Ветер Занскара

С Рындиным я познакомился летом. Он занимался переводами с английского, поставляя фирме «Оникс» детективы, которые Гладышев исправно печатал и очень выгодно продавал.

Рындин был узкоплечим, сутуловатым, с небольшим брюшком, вечно лохматым, небритым, хмурым. Мне казалось, он должен был носить очки — они просто напрашивались в виде неотъемлемой детали, но, как выяснилось, зрение у Рындина было нормальным. От него частенько попахивало спиртным, когда я встречал его в офисе Гладышева, а встречал я его не реже раза в неделю. Вообще-то основное время он проводил у Канунникова, изможденного плешивого мужчины неопределенного возраста, служившего в «Ониксе» редактором. Из кабинета Канунникова во время визитов Рындина обычно доносились громкие крики,   в   иной   тональности   они   не общались.

Вообще отношения Рындина с «Ониксом» поддерживались на грани скандала, а в конце августа он учинил в кабинете Гладышева то, что на казенном языке принято называть дебошем. Глуповатая Света, секретарша Гладышева, выбежала из приемной с испуганным выражением лица и позвала охранника-омоновца Володю, постоянно дежурившего у входа. Я как раз беседовал с Володей, ожидая, когда понадоблюсь Гладышеву.

—Там... шеф зовет. Надо... вывести Рындина — рывками выдавила из себя Света.

Когда мы с Володей вбежали в кабинет шефа, Рындин функционировал вовсю. Он обличал, срывал маски, уничтожал.

—Ты просто шакал, разъевшийся до размеров борова,— громко говорил он, выбрасывая в направлении внешне невозмутимого Гладышева, восседавшего на своем месте, указующий перст.— Зря возомнил ты себя благородным хищником. Это такое же проявление  паранойи,  как  и то,  что ты  считаешь себя писателем. Создатель низкопошибных детективов...

Тут жестикулирующий, мечущийся Рындин повернул голову в нашу с Володей сторону и осекся на мгновенье. Вслед за этим он опять обратился к Гладышеву:

—Экая ты все же дешевка! Опричников, видите ли кликнул, Ивана Грозного из себя корчишь, параноик. Ты — мелкий торговец в храме...

—Вы нехорошо выглядите, сэр. Вы просто смешно выглядите. Самое главное, что вы никому ничего не докажете.

Это сказал я. Если бы я произнес это по-русски, реакция Рындина была бы, что называется, нулевой. А тут он дернулся, услышав полу родной для него английский, быстро обернулся ко мне, даже протрезвел на несколько секунд.

—Что?! — ошарашенно спросил он.

—Я хочу сказать, что вам лучше покинуть этот кабинет сейчас.

Реакция Гладышева и Володи в общем-то от реакции Рындина не отличалась. Это означало, что до сих пор мне удавалось производить впечатление весьма недалекого парня. Но Гладышев недолго пребывал в состоянии изумления. Он вообще быстро ориентировался в любой ситуации, быстро принимал решения.

—           Коля,— обратился он ко мне,— проводи его...

«Проводи», наверное, означало не только за пределы кабинета или здания, во всяком случае, я для себя так решил. Взяв Рындина под худой, цыплячий какой-то локоть, я вывел его из роскошного гладышевского кабинета. Мы вместе прошли через приемную, провожаемые ошарашенно-любопытным взглядом Светы, потом по коридору, спустились по лестнице в холл на первом этаже. Рындин не сопротивлялся, его только иногда пошатывало из стороны в сторону.

—Вам лучше сейчас отправиться домой,— посоветовал я.

—Вы странный, необычный человек,— покачал головой Рындин.— Я всегда подозревал... Послушайте,— неожиданно тряхнул он седеющей нечёсаной копной,— поехали ко мне!

Нормальная реакция «поддавшего» человека, которому другой человек показался чем-то симпатичен — пригласить домой, потому как дома в подобных случаях всегда еще «остается».

Я прикинул ситуацию и согласился. Мы вышли на улицу, где я остановил «частника», Рындин заплетающимся языком назвал адрес. Оказалось, что он живет совсем недалеко от меня, только ближе к центру города. Когда приехали, он сразу потащил меня на кухню, извлек из шкафа непочатую бутылку коньяка.

—           Может быть, не надо? — вовсе не из соображений дипломатии спросил я.

—           Надо... как вас зовут? Ах, да, Коля... Надо, Коля! Послушайте, чего это вы работаете на Гладышева? Впрочем, сорри, вопрос бестактен и неуместен. Я же сам на него работал. Но теперь — все. Хватит горбиться, хватит своим мозгом питать его ненасытную утробу. Ох и живоглот! Знаете, я, вечный диссидент, начинаю жалеть, что гэкачеписты проиграли. Теперь такие, как Гладышев, рванут. Капитал, его препохабие, как выразился однажды эта дешевка Маяковский...

Тогда я пробыл у него недолго, не больше часа. Мне Рындин был малоинтересен, хотя я чувствовал, что отвязаться от него будет не просто, что он своим существованием как-то вплетен в мое существование — во всяком случае, на время... Месяца не прошло, как я вспомнил его. Да не просто вспомнил. В тот вечер я сидел в своей комнате перед раскрытой дверью на балкон, пытался опять полететь над бескрайней цепью заснеженных вершин, окунуться в золотисто-фиолетовое сияние. И мне почти удалось сделать это, как вдруг возникло видение: подъезд дома Рындина. И чувство сильной тревоги. Потом в моем сознании выстроился весь сегодняшний вечер, с четким соответствием каждой секунды определенному событию. Все начиналось с места и времени, в котором я находился сейчас — моя комната, балконная дверь, половина девятого. Я видел весь вечер, в деталях, но одновременно с вариациями типа: произойдет — не произойдет. И я выбрал вариант, при котором оказывался возле дома Рындина по улице Прямолинейной. Поэтому немедленно отправился к троллейбусной остановке — я чувствовал, что надо спешить.

Напротив этого дома был забор, отделявший двор от каких-то мастерских, У забора росли несколько кленов, дающих довольно густую тень. Отсюда, из-под фонарей, уж горевших, место под кленами казалось совершенно темным. Собравшись направиться в тень, я почувствовал там чье-то присутствие. Я уже знал, что Рындина поджидают, но теперь ощутил точно, откуда исходит угроза.

Я сделал вид, что ищу нужный подъезд, поэтому медленно прошел вдоль всего дома, приближаясь к подъездам и присматриваясь к табличкам с номерами квартир. Конечно же, мне нужен был четвертый подъезд, крайний. Потому что трое парней расположились в тени напротив второго подъезда. Да, от них исходило самое настоящее силовое поле угрозы. Постояв несколько минут в крайнем подъезде, я вышел из него и направился дальше, под арку дома, расположенного   перпендикулярно   дому Рындина.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять эти трое появились в конусе света, отбрасываемого фонарем. С противоположной от меня стороны к ним приближался мужчина. Они дожидались его? Ответом на мой вопрос стало падание подошедшего. Один из троих сделал подсечку — профессионально, но в то же время так, что стороннему наблюдателю могло показаться, будто он просто камешек отбросил со своего пути. Я не был сторонним наблюдателем и мне ничего не показалось. Я уже мчался, узнав в упавшем Рындина.

Один из троих, стоявший спиной ко мне, ударил его ногой. В следующее мгновенье я ударил его ребром ладони в то место, где шея соединяется с черепом, то есть по воображаемой линии, соединяющей мочки ушей. Удар, наносимый сюда, не влечет перелом шейных позвонков (последнее случается, если ударить сантиметра на два-три пониже), зато гарантирует потерю сознания как минимум на полминуты и сотрясение мозга средней тяжести. Этот боец исключением из правил не был, он рухнул на асфальт, как тюк мокрого белья.

Оставшиеся двое, надо отдать им должное, очень быстро сориентировались в изменившейся обстановке, а то, что их товарищ всерьез и надолго выключен из борьбы, их не смутило. Ребята были молодые, подвижные, скопом — если о двоих так можно сказать — не перли, а рассредоточились по обе стороны от меня, делая ложные выпады и замахи.

И мне, и им мешал восставший из праха Рындин, который бестолково прыгал, тыча кулаками в пространство — его обидчики успевали уворачиваться еще до того, как он успевал замахнуться. Рындина-то я и использовал, как прикрытие. Улучив момент, когда он бросился на одного из парней, а тот, схватив нападавшего за ворот куртки, просто шваркнул его об асфальт, я перепрыгнул через катившегося литератора и, сделав в воздухе разножку, залепил подъемом стопы в ухо молодому профессионалу, отчего тот прошелестел по твердой поверхности асфальта, словно сухой лист, гонимый осенним ветром.

Его напарник дрогнул, я это ощущал. На его месте я задал бы стрекача, чтобы выйти из боя с меньшими потерями. Он же предпочел сражаться, хотя и без прежнего напора. Я прыгнул в его направлении и, развернувшись в воздухе вокруг собственной оси, шарахнул его ногой по шее и ключице с такой силой, что у меня даже стопа заныла. Тут уж и третий террорист искушать судьбу не стал. После кувырка назад, который по законам физики он просто обязан был совершить после моего удара, молодой человек улепетнул достаточно быстрым спортивным шагом. Он мог, наверное, развить и большую скорость, но мой удар ощутимо нарушил его координацию.

Оставленные им соратники опасности больше не представляли, хотя Рындин и пытался догнать одного из них, того, что пал первым от удара по затылку. Я остановил его, тем более, что двое-трое про¬хожих уже наблюдали за нами с улицы, а еще несколько жильцов с балконов.

—Оставьте их в покое,— посоветовал я.— Инцидент исчерпан, они никогда вас уже не тронут, честное слово, я за них ручаюсь.

—Вы-то как здесь оказались? — проворчал Рындин.

—Да уж оказался...

—Эк вы лихо с ними разделались. Умеет Гладышев кадры подбирать.

—Не совсем,— возразил я.— Умелый подбор, кроме профессионализма, должен гарантировать еще и личную преданность.

—Не тривиально вы мыслите...— он внимательно взглянул на меня.

—Опять вас удивляет переразвитый для моих занятий мыслительный аппарат. В функции «гориллы» думать не входит — вы об этом сейчас подумали?

—Ничего я не подумал,— ворчливо возразил он.— Идемте лучше ко мне, а то торчим здесь, как...— Он не нашел подходящего сравнения, заменив его каким-то неопределенным жестом.— Идемте,— повторил Рындин, легонько подталкивая меня в спину ладонью.

—Мои сейчас в отпуске, в отъезде, посему я, как всякий соломенный вдовец и к тому же представитель богемы не мог не превратить свою квартиру в нечто среднее между свинарником и берлогой,— мрачно предупредил меня Рындин. Он был очень озабочен чем-то и абсолютно трезв.

—Кофе, немного коньяка и вот это черствое творение кулинарного искусства, которое когда-то называлось   пряником — предложил   мне Рындин.

—Вы не на шутку разозлили Гладышева, раз он решился на такие действия, кивнув в ответ на его предложение, сказал я. Он удивленно обернулся от плиты, держа в руке горящую спичку и забыв о ней до тех пор, пока не обжег пальцы.

—Вы связываете эти события с ним? — какая-то надежда на отрицательный ответ слышалась в его вопросе.

—А вы?

—Закономерное, конечно, предположение...— начал он.

—Никакое это не предположение.

—Тогда  что?   У   вас   есть   какие-то сведения?

—Сведения есть у вас. А я, можно сказать, случайно оказался в нужном месте в нужный момент. Гладышев настроен в отношении вас весьма решительно. Ведь обычно он предпочитает уклоняться от скандала.

—Да, задумчиво глядя на крышку кофейника, произнес Рындин.— А если скандал и случается, то он делает вид, что ничего не произошло. Последите за кофе, я вам сейчас кое-что принесу.

Вернулся он быстро, держа в руках несколько листков машинописного текста.— Вот,— сказал Рындин.— Этот материал уже в типографии. Сейчас, в данную минуту, может быть, набирается. Газета «Город» вам на глаза попадалась? Тираж порядочный — сто тысяч, сейчас это большая редкость. Ее главный редактор Гусев — мой давний знакомый. Порядочный мерзавец, конечно, но нос по ветру держать умеет. И эту статью взялся печатать из-за ее «жарености». Теперь модно изобличать «бывших», искать «деньги партии». А тут все присутствует.

Он подал листки мне. Если отбросить риторику и достаточную дозу демогогии, статья содержала материал поистине взрывной, даже по теперешним временам, когда мало чему приходилось удивляться. В ней шаг за шагом описывалась история создания фирмы «Оникс», рассказывалось о таких злоупотреблениях, которые, появись эта статья лет пять назад, наверняка имели бы следствием для ее героев несколько статей УК. Но я понимал и то, что раньше появление подобного материала санкционировалось высокими инстанциями и представляло собой один из последних пунктов плана по низвержению, по подготовке карьерной и гражданской гибели. А теперь газетные и журнальные публикации прежнего веса не имели.

—Хм,— сказал я, прочтя статью и пожимая плечами.— Фактов много, действующих лиц тоже хватает, да и должности у них вон какие — что прежде, что теперь. Они наверняка потребуют опровержения. Или конкретных доказательств. Для каждого случая.

—Нет, я все же в вас не ошибся,— Рындин пристально посмотрел на меня.— Вы гораздо умнее, чем пытались казаться.

Я пожал плечами. Мне безразлична была оценка Рындиным моих интеллектуальных способностей. В данный момент меня занимали иные вещи. Первая: почему Рындин так доверился мне. Вторая: как глубоко он влез в это дело сам и насколько захочет посвятить в него меня. Ведь показать статью, содержание которой через несколько часов станет достоянием такого количества читателей, особым доверием не может объясняться. Хотя то, что я сделал для него четверть часа назад, могло бы расположить Рындина к большему. И тут, словно угадав мои мысли относительно его расположения ко мне, Рындин заявил:

—Я могу хоть сейчас показать вам копии тех документов, которые упоминаются в статье. Это Договоры, которые стараются не демонстрировать широкому кругу лиц из-за их несоответствия законам. Это копии расписок, товарно-транспортных накладных, фальшивых ведомостей и вполне реальных платежных поручений на сумму до пятисот тысяч рублей. «Отмывались» деньги союзного ведомства и местного горкома партии. Господа партийцы вон как устроились — бывший завотделом горкома теперь коммерческий директор «Оникса», правая рука Гладышева, бывший первый секретарь райкома, в здании которого фирма Гладышева располагается, возглавил дочернее малое предприятие. Или вот еще факт — бывший дом отдыха, так называемые «обкомовские дачи». Вы помните шум, поднятый по их поводу во время забастовки два года назад?

—Помню,— ответил я.— Эти дачи были отданы под какой-то детский санаторий или нечто в этом роде.

—Были, да не все,— вскинулся Рындин.— У партии деньги были несчитанные, она могла эти дачи в порядке содержать, нынешние хозяева — нет. Короче, средств на содержание строений и всего прочего стало не хватать, вот «Оникс» без лишнего шума и откупил несколько, и еще надо разобраться, для чего он их откупил... Какой мелочью показались мне тогда эти дачи, несмотря на мое предчувствие чего-то большего, стоявшего за обычным воровством, хотя и широкомасштабным.

Статья в газете «Город» появилась на следующий день, как Рындин и предсказывал. Естественным было ожидание возражений, хотя бы просто звонков в редакцию газеты. И я напрямик спросил об этом Рындина, позвонив ему через пару дней после появления статьи.

—Пока ничего,— деловито ответил Рындин, но я объясняю это растерянностью во вражьем стане и необходимостью перегруппировки у них. Я объяснял это совсем другими причинами, но возражения свои не стал Рындину высказывать. Он начал борьбу с Гладышевым, ведомый скорее личной обидой, чем соображениями высокой морали или, тем более, заботой о всеобщей справедливости» Он наверняка не смог продумать всех возможных ходов, учесть все детали, в результате оглушительный выстрел на поверку оказался холостым.

Влезать во все хитросплетения борьбы Рындина с Гладышевым я совсем не хотел, это вообще противоречило моему образу жизни. Но... Предчувствия у меня были. Кое-что из построенной мной схемы начало сбываться. Так, например, Гладышев заявил мне на четвертый или пятый день после вечернего визита к Рындину:

—Тебе надо выйти на охрану киоска. Киосков у него было несколько, охраняли их по контракту омоновцы. Я не стал уточнять, разорвал ли он с ними контракт, не спросил, чем объясняется изменение моего статуса. Я все знал. "Те трое незадачливых молодых людей, что пытались избить Рындина, конечно, опознали меня, я ведь все время был на виду — то ли в офисе Гладышева, то ли выезжая с ним куда.

—Нет, на охрану киоска я не выйду,— просто ответил я.— И если у вас не будет особых возражений, я хотел бы забрать свою трудовую книжку из вашего...— я намеренно сделал паузу,— учреждения.

—Что ж,— Гладышев не выразил удивления,— нет проблем.

Обнаружив в почтовом ящике листок бумаги с напечатанным на машинке посланием: «Николай! Приходите сегодня вечером ко мне. Вы мне очень нужны. Рындин. 16.09.91», я сразу почувствовал, как на меня накатывает тревога. Под машинописным текстом была какая-то закорючка, очевидно, подпись Рындина. Но я его почерка не знал.

Почему он не позвонил мне? Я спросил мать, она сказала, что в мое отсутствие вообще никаких телефонных звонков не было, разве что в то время, когда она ненадолго уходила из дома. Рындин мог узнать мой адрес по номеру телефона, который знал, позвонив в справочную. Итак, я ему срочно понадобился, он звонит — допустим, в то время, когда моя мать отлучилась — телефон не отвечает. Тогда Рындин набирает номер справочной, узнает мой адрес, печатает на машинке записку, направляется ко мне, благо это сосем недалеко, дома у меня по-прежнему никого не : застает, но на этаж не поднимается, чтобы воткнуть записку в дверь, как это обычно делается, оставляет е: в почтовом ящике. Выстроенная мной цепочка с .бытии выглядела не совсем логично, мешало последнее звено. Если уж я ему так срочно понадобился, то Рындин наверняка оставил бы записку в двери.

Поэтому любой благоразумный человек на моем месте эту записку порвал бы, или вообще сжег. Но в общепринятом смысле слова я благоразумным не был. Поэтому спрятал записку в нагрудный карман куртки, сказал матери, что выйду прогуляться, и направился на улицу Прямолинейную.

К дому Рындина я подошел около девяти. Наползавший туман делал темный воздух словно осязаемым. Сыро, глухо, мрачно. Окна квартиры Рындина не светились. Все, как надо — то есть, все противоречило букве и духу записки, лежавшей в нагрудном кармане. Лифт вознес меня на пятый этаж. В кабине вместе со мной ехала низкая толстая женщина. Не знаю, что мешало ей громко и требовательно спросить: «Вы кто такой? Вы к кому?» — от нее просто исходили вибрации некоего властного любопытства. Я вышел, а она поехала на один из верхних этажей. Когда выходил, она чуть не прожгла мне спину взглядом. То-то она меня запомнила, зафиксировала.

Дверь квартиры Рындина оказалась не запертой на замок. А чтобы она не распахнулась, кто-то воткнул между нею и дверной коробкой сложенную вчетверо бумажку. Этот «кто-то» Рындиным не был, я это уже знал, чувствовал. Что ж, надо входить. Я придержал бумажку, чтобы она не вывалилась, и осторожно толкнул дверь. Дверь легко подалась, света нигде в квартире не было. Я нащупал выключатель, включил освещение в прихожей. Отпустил защелку замка, развернул бумажку. Никаких пометок. Вынул из кармана записку. Абсолютно одинаковые, стандартные «четвертушки».

Пройдя в раскрытую дверь гостиной, обнаружил Рындина лежащим на небольшом диванчике и попытался получше рассмотреть его. Спит? Пьян? Нет, он не спал и не был пьян. Его уже не существовало, здесь присутствовало только то, что называется телом Рындина.

В другой комнате, служившей Рындину спальней и кабинетом одновременно, я зажег свет и сразу увидел пишущую машинку. В ней был вставлен лист точно такой плотной желтоватой бумаги, как у записки, оказавшейся в моем почтовом ящике, и как у прокладки в двери квартиры.

Этот листок словно призывал — напечатай что-нибудь, сравни шрифт. Я мог бы и не делать этого, так как заранее был уверен, что записку, посланную мне, печатали на этой «Оптиме», принадлежащей Рындину. Но все же отстучал несколько слов и убедился, что предположения мои абсолютно верны. То есть, верны не только в той части, что записка напечатана здесь, но и в отношении того, что сделал это не Рындин.

Вынув листок из машинки, я сложил его и спрятал в карман, присоединив к двум предыдущим. Потом достал из кармана носовой платок и не спеша протер части машинки, которых касался руками. Незачем смущать и путать тех, кто будет здесь после меня. До меня все равно никаких отпечатков ни на клавишах, ни на ручке валика не существовало. Выключив свет в спальне, я опять вернулся в гостиную и зажег освещение там — я принял вызов.

Рындин лежал на спине. Не похоже, что смерть застала его во время сна. Во всяком случае он проснулся, умирая. Поза явно напряженная, пальцы рук сжаты, голова рядом с подушкой, подбородок задран кверху, открывает шею, свободную от... Кажется, это называется странгуляционной полосой. Если бы его удавили, полоса бы присутствовала. Ее не было.

Инфаркт, инсульт? Или тюкнули чем по шее, переломив позвонки? Я провел ладонью в сантиметре от поверхности головы и шеи Рындина, прислушался к своим ощущениям. Потом точно так же пронес ладонь над всем его телом, не прикасаясь. Смерть вошла через голову. Или шею. Я еще не настолько владел искусством определять подобные вещи, чтобы назвать точное место входа. Это будет названо инсультом, а может, сердечной недостаточностью. Картина никаких сомнений и подозрений у судебно-медицинских экспертов не вызовет.

Я набрал «ноль-два» на кнопках телефонного аппарата, стоявшего на столике неподалеку от дивана. «Служебный» мужской голос отозвался немедленно. Вспомнив номер дома и квартиры Рындина, я сообщил их дежурному и кратко обрисовал ситуацию. Да, буду оставаться здесь до приезда ваших сотрудников, зовут меня Горюнов Николай Семенович. Кем приходился Рындину? Просто знакомым. Потом я вызвал «скорую», с ними разговор длился дольше, но тоже обещали приехать.

Милиция появилась через двенадцать минут — молодой лейтенант, старшина неопределенного возраста, и мужчина в костюме-тройке, с короткой стрижкой и слегка одутловатым лицом. Из-за отворота его пиджака выглядывал пистолет в наплечной кобуре. Мужчина в штатском показал свое удостоверение оперуполномоченного уголовного розыска. Потом он записал, что мне тридцать один год, что я не судим, в данный момент служу охранником в «Ониксе». О своем увольнении оттуда я умолчал. Безработный, находящийся в чужой квартире рядом с трупом малознакомого человека — такой набор данных мог оказаться достаточным, чтобы из разряда свидетелей перейти в разряд подозреваемых, а потом, глядишь, и в разряд похуже. Я сообщил им свою «легенду»; Рындин-де позвонил мне и, извинившись за беспокойство, попросил приехать к нему, потому что плохо себя чувствует и боится оставаться один. Версия выглядела вполне убедительно: конечно, я не был близким другом покойного, зато жил ближе всех его знакомых. А в «скорую» он мог просто не успеть позвонить.

Домой я вернулся в половине двенадцатого ночи. Похоже, что меня скоро оставят в покое. Подозревается смерть от острой сердечной недостаточности или чего-то в этом роде. Так я, во всяком случае, понял из отрывистых фраз, которыми обменивались врач «скорой» и милицейский медик. Ну и пусть подозревают, их дело — написать заключение, пополнить статистику, вывести «процент». Я-то знал, что Рындина убили и понимал — как. Ни механических повреждений, ни капельки яда в крови в тканях, ни крохотной красной точки на вене, появляющейся, если убивают введением в нее нескольких кубиков воздуха.

Н-да, намерения у противной стороны серьезные, методы самые радикальные и изощренные. Но кто эта «противная сторона»? Кого так задел неудачник и скандалист Рындин? Фирму «Оникс» своей разоблачительной статьей? Так подобные разоблачения сейчас остроту свою потеряли. «Деньги партии?» Не так уж много этих денег в фирме Гладышева «отмылось» — не та сфера, не тот масштаб. «Компетентные органы»? Ерунда, для них любые статьи, даже самые отчаянные, не более, чем комариный укус. Да и намеки по поводу «органов» были у Рындина довольно туманные. Сам Гладышев? Для него слишком тонко. Но ведь «спец методы» были! Рындина переправили в лучший мир, резко прервав циркуляцию его жизненной энергии.

Через несколько дней меня вызвал следователь прокуратуры Ищенко. Мужчина в синем костюме и розовом галстуке задавал мне вопросы типа: для чего я ходил к Рындину, почему я пошел к нему в тот вечер, не был ли я с ним в неприязненных отношениях? Нетрудно было предвидеть, что его раздражала бы неопределенность в ответах, немотивированность моих поступков.

Поэтому я избрал роль активно сочувствующего. То есть, я как бы одновременно сочувствовал и следователю в его стремлении разобраться в этом деле до конца и Рындину — в его справедливой борьбе с Гладышевым. Я, как и покойный, был последним недоволен. Причина недовольства? Так ведь Гладышев — жмот, разве можно в наше время столько платить? Кому он мало платил? Всем, кто у него — точнее, на него — работал. Рындина он особенно обижал: гонорары вообще нищенские выплачивал. Откуда мне известно, что гонорары .были нищенскими? Рындин говорил. Конкретно мне говорил? А он всем говорил,  даже   в  газетной  статье   об  этом упомянул.

Чувствовалось, что я следователю стал неинтересен. А чем я мог его заинтересовать? Он не сомневался, что я знаю причину смерти, точнее, диагноз — инфаркт одновременно с инсультом... Об этом я узнал от жены Рындина, которую разыскали, вызвали из отпуска. Рындину, оказывается, было сорок девять лет. Выглядел он моложе, не- смотря на свой малоподвижный образ жизни и пристрастие к выпивке.

Но отсутствие интереса со стороны прокуратуры автоматически означает полное довольство сторон, поскольку  интерес этот специфический, имеющий последствием для подозреваемого большие неприятности, а для следователя прибавление хлопот и трудов. В данном случае следователь остался доволен моими ответами, а я — следователем, «попросившим» меня расписаться в протоколе допроса свидетеля. Затем меня отпустили и я мог забыть обо всем. Однако забывать мне не хотелось. Тем более, что с некоторых пор я ничего не забывал. Мог, например, вспомнить любое событие до мельчайших деталей. Рындинская рукопись, страница за страницей, строчка за строчкой, тоже исключения не составляла.

Итак, отключившись от всего того, что называется внешними раздражителями, я увидел перед собой те листки машинописного текста, которые мне давал прочесть Рындин у него на квартире. Потом я столь же внимательно «просмотрел» статью в газете. Правильно, не все из рукописи попало в газету. В редакции сняли бездоказательные обвинения или, во всяком случае, слабо аргументированные, например, о связях Гладышева с «органами». Однако зачем понадобилось изымать из статьи упоминание о дачах? Ведь, как утверждал Рындин, по этому факту все было доказано. Выбросили, потому что не влезало в номер? Возможно, очень даже возможно. А еще что «сократили»? Оказывается, исчез абзац о малом предприятии «Рица». Рындин писал, что функции «Рицы» расплывчаты, неопределенны (он называл ее деятельность «шаманством»), что она создана для сокрытия средств от налогов. Ну, в этом я не разбираюсь, в прелестях бухучета и налогообложения. Но криминала тут особого нет, сейчас все так делают. Допустим, появился «сигнал» о том, что в «Рице» фирма «Оникс» скрывает некие суммы от налогообложения. Представителю налоговой инспекции выделяется часть этих сумм, и опять восстанавливается ровное, безмятежное течение жизни. Так почему все-таки материал о «Рице» не попал в газету?

Сон давно перестал быть для меня тем, чем он является для подавляющего большинства людей. Да, мое тело полностью расслаблено, но сознание остается бдительным, хотя — вот парадокс! — мозг мой словно объят крепким сном. Иначе чем можно объяснить бодрость и свежесть при пробуждении? И свои давние успехи в фехтовании, и более поздние в ушу, я наверняка могу считать следствием того, что «прокручивал» приемы в уме, сначала бодрствуя, а потом находясь в состоянии так называемого «бдительного сна» (термин из заметки в одном американском журнале, попавшейся мне на глаза совсем недавно). Я сам придумывал противника: то левшу, то обладающего высоким прыжком, то в совершенстве владеющего техникой подсечек. Мне было очень трудно одолеть такого противника даже на десятый раз, но когда это наконец удавалось сделать, я замечал, что и в «нормальной» жизни чувствую себя более уверенно, что у меня прибавилось навыков в технике боя. Когда я прочел об этом феномене, то убедился, что пополнил армию изобретателей велосипедов, однако я шел своим путем, а это значит, что и в дальнейшем могу рассчитывать на себя, что мне дано до очень многого доходить самому.

А дошел я, с точки зрения обычного человека, до весьма впечатляющих результатов. Мне в спину можно неожиданно метнуть нож или топор — из любой позиции, под любым углом, с любой скоростью — и я, обернувшись, обязательно поймаю летящую смерть за рукоятку или топорище, не говоря уже о том, что смогу уклониться от любого предмета, за исключением пули. Я сгибаю пальцами стальную пластину толщиной в пять миллиметров, а медный пятак для меня все равно, что кусок мягкого пластилина. Я могу обходиться без пищи до сорока дней, выполняя при этом физическую работу любой интенсивности. Меня не побить в рукопашной схватке ни-какому противнику, потому что за несколько мгновений до начала любых его действий я знаю, какими они будут по направлению, скорости и силе, с точностью до миллиметра, до углового градуса, до доли секунды. Более того, в тот момент, когда противник начинает атаковать, его движения словно замедляются для меня, они как бы «растягиваются» по времени раза в три, поэтому совершенно неважно, будет врагов двое или шестеро.

Но, достигнув того, что на языке банальных понятий называется физическим совершенством, я понял, что сделал лишь один шаг вверх по склону горы, вершина которой скрыта за облаками. Я точно знаю, что до вершины не доберусь в этой своей жизни, существуя в облике человека. И знаю еще, что должен пройти свой земной путь до конца, ибо только здесь можно сделать очень много необходимых вещей, что называется, представлена уникальная возможность. К тому же сама эта жизнь, существование в облике человека вовсе не наскучило мне. Наоборот, здесь столько интересного и неповторимого!

Конец сентября и начало октября в наших краях великолепны. Волшебного цвета высокое небо, тихие вечера, запах прелых листьев и горьковатого дыма, печально-ласковый свет нежаркого солнца.

В один из таких погожих дней я решил прогуляться к тому месту, где размещалась загородная база малого предприятия «Рица». Рейсовый автобус довез меня до раз-вилки, потом он продолжил путь, свернув влево под указатель «село Коренное — 5 км», а я пошел прямо. Метров через пятьдесят! мне встретился еще один указатель на этот раз вправо: «поселок Дубки».

Может быть, когда-то здесь и росли дубки, но сейчас остался только невысокий кустарник. Справа от дороги, метров в двухстах от развилки тянулся ряд усадеб. Высокий сплошной забор, крыши двухэтажных коттеджей едва возвышались над ним. На территории внутри ограды густо растут березки, сосенки, елочки. Дубков по-прежнему не наблюдалось даже внутри. Значит, такая топонимика объясняется исторически — может, когда что и росло. С тыла к усадьбам прилегал длинный пруд. Ближний берег ухожен, посыпан чистым песочком, а на противоположном можно рассмотреть бетонные столбы с натянутой между ними колючей проволокой. Ясно, нечего здесь посторонним шляться.

Я остановился шагах в двадцати от ограды крайней усадьбы, и все краски осеннего дня поблекли для меня, отключенного от видимой части этого мира, погружавшегося в невидимую его часть, или, что то же самое, в неосознаваемую часть собственной психики. Через несколько минут я ощутил внутри себя ответ — по каким признакам надо искать интересующий меня дом. Вынырнув из транса, я медленно пошел по обочине шоссе вдоль бетонного забора высотой в полтора человеческого роста.

Забор тянулся на полкилометра, то есть, поселок состоял примерно из двух десятков усадеб. Пришлось пройти до самого его конца, чтобы почувствовать: здесь. Подойти к крайней усадьбе можно было с трех сторон. Но, спустившись вдоль глухой ограды вниз, к пруду, я обнаружил, что одна из сторон выпадает: пространство от края участка до воды было затянуто густой проволочной сеткой. Значит, господа из «Рицы» подход с тыла обезопасили дополнительно. Но они не сделали одной очень нужной, прямо-таки необходимой вещи: не завели собак. Да, я чувствовал, что собак здесь нет. Впрочем, если бы я и ошибался в своих ощущениях, то собаки давно выдали бы себя лаем или рычанием. Даже самые умные и осторожные из этих бестий рычат, учуяв человека.

Немного отойдя от забора и убедившись, что его верх не усеян битым стеклом и не утыкан стальными пиками, я разбежался и в долю секунды оказался на верху ограды — естественно, лежа, распластавшись по неширокому торцу бетонной плиты. И сразу заметил то, ради чего пришел сюда.

На веранде — поверх больших стекол в алюминиевых рамах стальная ажурная решетка — расположились в позе для медитации несколько мужчин. Перед ними стоит женщина в халате с высоким воротником и выделывает какие-то пассы. Я мгновенно соскользнул вниз по ту сторону ограды, предварительно успев отметить, что никто из присутствующих  на  веранде  не  обратил  на  меня внимания.

Внизу у забора оказалась грядка белых хризантем. Сразу вспомнился Басе:

Упала наземь,

Но неизбежно опять зацветет

Больная хризантема.

Нет, классическая поэзия не теряет своего очарования при любых обстоятельствах.