обоих, что ей не надо опасаться за свою честь. А ведь могло быть иначе. Оттого-то Повелю и не следовало бы покидать ее одну.

Он предает ее, уезжает из дому. Она не станет отвечать ему изменой, но, случись такое, пускай бы на себя и пенял!

Повель спрашивает: может, служанке лучше ночевать в спальне, пока он в отлучке? Не боязно ли спать одной? Может, ей поспокойнее будет, если они поночуют вдвоем? Его ведь две ночи не будет дома. Хотя лихих людей бояться теперь нечего. Правда, воров в округе довольно, но в светлые ночи они не решаются близко к деревне подходить.

Но Мэрит просит мужа не тревожиться понапрасну. У них ведь и ружье в сенях наготове стоит. Брат когда-то научил ее стрелять из него. Так что в случае чего она не сробеет. На том дело и кончилось. Но почему сегодня только четверг? Мэрит хочет поторопить время, которое вдруг застыло на месте, точно наперекор ей. Она придумывает себе все новую работу, садится подрубать простыни из своего холста, хотя это вовсе не к спеху. Она делает множество дел, с которыми можно было бы и обождать. А время — ни с места!

Четвергу конца не видно. И как раз теперь, когда хочется, чтобы время летело стрелой. Ну не досадно ли?

Дивно, что бог сотворил для людей дни разной длины. Он сотворил дни короче мига и дни долгие, как голодный год. И вот теперь он создал для Мэрит четверг, длинней которого у нее в жизни не было. Мало того, он дал ей еще пятницу и субботу, часы которых тоже улиткой ползут. Но зато придется господу создать и субботний вечер. И этот вечер будет наградой за все муки ожидания. Меньшим бог от нее не откупится. Придется ему сотворить этот вечер небывало дивным и сладостным.

Но вот наконец пришла суббота. Повель взбирается с камня в седло, и вскоре всадник с лошадью скрываются за поворотом косогора. Уехал все-таки. Мэрит опасалась, что он раздумает, задержится на день-другой. Но отцу его все хуже, и Повелю пришлось уехать.

…Как стемнеет, слышишь?

Но день еще не кончился. Мэрит выходит во двор и пытливо, с надеждой, вглядывается вдаль. Куда подевались сумерки? Отчего не приходят? Небось у бога и для этого вечера сумерки припасены? Отчего же их нет? Ведь было же с сотворения мира предназначено, чтобы сумерки наступили и в этот вечер?

Май уже на исходе, а в такую пору темнеть начинает поздно. Но об этом Мэрит не думает. В тревожном нетерпении вглядывается она вдаль. Сумерек все не видать, и она уходит в спальню дожидаться их. На душе у нее празднично. Точно такое же чувство испытывает она по воскресеньям, приближаясь к церкви. Стоит ей завидеть с ближнего холма высокую колокольню, как в душе у нее все встрепенется и ее охватывает ощущение праздника. Но пристало ли ей поминать церковь в такой вечер? Не венчаться же она собирается. Она уже венчалась летом, и тогда душа ее трепетала в ожидании чего-то необычного и праздничного. Она стояла перед алтарем…

Тогда она чувствовала то же, что и сейчас. И вдруг ей приходит в голову, что все это уже было с ней, и не однажды, а много раз. Много вечеров сидела она вот так же в ожидании. В этом нет для нее ничего нового. Она ждала долго, — до того, как стала невестой. Ждала и нынче зимой, когда сидела за прялкой и ткацким станом. Ждала много дней и вечеров и в этом году, и в прошлом, и в позапрошлом, и много-много лет назад. Ждала, быть может, как раз этих сумерек, которые все не приходят…

Куда подевались сумерки? Отчего не посылает их бог с небес на землю? В горнице еще совсем светло, и ей нет нужды зажигать огонь. Она бы могла вздуть лучину, но она и так видит, что у нее под руками. Впрочем, под руками у нее ничего нет, она сидит праздно. Надо бы заняться чем-нибудь, чтобы время поскорее шло. Можно взяться за шитье. Но все простыни уже подрублены. Не так-то просто придумать себе дело, когда ждешь сумерек, которые все не приходят. Может, сменить простыни на кровати? Там в углу стоит их с Повелем широкая супружеская кровать с пологом, которая занимает всю горницу. Можно постлать на нее чистые новые простыни. Когда нибудь надо же это сделать, так не все ли равно — сегодня или завтра? Просто чтобы дать работу рукам.

Управившись с этим делом, она снова тихо и спокойно сидит на лавке в спальне. Сидит молодая жена Повеля и ждет, не ложится спать. Она повременит немного. Только что пробили большие стоячие часы, оповестив о том, что час еще ранний. Но, может, на нее скоро нападет зевота, и тогда она, не мешкая, ляжет в постель. Все дела уже переделаны. Все двери на запоре, ставни тоже заперты. Если вор объявится в деревне, нелегко ему будет вломиться в дом. Но Повель сказал, что в такие светлые ночи воров опасаться нечего. А все-таки наперед ничего знать нельзя… К тому же вроде и стемнело уже на дворе…

Мэрит вскакивает в испуге. Кто-то царапается в ставень. Господи, кто бы это мог быть? Молодой женщине пристало быть пугливой, и сознание это так сильно в Мэрит, что она и впрямь пугается. Страх, однако, не мешает ей проворно подойти к окну и откинуть крюк. Тотчас же чувствует она, как холодный ветер обдувает ее горящие щеки. Видно, ветрено нынче вечером на дворе. Но это приятная прохлада, она остужает лицо.

И вдруг точно ветром вдувает в спальню человека. Он стоит перед ней, он поднимает ее, и ноги у нее отделяются от пола. Она чувствует на своем теле его крепкие руки. Но ум ее еще ясен, она все замечает. Избы стоят близко друг от друга, а ставень болтается на ветру и стучит… Окно… Окно… Закрой его, накинь крюк…

Но, удостоверившись, что окно заперто, она теряет власть над собой. Он налетел на нее как вихрь, и она сама отворила окно этому вихрю. Дрожь изнеможения охватывает ее. Она закрывает глаза, она едва дышит, ей тяжело даже поднять веки. Что он с нею сделал?

Жизнь, клокочущая в ее крови, теперь одна правит ею. Из груди ее вырывается жалобный стон:

— Делай со мной что хочешь!

* * *

И вот наступили сумерки, и Мэрит с Хоканом в глубокой тьме за пологом кровати, и тишина плотной стеной окружает их. Мэрит спешит поведать ему, чем она занималась до того, как он пришел. Чистыми, наглаженными простынями из сотканного ею холста устлала она постель. Из того самого холста, который он хотел спасти от воров. Это было в тот раз, когда она впервые поняла, что он значит для нее. Она и сама не знает, зачем постлала эти простыни. Может, потому, что они неотделимы от ее дум и надежд. Потому, видно, и поторопилась она подрубить их, что понимала, кого ей ждать. А сейчас они оба лежат на этих простынях. Она подвинулась ближе к нему, и смех, который давно уже копился в груди молодой женщины, вырвался наружу:

— Что скажешь на это?

А сама-то она что об этом думает? Обманщица!

Сколько раз за последнее время она вводила себя в обман? Хитрила, лукавила сама с собою. И добилась своего — Хокан пришел к ней. А теперь она хочет дать себе волю и ни о чем не думать. Бездонное, безбрежное спокойствие накатило на нее и накрыло с головой, точно мягкий пуховик. Ей кажется, что только теперь обрела она покой в собственном гнезде.

Но Хокан еще далек от покоя. Он ошеломлен тем, что с ним произошло. Все вышло так скоро, что он не успел опомниться. Он лежит в постели Мэрит, она прижимается к нему, она сказала, что он может делать с нею что хочет. А вдруг ему все это мерещится? Нет, он не смеет этому поверить и потому не решается прикасаться к ней. Может, он дотронется до нее, а она обернется бревном или корягой? Может, его дурачит лесовица? Она заманивает мужчин к себе, а когда хочешь обнять ее, превращается в высохшее дерево. Он сдержит себя, выждет время, он должен сперва убедиться, что это не наваждение. Не даст он ввести себя в обман.

Хокан растерян оттого, что слихпком долго ждал этого часа. Она долго была для него недосягаема, и теперь, когда она наконец стала ему доступна, он не решается тотчас взять ее. Он боится очнуться от наваждения одиноким и опустошенным. И потому он медлит.

Он выжидал и осторожно гладил ее. Вот она тут, лежит рядом с ним, обвивая его своей нежной, мягкой плотью. Он колеблется, но она остается все той же женщиной с теплым податливым телом. Она не исчезает, не превращается в дерево. Она не лесовица, которая становится сухой корягой, когда берешь ее в объятия. Она загорается у него под руками, кожа ее пылает там, где он прикасается к ней. Это женщина из плоти и крови. И она ждет. Это не наваждение, это явь. И он решается поверить в чудо.

Он ласкал ее. И под теплом его рук раскрылось ее лоно, тихо, покорно, готовое принять его. Оно ждало его. И тогда он взял ее. Он погрузился в мягкую теплую глубину и вознесся ввысь, к радости, от которой мутился его ум.

И она унеслась вместе с ним, разорвав путы, которые сковывали ее. Душа ее словно отделилась от тела. Еще ни разу в жизни не испытывала она ничего подобного. Ей казалось, что она взлетает все выше и выше, к неведомым вершинам. Это был упоительный полет, в котором как бы растворилось ее тело, выпустив душу на волю. Не было больше прежней Мэрит. Она сбросила с себя путы, и бурный ток крови увлек ее за собою на простор.

Из груди ее помимо воли вырвался крик, возвестивший о том, что свершилось во тьме спальни. Она кричала громко, сама не сознавая этого; кричала от наслаждения, сама не слыша своего крика. Голос ликующей крови звучал в нем.

Все было теперь иначе, так не похоже на то, что ей до сих пор довелось изведать. То ей хотелось умереть, то хотелось жить и лететь ввысь, а внутри нее клокотал смех, неудержимо рвавшийся из груди.

Невинной была до этого часа ее девичья душа, дремавшая в неведении. Теперь она окончательно пробудилась, дав волю ликующей радости. Чудо свершилось.

Простынями, которые еще прошлым летом были цветущим голубым льном, устлала она наконец свою свадебную постель. Потому что только теперь стала она мужней женой.

Вовек не стану каяться!

Бегут предательские часы, немилосердные часы, отнимающие вечность у человеческой радости. Но Хокан успевает поведать Мэрит обо всем, что накопилось у него в душе, пока он был один. Про это расскажу я ей, думал он, и про то, и про то. Чистой мукой было для него таить все в себе в то время, когда она была так близко. Он еще не встречал человека, которому ему так много надо было сказать. Он не понимал, откуда что бралось. Видно, это из-за нее он стал таким, это она побуждает его поведать ей все думы.

Перво-наперво он говорит ей, что хочет, чтобы она принадлежала только ему, и притом всю жизнь.

Потому что от правды никуда не денешься. Голая, неприкрытая правда, не щадя, напоминает о себе. Он лежит под чужим кровом, в чужой постели, с чужой женой. Что случилось, того не переиначишь, но больше такого быть не должно. Им надобно искать выход, так продолжаться не может.

И еще говорит он ей: он человек честный и совестливый и не хочет обманывать соседа. Не хочет он ходить к ней тайком. Они навеки связаны друг с другом, и не пристало им таиться от людей, точно злодеям каким. Сами-то они не считают себя злодеями? Стало быть, и вести себя они должны честно и открыто, а не пускаться в обман. И ни одного дня больше не потерпит он, чтобы она и другому была женой. Пускай знает это…

Мэрит все еще будто в тумане, и слова Хокана не доходят до нее. Так далеко она не загадывала, она думала только о том, чтобы Хокан пришел к ней. Что будет потом, она не представляла себе. Только бы он пришел и принес мир и покой ее душе — вот и все, что ей было нужно. Но она все же понимала, что сладкие утехи ее с Хоканом это что-то запретное и предаваться им надо втайне.

Что же он хочет, чтобы они сделали? Повинились во всем?

— Что ты задумал, Хокан?

— Уйти из деревни и тебя увести с собой.

— А куда мы пойдем?

— Дай срок, придумаем.

— Что с нами станется, Хокан?

Пораженная его словами о том, что он хочет убежать вместе с нею, она добавляет:

— Мы и тут могли бы остаться.

— Нет, тут нам оставаться никак нельзя.

Это-то и ей ясно. Если она уйдет к нему из дома Повеля, то тут в деревне им не жить. Закон на стороне Повеля, муж может с помощью ленсмана воротить ее обратно. А если он потребует для нее кары, то с ней поступят, как с беглой женой. Но пусть даже обойдется без этого, все равно они оба будут опозорены. Для односельчан она станет хуже прокаженной, никто в деревне больше не взглянет на нее приветливо. Нет, тут им не было бы житья, пришлось бы бежать отсюда.

Так что не это хотела сказать Мэрит. Она не хуже его понимает, что ей никак нельзя перейти к нему и жить в его доме, точно она распутная какая. Об этом она и не помышляла. Она хотела сказать, что останется в деревне, как жена Повеля.

— Куда же нам податься?

— Пойдешь, стало быть, со мной? — спросил он, приблизив рот к ее полураскрытым губам.

— Сперва скажи, куда?

— Боишься мне довериться?

— Что ж, так сразу встать и идти в чем есть?

— Шутки тут не ко времени.

— Так ведь некуда нам деваться!

И тогда Хокан открывает ей то, что замыслил уже давно. Он рассказывает ей об Ингеле Силаче, своем знаменитом предке, который не ведал страха ни перед мирской, ни перед духовной властью. Он хотел жить по-своему, а раз тут все было не по нем, то он ушел в лес вместе со своей женщиной. Он кормился дичью и жил в лесу до самой смерти. Так всегда поступали в старину люди, которые не могли оставаться в деревне. И он, Хокан, теперь такой же, как они. Оставаться в деревне он не может, потому что не хочет ни с кем делить свою суженую. Не так уж глубоко увяз он в земле и может кинуть ее когда угодно. Долг за усадьбу у него не выплачен, но даже если бы он и был полновластным хозяином своей земле, то и тогда ушел бы от нее без сердечной муки, потому что хочет жить на воле вместе с Мэрит. И так же, как когда-то Ингель Силач, намеревается Хокан уйти в лес и ее увести с собою. Они заберутся в самую глухомань, уйдут в северные леса, и там их никто не тронет. Тревожиться ей незачем, в лесу они не пропадут. Пойдет она с ним? Тогда им надо поскорей собираться в путь. Они должны уйти, пока Повель не вернулся из Юдера.

Мэрит слушает вне себя от удивления. Она и думать не могла, что Хокану такое в голову взбредет. И чем дольше она слушает его, тем больше убеждается, что все это несусветная блажь. Бежать из дому в чем стоишь! Тут, в жаркой тьме этой ночи, такие бредни еще могут прельстить, но безжалостного дневного света они не выдержат.

Она вспоминает поговорку, которую часто повторял ее отец: «Любо пускаться в пляс босиком, нет пляски легче, да ноги исколоть можно». Вот в такую пляску босиком и хочет сманить ее Хокан. Но ей придется отказать ему, не пойдет она на такое! Она сызмала привыкла к прочному и обеспеченному житью. Ей нужно знать наперед, что она будет есть и где приклонит голову ночью. А то, что так красно расписывает Хокан, ничего путного не сулит. Невесть что ее ждет, если она послушается его и убежит от мужа.

— В лес бежать? Что за блажная затея!

— В лесу человек живет вольно.

— Покуда его голод обратно в деревню не прогонит.

— Нужда нас заставляет, Мэрит!

— Вот уж нет. Мы что, убили кого или ограбили?

Он хотел сказать ей, что блуд тоже почитают тяжким преступлением, но прикусил язык. Нет, он пощадит ее слух, не выговорит этого слова. Она, видно, и не догадывается, что их вина карается постыдным наказанием: плетьми, острогом, а бывает, и плахой.

Теперь заговорила она. Она объявляет ему, что и слышать не хочет ни о каком бегстве. Что ж, они станут жить в лесу точно звери какие? Может, в старину и водилось так, но то было давно, небось, лет сто назад. А нынче что-то не слыхать, чтобы честные люди по лесам бегали. Лиходеи, те подаются в леса, чтобы их не схватили, но крестьянину и его жене, которые ничего худого не сделали, незачем обрекать себя на такое жалкое житье.

— И не говори ты мне больше про это, Хокан!

Но теперь ей ясно, что в душе у него нет покоя. Поэтому она должна изгнать из нее тревогу, убаюкать ее ласками.

И губы ее скользят по его лицу. Ее теплый нос тычется ему в щеку. Она ластится к нему, ждет его объятий. Она спрашивает: чего ему недостает? Может, она ему не по сердцу? Или мало ему того, что она тут, рядом с ним? Разве не должны они оба быть счастливы сверх меры? Зачем же бежать в лес? Худо ли им тут, в доме? Если они сумеют все держать втайне, то им и желать больше нечего. Сама она хочет только одного — чтобы счастье это вовек не кончалось.

— Неужто ты не рад?

Он чувствует то же, что и она, отвечает ей Хокан. И он рад без меры. Она по сердцу ему. Не ее вина в том, что на душе у него смутно. Но коли он останется тут, в деревне, то покоя ему не будет, его совесть замучит. Он не сможет в глаза Повелю глядеть. Оттого-то он и хочет, чтобы они скрылись от людей.

— И помни! Делить тебя я не стану ни с кем! Нипочем не стану!

Он уже говорил ей про это, и она это знает. Она хочет лишь, чтобы он понял, что она тут, рядом с ним, что деревня спит и им никакая беда не грозит. Между тем его не отпускает тревога, он прислушивается к стуку яблоневых веток о ставень. А когда начинает светать, он заговаривает о висящей на крюке шапке Повеля, которая видна ему через щель в пологе. Вид этой шапки, похоже, мучит его. Он говорит, что ему чудится лицо под этой шапкой, обращенное к лежащим на кровати с выражением угрозы и укоризны.

Что это еще за бредни? Мэрит ведь знает, что Повель теперь в Юдере, за три мили отсюда; она убеждена, что под шапкой нет никакой головы. Но Хокана нипочем не успокоить. А как хотелось бы ей перелить в него свой безбрежный покой!

И Мэрит, побуждая его к ласкам, прижимает груди к его телу. Он жадно стискивает их. Ему принадлежат теперь эти цветущие бугорки.

Он погружается в их мягкую плоть, как в дурманящее беспамятство, забывая о том, что требовал от нее, чтобы она ушла с ним из деревни. Он помнит только об одном: она его суженая. Если принадлежали когда-нибудь на свете друг другу двое людей, так это он и Мэрит.

Они засыпали, пробуждались, разжигали друг друга- ласками и пылали вместе. Так проходила эта ночь, полная любовного жара, и под конец Мэрит спросила слабым, истомленным голосом:

— Как думаешь, накажет нас бог за это?

Такого вопроса Хокан никогда себе не задавал. Его вера в божий суд и вечное проклятие была зыбкой и расплывчатой. Да и вообще семья его не отличалась набожностью. Один из его братьев был недавно обложен штрафом в пятьдесят далеров за то, что явился к святому причастию хмельной. Сам он никогда до такого святотатства не доходил, но в деревне про него говорили, что он пренебрегает словом божьим, потому что не был у исповеди уже пять лет.

И вот сейчас он слюбился с замужней, не страшась кары на том свете. Не хотел он верить, что они навлекли на себя божье проклятие только за то, что уступили неодолимому влечению плоти.

Но теперь тревога одолела Мэрит. То, что довелось ей изведать с Хоканом, было настолько не похоже на все пережитое прежде, что не могло быть дозволено смертным. Но, может, бог столь милосерден, что простит ей ее радость, хоть она и греховна? И зачем только бог сотворил грех таким сладостным? Что за влекущая сила таится в нем? Сделай господь грех мерзким и пакостным, она сумела бы остеречься его. Греху надо было бы походить на прокисшую зловонную пищу, которая уж за версту подает людям знак, чтобы они не прикасались к ней. Тогда никто не стал бы грешить…

Блуд — короткое слово, которое Мэрит слыхала и от людей и с церковной кафедры. Почему все то, что она изведала, зовется этим коротким словом? Видно, так придумал кто-нибудь из божьих пророков, Моисей или кто другой. А может, люди его придумали, Мэрит этого толком не знает…

Но она не может не задавать себе вопроса: накажет ли ее бог? Может, ей зачтется та борьба, которую она так долго вела с собой? Может, господь припомнит, что она недавно ходила в его храм, надеясь, что он поможет ей бороться с соблазном? Может, он за это смягчит свой гнев на нее?